ые фокусы, какие он выкидывал со своим дядей и другими людьми, пока ему не пошел четвертый год, - труд не легкий и не очень приятный. Примерно в это время он был отправлен с провожатым в школу по соседству, чтобы, по выражению его доброй матери, предохранить его от беды. Однако здесь он почти ни в чем не преуспевал, кроме проказ, которым предавался безнаказанно, потому что школьная учительница не осмеливалась досаждать богатой леди применением чересчур строгих мер к ее единственному ребенку. Впрочем, миссис Пикль была не настолько слепа и пристрастна, чтобы радоваться такой неуместной снисходительности. Пери был взят от этой вежливой учительницы и вверен руководству педагога, которому было приказано назначить такие наказания, какие мальчик, по его мнению, заслуживает. Этим правом он не преминул воспользоваться; его ученика регулярно секли два раза в день, и по прошествии восемнадцати месяцев, в течение коих Пери проходил этот курс дисциплины, педагог объявил, что это самое упрямое, тупое и своенравное существо, какое когда-либо попадало к нему на выучку; вместо того чтобы исправиться, он, казалось, ожесточился и укрепился в своих порочных наклонностях и утратил малейшее чувство страха, равно как и стыда. Его мать была крайне удручена такою тупостью, которую она считала унаследованной от отца и, стало быть, непреодолимой, несмотря на все усилия и заботу. Но коммодор радовался грубости его натуры и в особенности был доволен, когда, наведя справки, узнал, что Пери поколотил всех мальчиков в школе, - факт, на основании которого Траньон предвещал ему счастье и благополучие в дальнейшей его жизни, заявляя, что в его возрасте он сам был точь-в-точь таков. Ввиду того, что мальчик, которому шел седьмой год, столь преуспел под розгой своего беспощадного гувернера, миссис Пикль посоветовали отправить его в пансион неподалеку от Лондона, находившийся в ведении человека, славившегося своим успешным методом воспитания. Этому совету она последовала с сугубой готовностью, ибо в скором времени ждала второго ребенка и надеялась, что тот поможет ей забыть о досаде, какую вызвали в ней малообещающие таланты Пери, или по крайней мере потребует ее забот и тем самым поможет ей перенести разлуку с другим сыном. ГЛАВА XII Перигрина отдают в пансион. - Он обращает на себя внимание своими дарованиями и честолюбием Коммодор, узнав о ее решении, против которого ее супруг не посмел привести ни малейших возражений, так сильно заинтересовался судьбой своего любимца, что снарядил его на собственный счет и сам проводил его до места назначения, где внес вступительную плату и поручил его сугубым заботам и руководству помощника учителя, который, будучи ему рекомендован как способный и честный человек, получил вперед приличную мзду за свой труд. Это проявление щедрости надлежало считать благоразумным поступком; помощник был действительно человек ученый, добросовестный и здравомыслящий; и хотя он и вынужден был благодаря возмутительному капризу фортуны занимать должность младшего учителя, но единственно его способности и усердие создали школе такую высокую репутацию, какой ей никогда не могли бы доставить таланты его начальника. Он установил порядок строгий, но отнюдь не суровый, введя ряд правил, приспособленных к возрасту и пониманию всех школьников, и каждого нарушителя судили по справедливости его товарищи и подвергали каре согласно решению, вынесенному присяжными. Ни один мальчик не был наказан за непонятливость, но дух соревнования пробуждали своевременной похвалой и искусным сравнением и поддерживали раздачей маленьких наград, которые присуждались тем, кто обратил на себя внимание своим прилежанием, хорошим поведением или дарованиями. Приступив к воспитанию Пери, этот учитель - его фамилия была Дженингс, - следуя своему неизменному правилу, исследовал почву, то есть стал изучать его характер, чтобы действовать сообразно его наклонностям, которые были странно извращены по причине нелепого воспитания. Он обнаружил в нем упрямство и бесчувственность, которая развилась у ребенка постепенно за долгий период притупляющих наказаний; сначала на него ни малейшего впечатления не производили те похвалы, которые воодушевляли прочих школьников, и никакие упреки не могли пробудить честолюбие, погребенное, так сказать, в могиле позора. Поэтому учитель прибег к презрительному пренебрежению, с помощью которого старался излечить эту упрямую душу, предвидя, что если сохранились в нем какие-то семена чувства, такое обращение неизбежно приведет к их прорастанию. Его рассуждения оправдались на деле: мальчик в скором времени начал наблюдать; он заметил знаки отличия, которыми была вознаграждена добродетель, устыдился той презренной фигуры, какой являлся он среди своих товарищей, не только не искавших, но даже избегавших беседы с ним, и буквально стал чахнуть от сознания собственного ничтожества. Мистер Дженингс видел это и радовался его унижению, которое решил продлить, насколько было возможно, не подвергая опасности его здоровье. Ребенок потерял всякий интерес к играм, почувствовал отвращение к пище, стал задумчивым, искал уединения, и часто его заставали в слезах. Эти симптомы ясно указывали на пробуждение его чувств, к которым его наставник счел теперь своевременным обратиться, и вот мало-помалу он изменил свое отношение, перейдя от напускного равнодушия к заботливости и вниманию. Это вызвало благодетельную перемену в мальчике, глаза которого засверкали однажды от удовольствия, когда его учитель произнес с притворным удивлением такие слова: "Вот как, Пери! Вижу, что способности у тебя есть, когда ты считаешь нужным пользоваться ими!" Такие похвалы вызвали дух соревнования в его детской груди; он трудился с удивительным жаром, благодаря чему вскоре снял с себя обвинение в тупости и получил немало почетных серебряных пенни в награду за свое прилежание; его школьные товарищи добивались теперь его дружбы с тем же пылом, с каким уклонялись от нее ранее, и меньше чем через год со дня его приезда этот мнимый тупица славился своими блестящими способностями, научившись за такой короткий срок прекрасно читать по-английски, сделав большие успехи в письме, привыкнув бойко говорить по-французски и усвоив кое-какие начатки латыни. Помощник учителя не преминул послать отчет о его познаниях коммодору, который принял его с восторгом и тотчас сообщил радостную весть родителям. Мистер Гемэлиел Пикль, никогда не отличавшийся склонностью к бурным эмоциям, выслушал ее с флегматическим удовлетворением, которое почти не отразилось ни на лице его, ни в словах; да и мать ребенка не пришла в восторг и упоение, каких следовало бы ждать, когда она узнала, в какой мере таланты ее первенца превзошли самые пламенные ее надежды. Впрочем, она выразила свое удовольствие по поводу репутации Пери, но заметила, что в таких хвалебных отзывах истина всегда преувеличена школьными учителями ради их собственной выгоды, и притворилась удивленной, почему помощник учителя не придал своей похвале больше правдоподобия. Траньон был обижен ее равнодушием и недоверием и, почитая ее не в меру придирчивой, поклялся, что Дженингс сказал правду, ибо он, коммодор, предсказывал с самого начала, что мальчик прославит свой род. Но к тому времени миссис Пикль была осчастливлена рождением дочери, которую она произвела на свет месяцев за шесть до получения этого известия; и поскольку ее внимание и нежность были поглощены этим событием, хвалебный отзыв о Пери встретил прохладный прием. Охлаждение ее привязанности послужило на пользу его развитию, которое было бы задержано и, быть может, приостановлено пагубной снисходительностью и неуместным вмешательством, буде ее любовь сосредоточилась бы на нем как на единственном ребенке; но теперь, когда ее заботы обратились на другой объект, коему принадлежала по крайней мере половина ее любви, Пери был предоставлен руководству своего наставника, который воспитывал его по своей собственной системе, без всяких помех и препятствий. По правде сказать, его ума и предусмотрительности едва хватало на то, чтобы удерживать юного джентльмена в повиновении, ибо теперь, когда он вырвал у своих соперников пальму первенства в науке, честолюбие его возросло, и его охватило желание показать школе свою физическую силу. Прежде чем ему удалось осуществить этот замысел, бесчисленные бои разыгрывались с переменным успехом; окровавленный нос и жалобы ежедневно свидетельствовали против него, и его собственная физиономия носила багровые следы упорного соревнования. Но в конце концов он достиг цели; его противники были усмирены, его доблесть признана, и он добился лавров на войне, равно как и в науках. После такого триумфа он был опьянен успехом. Его гордость возрославместе с его могуществом, и, несмотря на усилия Дженингса, который применял все средства, какие мог изобрести, с целью побороть его распущенность, не угнетая его духа, он приобрел большую дозу наглости, которую всевозможные злоключения, случившиеся с ним впоследствии, едва могли укротить. Тем не менее природа наделила его добротой и великодушием, и хотя он стал деспотом в кругу своих товарищей, спокойствие его царствования поддерживалось скорее любовью, чем страхом подданных. В упоении властью он никогда не забывал о том почтительном благоговении, какое помощник учителя нашел способ ему внушить; но он отнюдь не питал такого же уважения к старшему учителю, старому безграмотному шарлатану-немцу, который прежде занимался удалением мозолей у знатных особ и продавал косметические притирания дамам, а также зубной порошок, жидкость для окраски волос, эликсиры, способствующие деторождению, и тинктуры, делающие дыхание ароматическим. Эти снадобья, распространяемые благодаря искусству раболепства, которое он постиг в совершенстве, снискали ему такое расположение у представителей высшего света, что он получил возможность открыть школу для двадцати пяти мальчиков из лучших семей, которых принимал на пансион, обязуясь обучать французскому языку и латыни, чтобы подготовить их в колледжи Вестминстера и Итона Покуда этот план был еще в зародыше, ему посчастливилось встретиться с Дженингсом, который за нищенское жалование в тридцать фунтов в год, каковое нужда заставила его принять, взял на себя все заботы о воспитании детей, разработал превосходную систему для этой цели и, благодаря своему усердию и познаниям, справился со всеми обязанностями, к полному удовлетворению заинтересованных лиц, которые, кстати сказать, никогда не интересовались его познаниями, но допускали, чтобы другой пожинал плоды его трудов и изобретательности. Кроме изрядного запаса скупости, невежества и тщеславия, начальник школы имел еще некоторые особенности, как, например, горб на спине и искривленные конечности, что как будто притягивало насмешливое внимание Перигрина, который, как ни был он молод, возмутился недостатком уважения с его стороны к младшему учителю, над которым тот, пользуясь случаем, иногда проявлял свою власть, дабы мальчики знали, кого почитать. Поэтому мистер Кипстик вызвал презрение и неприязнь этого предприимчивого ученика, который теперь, на десятом году жизни, был способен причинять ему множество огорчений. Он стал жертвой многих обидных шуток, придуманных Пиклем и его союзниками; в результате он начал подозревать мистера Дженингса, который, по его мнению, был виновником всех зол и разжигал дух мятежа в школе с целью завоевать себе независимость. Одержимый этим вздорным подозрением, лишеннымвсяких оснований, немец унизился до того, что начал тайком допрашивать мальчиков, из которых надеялся вытянуть очень важные разоблачения; но он обманулся в своих ожиданиях, а когда слух об этом гнусном приеме дошел до его помощника, тот отказался от своей должности. Рассчитывая принять в скором времени духовный сан, он покинул королевство, надеясь обосноваться в одной из наших американских колоний. Отъезд мистера Дженингса произвел великий переворот в делах Кипстика, которые с этого момента пошли худо, ибо у него не было ни авторитета, чтобы добиваться повиновения, ни благоразумия, чтобы поддерживать порядок среди школяров; по этой причине в школе утвердились анархия и хаос, а сам он упал в глазах родителей, которые смотрели на него как на человека, отжившего свой век, и брали детей из его школы. Перигрин, замечая, что с каждым днем лишается кого-нибудь из товарищей, стал досадовать на свое положение и решил, если возможно, освободиться из-под власти человека, которого он и ненавидел и презирал. С этой целью он принялся за работу и сочинил следующее послание, адресованное коммодору, которое было первым образчиком его творчества в эпистолярном стиле: "Уважаемый и возлюбленный дядя! В надежде, что вы находитесь в добром здоровье, это письмо должно уведомить вас, что мистер Дженингс ушел, а мистер Кипстик никогда не найдет ему равного. Школа уже почти распущена, и оставшиеся ученики каждый день разъезжаются; и я прошу вас со всею любовью взять также и меня, потому что я не могу больше подчиняться человеку, который есть невежда, плохо знает склонение слова "musa" и скорее похож на пугало, чем на школьного учителя; в надежде, что вы скоро пришлете за мной, свидетельствую свою любовь моей тетушке и почтение моим уважаемым родителям, испрашивая их благословения и вашего. И в настоящее время это все, уважаемый дядя, от вашего любящего и почтительного племянника и крестника и покорного слуги, который повинуется до самой смерти, Перигрина Пикля". Траньон был чрезвычайно обрадован получением этого письма, которое он считал одним из величайших достижений человеческого гения, и сообщил его содержание своей супруге, а для этой цели он потревожил ее в разгар благочестивых упражнений, послав за ней в ее спальню, куда она имела обыкновение очень часто удаляться. Она была раздосадована помехой и потому прочитала этот образчик рассудительности своего племянника отнюдь не с таким удовольствием, какое почувствовал сам коммодор; наоборот, после многих безуспешных усилий заговорить (ибо язык иногда отказывался ей служить), она заметила, что мальчик - дерзкий нахал и заслуживает сурового наказания за такое непочтительное отношение к старшим. Ее муж выступил на защиту своего крестника, доказывая с большим жаром, что Кипстик ему известен как негодный гнусный старый плут и что Пери обнаружил много здравого смысла и благоразумия, пожелав уйти из-под его начала; потому он заявил, что мальчик больше ни одной недели не проведет с этим сукиным сыном, и скрепил свою декларацию множеством проклятий. Миссис Траньон, изобразив на своей физиономии набожную скромность, попрекнула его за кощунственные выражения и осведомилась грозным тоном, намерен ли он когда-нибудь изменить такое грубое поведение. Раздраженный этим упреком, он отвечал с негодованием, что умеет держать себя не хуже, чем любая женщина, у которой есть голова на плечах, попросил ее не вмешиваться не в свое дело и, еще раз повторив проклятья, дал ей понять, что желает быть хозяином в своем собственном доме. Эта инсинуация подействовала на ее расположение духа, как действует трение на стеклянный шар; ее лицо разгорелось от возмущения, и из всех пор, казалось, вырывалось пламя. Она ответила стремительным потоком язвительнейших замечаний. Он проявил такое же бешенство в прерывистых намеках и бессвязной ругани. Она возразила ему с удвоенной яростью, и в заключение он рад был обратиться в бегство, посылая ей проклятья и бормоча какие-то слова касательно бутылки бренди, но, впрочем, позаботившись о том, чтобы они не коснулись ее слуха. Прямо из дому он отправился навестить миссис Пикль, которой сообщил о послании Перигрина, не скупясь на похвалы многообещающим способностям мальчика; и, видя, что его хвалебные речи встречают холодный прием, выразил желание, чтобы она позволила ему взять крестника на свое попечение. Эта леди, чья семья увеличилась теперь еще одним сыном, который, казалось, поглощал в настоящее время ее внимание, не видела Пери в течение четырех лет и по отношению к нему совершенно излечилась от болезни, известной под названием материнской любви; поэтому она согласилась на просьбу коммодора с большой готовностью и вежливо благодарила его за тот интерес, какой он всегда проявлял к благополучию ребенка. ГЛАВА XIII Коммодор берет Перигрина на свое попечение. - Мальчик приезжает в крепость. - Встречает странный прием у своей родной матери - Вступает в заговор с Хэтчуеем и Пайпсом и совершает несколько шаловливых проделок со своей теткой Получив это разрешение, Траньон в тот же день отправил лейтенанта в почтовой карете к Кипстику, откуда тот через два дня вернулся с нашим юным героем, который теперь, на одиннадцатом году жизни, превзошел ожидания всей своей семьи и отличался красотой и грацией. Крестный отец был в восторге отего приезда, словно он был плодом его собственного чрева. Он сердечно пожал ему руку, стал вертеть его во все стороны, осмотрел с головы до ног, предложил Хэтчуею обратить внимание, как он превосходно сложен, снова стиснул ему руку и сказал: - Черт бы тебя побрал, щенок! Думаю, что такой старый сукин сын, как я, не стоит для тебя и швартова. Ты забыл, как я, бывало, качал тебя на своем колене, когда ты был маленьким пострелом не больше боканца и проделывал сотни штук со мной, сжигал мои кисеты и подсыпал яду мне в ром. Ах, будь ты проклят, вижу, что ты умеешь хорошо скалить зубы; ручаюсь, что ты научился еще кое-чему, кроме письма и латинской тарабарщины! Даже Том Пайпс выразил необычайное удовольствие по случаю этого радостного события и, подойдя к Пери, протянул свою переднюю лапу и обратился к нему с таким приветствием: - Здорово, молодой хозяин! Я всем сердцем рад тебя видеть! По окончании этих любезностей его дядя заковылял к двери жениной комнаты, перед которой остановился, восклицая: - Здесь ваш родственник Пери; быть может, вы пожелаете выйти и сказать ему "добро пожаловать"? - Ах, боже мой, мистер Траньон, - промолвила она, - почему вы вечно меня терзаете, дерзко вторгаясь ко мне таким манером? - Я вас терзаю? - отозвался коммодор. - Тысяча чертей! Думаю, что верхняя оснастка у вас не в порядке; я пришел только уведомить вас, что здесь находится ваш племянник, которого вы не видели четыре долгих года, и будь я проклят, если среди его сверстников найдется во владениях короля кто-нибудь, равный ему по фигуре или отваге; он, видите ли, делает честь фамилии; но, лопни мои глаза, я больше ни слова об этом не скажу; если вам угодно - можете прийти, если не угодно - можете не беспокоиться. - Ну, так я не приду, - отвечала подруга его жизни, - потому что сейчас я занята более приятным делом. - Ого! Вот как? Я тоже так думаю! - крикнул коммодор, делая гримасы и изображая процесс глотания крепкого напитка. Затем, обращаясь к Хэтчуею, он сказал: - Пожалуйста, Джек, ступайте и испробуйте свое искусство над этим неповоротливым судном; если кто-нибудь может ее образумить, то, знаю, это сделаете вы. Лейтенант, послушно заняв пост у двери, стал убеждать ее такими словами: - Как! Вы не хотите выйти и поздороваться с маленьким Пери? У вас весело станет на сердце, когда вы увидите такого красивого мальчишку; уверяю вас, он вылитый ваш портрет, словно вы его изо рта выплюнули, как говорит пословица; не правда ли, вы окажете внимание вашему родственнику? На это увещание она ответила кротким тоном: - Дорогой мистер Хэтчуей, вы всегда меня дразните таким манером; право же, никто не может обвинить меня в черствости или отсутствии родственных чувств. С этими словами она открыла дверь и, выйдя в холл, где стоял ее племянник, приняла его очень милостиво и заявила, что он точная копия ее папы. После полудня он был отведен коммодором в дом своих родителей, и, странное дело, едва его представили матери, как та изменилась в лице, посмотрела на него с явной грустью и удивлением и, залившись слезами, воскликнула, что ее ребенок умер, а это не кто иной, как самозванец, которого привели к ней, чтобы обманным путем избавить ее от огорчения. Траньон был ошеломлен этим необъяснимым порывом, который не имел других оснований, кроме каприза и причуды; а сам Гэмэлиел был до такой степени сбит с толку и потрясен в своей уверенности, начинавшей колебаться, что не знал, как себя держать с мальчиком, которого его крестный отец немедленно доставил назад, в крепость, клятвенно заверяя на обратном пути, что с его разрешения Пери никогда больше не переступит через их порог. Мало того, до такой степени был он взбешен этим неестественным и дурацким отречением, что отказывался поддерживать дальнейшие сношения с Пиклем, пока тот не умиротворил его своими просьбами и покорностью и не признал Перигрина своим сыном и наследником. Но это признание было сделано без ведома его жены, чьей злобной антипатии он должен был для виду подражать. Изгнанный таким образом из дома своего отца, юный джентльмен был отдан всецело в распоряжение коммодора, чья любовь к нему росла с каждым днем в такой мере, что он едва принудил себя расстаться с ним, когда в целях дальнейшего его образования надлежало что-то предпринять. По всей вероятности, эта необыкновенная привязанность была если не вызвана, то по крайней мере упрочена тем своеобразным складом ума Перигрина, который мы уже отметили и который, в пору его пребывания в замке, проявился в различных проделках, испробованных им над его дядей и теткой, под покровительством мистера Хэтчуея, который помогал ему измышлять и приводить в исполнение все его планы. Не был отстранен и Пайпс от участия в их затеях; будучи верным парнем, не лишенным в иных случаях расторопности и всецело покорным их воле, он оказался пригодным орудием для их целей, и они его соответственно использовали. Впервые их искусство проявилось на миссис Траньон. Они устрашали эту добрую леди странными звуками, когда она уединялась для своих благочестивых упражнений. Пайпс отличался врожденным талантом к воспроизведению диссонансов: он мог подражать звукам, сопровождавшим подъем домкрата, работу пилы, раскачивание преступника, повешенного в цепях; он мог имитировать рев осла, ночные крики совы, кошачий концерт, вой собаки, визг свиньи, пение петуха, и он знал боевой клич индейцев Северной Америки. Эти таланты один за другим он проявил в разное время и в разных местах к ужасу миссис Траньон, беспокойству самого коммодора и смятению всех слуг в замке. Перигрин, завернувшись в простыню, пробегал иной раз перед своей теткой в сумерках, когда ее орган зрения был слегка затуманен возбуждающим напитком; а боцманмат научил его обувать кошек в скорлупу от грецких орехов, так что они производили ужасный стук во время своих ночных прогулок. Дух миссис Траньон был немало смущен этими грозными явлениями, которые, по ее мнению, предвещали смерть одного из главных членов семьи; она с удвоенным рвением предавалась своим религиозным упражнениям и поддерживала в себе бодрость новыми возлияниями; мало того, она начала замечать, что здоровье мистера Траньона сильно подорвано, и казалась очень недовольной, когда другие говорили, что вид у него прекрасный. Ее частые визиты в спальню, где хранилось все ее утешение, вдохновило заговорщиков на предприятие, которое могло привести к трагическим последствиям. Они нашли способ влить слабительное из елаппы в одну из еефляжек, и она приняла такую дозу этого лекарства, что здоровье ее сильно пострадало от энергического его действия. У нее начались обмороки, которые привели ее к краю могилы, несмотря на все лекарства, какие назначал врач, приглашенный в начале ее заболевания. Исследовав симптомы, он объявил, что пациентка была отравлена мышьяком, и прописал маслянистые микстуры и жидкости для впрыскивания, чтобы защитить оболочки желудка и кишок от раздражающих частиц этого ядовитого минерала; в то же время он намекнул с весьма проницательным видом, что нетрудно найти разгадку тайны. Он притворился, будто оплакивает бедную леди, словно той грозили новые покушения такого же рода; причем посматривал искоса на ни в чем не повинного коммодора, в котором ревностный сын Эскулапа заподозрил виновника этой затеи, придуманной с целью сбыть с рук подругу жизни, к коей, как было хорошо известно, тот не питал чрезмерной любви. Эта дерзкая и злобная инсинуация произвела некоторое впечатление на присутствующих и открыла широкое поле для клеветы, чернившей имя Траньона, которого изображали во всей округе чудовищем бесчеловечности. Даже сама страдалица, хотя и держала себя весьма пристойно и благоразумно, невольно ощущала некоторую робость перед своим супругом; не допуская мысли о каком-либо покушении на ее жизнь, она полагала, что он постарался подмешать что-нибудь в бренди с целью отучить ее от этого излюбленного напитка. На основании такого предположения она решила в будущем действовать с большей осмотрительностью, не занимаясь расследованием этой истории, тогда как коммодор, приписав ее нездоровье какой-нибудь естественной причине, вовсе перестал об этом думать, когда миновала опасность. Итак, виновники избавились от страха, который, впрочем, послужил для них столь существенным наказанием, что впредь они уже не отваживались на подобные проделки. Стрелы их изобретательности были теперь направлены против самого коммодора, которого они задразнили и запугали чуть ли не до потери рассудка. Однажды, когда он сидел за обедом, вошел Пайпс и сообщил ему, что внизу ждет какой-то человек, который желает видеть его немедленно по делу величайшей важности, не терпящему отлагательств; коммодор приказал передать незнакомцу, что он занят, и предложил ему сообщить свое имя и дело, по которому явился. На это требование он получил ответ, гласивший, что имя незнакомца Траньону неизвестно, а дело такого рода, что открыть его можно только самому коммодору, увидеть которого надлежит без промедления. Траньон, удивленный такой назойливостью, встал с неохотой из-за стола, и спустившись в гостиную, где находился незнакомец, спросил его недовольным тоном, что это у него за чертовски спешное дело, если нельзя даже подождать, пока он кончит обедать. Тот, нисколько не смущенный этим грубым обращением, подошел на цыпочках вплотную к нему и с уверенным и самодовольным видом, приблизив губы к уху коммодора, тихонько шепнул ему: - Сэр, я адвокат, с которым вы желали побеседовать конфиденциально. - Адвокат! - вскричал Траньон, вытаращив глаза и чуть не задохнувшись от гнева. - Да, сэр, к вашим услугам, - отвечал сей блюститель закона, - и, с вашего разрешения, чем скорее мы покончим с этим делом, тем лучше, ибо давно уже замечено, что промедление порождает опасность. - Правильно, братец, - сказал коммодор, который уже не мог больше сдерживаться, - признаюсь, что я разделяю ваш образ мыслей, а потому с вами будет покончено в одну секунду. С этими словами он поднял свою палку, представлявшую нечто среднее между костылем и дубиной, и с такой энергией опустил ее на вместилище рассудка адвоката, что, не будь это сплошная кость, череп был бы освобожден от своего содержимого. Будучи, таким образом, защищен природой против подобных покушений, адвокат не мог противостоять тяжести удара, который в одну секунду поверг его на пол, бесчувственного и недвижимого, а Траньон вприпрыжку отправился наверх обедать, выкрикивая по дороге похвалы самому себе за расправу, какой он подверг такого наглого, каверзного злодея. Адвокат, едва очнувшись от транса, в который его столь неожиданно погрузили, стал озираться в поисках свидетеля, который облегчил бы возможность доказать оскорбление, ему нанесенное; но так как никто не появился, он ухитрился снова встать на ноги и, запятнанный кровью, стекавшей по носу, последовал за одним из слуг в столовую, решив добиться объяснения с противником и либо выудить у него деньги в виде удовлетворения, либо вызвать его на вторичное нападение при свидетелях. С этой целью он вошел в комнату с громкими криками, к изумлению всех присутствовавших и к ужасу миссис Траньон, которая завизжала при виде такого зрелища; обратившись к коммодору, он сказал: - Заявляю вам, сэр, что если есть в Англии правосудие, вы у меня поплатитесь за это нападение. Вы думаете, что защитили себя от судебного преследования, убрав с дороги всех слуг, но на суде это обстоятельство послужит убедительным доказательством предумышленною коварства, с которым был совершен этот акт, в особенности когда оно будет подкреплено свидетельством вот этого письма, в коем меня приглашают явиться в ваш собственный дом для ведения дела большой важности. С этими словами он извлек записку, которую и прочитал: - "Мистеру Роджеру Ревайну. Сэр, будучи пленником в своем собственном доме, я желаю, чтобы вы явились ко мне в три часа пополудни и настояли на личном свидании со мной, так как у меня есть дело великой важности, по поводу которого в вашем совете нуждается ваш покорный слуга Хаузер Траньон". Одноглазый командир, удовлетворившись тем наказанием, какое уже перенес жалобщик, прослушал чтение этого дерзкого поддельного документа, который он считал плодом подлости адвоката, вскочил из-за стола и, схватив огромного индюка, лежавшего перед ним на блюде, намеревался приложить его вместе с соусом и всем прочим, как припарку к ране, не удержи его Хэтчуей, который крепко схватил его за обе руки и снова усадил на стул, посоветовав адвокату отчаливать с тем, что он уже получил. Отнюдь не намереваясь следовать этому спасительному совету, тот повторил свои угрозы и бросил Траньону вызов, сказав, что у него нет подлинного мужества, хотя он и командовал военным судном, ибо в противном случае он ни на кого не стал бы нападать столь подло и потаенно. Такое дерзкое заявление привело бы его к цели, если бы возмущение его противника не улеглось благодаря совету лейтенанта, который шепотом попросил своего друга успокоиться, так как он позаботится о том, чтобы адвокат был наказан за свою самонадеянность подбрасываньем на одеяле. Это предложение, принятое коммодором весьма одобрительