Оцените этот текст:


---------------------------------------------------------------
     © Ray Bradbury
     © Copyright Нора Галь, наследники перевод
     Текст из 1999 Электронной библиотеки Алексея Снежинского
---------------------------------------------------------------



     Больше всего на свете Леонард Мид  любил  выйти  в тишину, что туманным
ноябрьским вечером, часам к восьми, окутывает город, и --  руки в карманы --
шагать сквозь тишину по неровному асфальту тротуаров, стараясь  не наступить
на проросшую из трещин траву. Остановясь на  перекрестке, он  всматривался в
длинные  улицы,  озареннные  луной, и решал,  в  какую  сторону  пойти, -- а
впрочем, невелика разница: ведь  в этом мире, в лето  от Рождества  Христова
две тысячи пятьдесят третье,  он один или все равно что один;  и наконец  он
решался, выбирал  дорогу  и шагал, и перед ним, точно дым сигары, клубился в
морознном воздухе пар его дыхания.
     Иногда он шел так часами, отмеряя милю за милей, и возвращался только в
полночь. На ходу он оглядывал дома  и домики с  темными окнами  -- казалось,
идешь по  кладнбищу,  и  лишь  изредка, точно  светлячки,  мерцают за окнами
слабые, дрожащие отблески. Иное окно еще  не завешено  на ночь, и в  глубине
комнаты вдруг мелькнут на стене серые призраки; а другое окно еще не закрыли
-- и из здания, похожего на склеп, послышатся шорохи и шепот.
     Леонард  Мид останавливался,  склонял голову набок, и  прислушивался, и
смотрел, а потом неслышно шел дальше по  бугристому тротуару. Давно  уже он,
отправляясь на вечернюю  прогулку, предусмотрительно надевал туфли на мягкой
подошве: начни  он  стучать  каблуками,  в каждом квартале все собаки станут
встречать и провожать его яростнным лаем, и повсюду защелкают выключатели, и
замаячат  в  окнах  лица -- всю  улицу спугнет  он,  одинокий  путник, своей
прогулкой в ранний ноябрьский вечер.
     В  этот вечер  он направился  на запад --  там, невидимое, лежало море.
Такой был  славный  звонкий морозец,  даже пощипывало  нос, и  в груди будто
рождественская  елка  горела,  при каждом  вздохе  то  вспыхивали,  то гасли
холодные  огоньки,  и  колкие  ветки  покрывал незримый  снег. Приятно  было
слушать,  как шуршат под мягкими  подошвами  осеннние  листья,  и  тихонько,
неторопливо насвистывать сквозь зубы,  и порой,  подобрав  сухой  лист,  при
свете редких  фонанрей  всматриваться на ходу в узор тонких жилок, и вдыхать
горьковатый запах увядания.
     -- Эй, вы там, -- шептал он, проходя, каждому дому, -- что у вас  нынче
по четвертой программе, по седьмой, по девятой? Куда скачут  ковбои? А из-за
холма сейчас, конечно, подоспеет на выручку наша храбрая кавалерия?
     Улица тянулась  вдаль, безмолвная и  пустынная, лишь его тень скользила
по ней, словно  тень  ястреба  над  полями.  Если закрыть глаза и стоять  не
шевелясь,  почудится,  будто тебя занесло в  Аризону, в  самое сердце зимней
безжизнненной  равнины,  где не дохнет ветер  и на тысячи миль не  встретить
человеческого  жилья, и только  русла пересохших рек --  безлюдные  улицы --
окружают тебя в твоем одинончестве.
     -- А что теперь? -- спрашивал он у домов, бросив взгляд на ручные часы.
--  Половина  девятого?  Самое   время  для  дюжины  отборных  убийств?  Или
викторина?  Эстрадное обонзрение?  Или вверх  тормашками  валится  со  сцены
комик?
     Что это -- в доме, побеленном луной, кто-то негромко засмеялся? Леонард
Мид  помедлил  -- нет,  больше ни  звука, и  он  пошел дальше. Споткнулся --
тротуар тут особенно неровный. Асфальта совсем не видно, все заросло цветами
и травой.  Десять лет он бродит  вот  так, то среди дня,  то ночами, отшагал
тысячи миль, но еще ни разу ему не понвстречался ни один пешеход, ни разу.
     Он вышел  на тройной перекресток, здесь в  улицу влинвались  два шоссе,
пересекавшие город; сейчас  тут было тихо. Весь день по  обоим шоссе с ревом
мчались автонмобили, без передышки  работали бензоколонки,  машины жужжали и
гудели,  словно  тучи  огромных  жуков,  тесня  и обгоняя друг друга, фыркая
облаками выхлопных газов, и неслись, неслись каждая к своей далекой цели. Но
сейчас и  эти  магистрали тоже похожи на  русла рек, обнаженные засунхой, --
каменное ложе молча стынет в лунном сиянии.
     Он  свернул в переулок, пора было возвращаться. До дому оставался всего
лишь  квартал, как вдруг из-за угла  вылетела одинокая машина  и его ослепил
яркий сноп света.  Он замер, словно ночная бабочка в луче фонаря, потом, как
завороженный, двинулся на свет.
     Металлический голос приказал:
     -- Смирно! Ни с места! Ни шагу!
     Он остановился.
     -- Руки вверх!
     -- Но... -- начал он.
     -- Руки вверх! Будем стрелять!
     Ясное  дело -- полиция,  редкостный,  невероятный случай; ведь на  весь
город с  тремя  миллионами жителей  осталась  одна-единственная  полицейская
машина, не так ли?  Еще год назад, в 2052-м -- в  год выборов -- полицейские
силы  были сокращены, из трех машин осталась одна. Преступность все убывала;
полиция стала не нужна, только эта единственная машина все кружила и кружила
по пустынным улицам.
     -- Имя? -- негромким металлическим голосом спросила полицейская машина;
яркий свет фар слепил глаза, людей не разглядеть.
     -- Леонард Мид, -- ответил он.
     -- Громче!
     -- Леонард Мид!
     -- Род занятий?
     -- Пожалуй, меня следует назвать писателем.
     -- Без определенных  занятий, --  словно  про себя  сказала полицейская
машина.  Луч света упирался ему  в грудь, проннизывал  насквозь,  точно игла
жука в коллекции.
     -- Можно сказать и так, -- согласился Мид.
     Он  ничего не писал  уже  много  лет.  Журналы и книги никто больше  не
покупает. "Все теперь  замыкаются по вечерам в домах,  подобных склепам", --
подумал он,  прондолжая  недавнюю  игру воображения. Склепы тускло освенщает
отблеск телевизионных экранов, и люди сидят перед  экранами, точно мертвецы;
серые или разноцветные отсветы скользят по  их лицам, но никогда не задевают
душу.
     -- Без определенных  занятий, -- прошипел механический голос. -- Что вы
делаете на улице?
     -- Гуляю, -- сказал Леонард Мид.
     -- Гуляете?!
     -- Да, просто гуляю, -- честно повторил он, но кровь отхлынула от лица.
     -- Гуляете? Просто гуляете?
     -- Да, сэр.
     -- Где? Зачем?
     -- Дышу воздухом. И смотрю.
     -- Где живете?
     -- Южная сторона, Сент-Джеймс-стрит, одиннадцать.
     -- Но воздух есть и у вас  в  доме, мистер Мид? Кондинционная установка
есть?
     -- Да.
     -- А чтобы смотреть, есть телевизор?
     -- Нет.
     --  Нет?  --  Молчание,  только  что-то  потрескивает,  и  это  --  как
обвинение.
     -- Вы женаты, мистер Мид?
     -- Нет.
     -- Не женат, -- произнес жесткий голос за слепящей понлосой света.
     Луна  поднялась  уже  высоко  и  сияла среди звезд, дома стояли  серые,
молчаливые.
     -- Ни одна женщина на меня не польстилась, -- с улыбкой  сказал Леонард
Мид.
     -- Молчите, пока вас не спрашивают.
     Леонард Мид ждал, холодная ночь обступала его.
     -- Вы просто гуляли, мистер Мид?
     -- Да.
     -- Вы не объяснили, с какой целью.
     --  Я объяснил:  хотел  подышать воздухом,  поглядеть  вонкруг,  просто
пройтись.
     -- Часто вы этим занимаетесь?
     -- Каждый вечер, уже много лет.
     Полицейская машина  торчала  посреди улицы,  в  ее  радионглотке что-то
негромко гудело.
     -- Что ж, мистер Мид, -- сказала она.
     -- Это все? -- учтиво спросил Мид.
     -- Да, -- ответил голос. -- Сюда. --  Что-то  дохнуло, что-то щелкнуло.
Задняя дверца машины распахнулась. -- Влензайте.
     -- Погодите, ведь я ничего такого не сделал!
     -- Влезайте.
     -- Я протестую!
     -- Ми-стер Мид!
     И он  пошел  нетвердой походкой,  будто  вдруг  захмелел. Проходя  мимо
лобового стекла, заглянул внутрь. Так и знал: никого ни на переднем сиденье,
ни вообще в машине.
     -- Влезайте.
     Он взялся за  дверцу и заглянул -- заднее сиденье  понмещалось в черном
тесном ящике,  это  была  узкая  тюремная  камера, забранная решеткой. Пахло
сталью.  Едко   пахло  дезинфекцией;   все  отдавало   чрезмерной  чистотой,
жестконстью, металлом. Здесь не было ничего мягкого.
     --  Будь вы  женаты,  жена могла бы подтвердить ваше  алиби, --  сказал
железный голос. -- Но...
     -- Куда вы меня повезете?
     Машина словно засомневалась, послышалось слабое жужнжание и щелчок, как
будто  где-то  внутри  механизм-инфорнматор  выбросил  пробитую  отверстиями
карточку и подстанвил ее взгляду электрических глаз.
     --   В   Психиатрический   центр   по   исследованию    атавистинческих
наклонностей.
     Он  вошел  в  клетку. Дверь бесшумно захлопнулась.  Полинцейская машина
покатила по ночным улицам, освещая себе путь приглушенными огнями фар.
     Через минуту показался дом, он был один такой  на одной только улице во
всем этом  городе  темных  домов --  единнственный дом, где зажжены были все
электрические лампы и желтые  квадраты  окон празднично  и  жарко  горели  в
хонлодном сумраке ночи.
     -- Вот он, мой дом, -- сказал Леонард Мид.
     Никто ему не ответил.
     Машина мчалась  все дальше и  дальше по улицам --  по  каменным  руслам
пересохших рек, позади оставались пуснтынные  мостовые и пустынные тротуары,
и нигде в ледяной ноябрьской ночи больше ни звука, ни движения.


     2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского


Last-modified: Sun, 16 Sep 2001 15:07:06 GMT
Оцените этот текст: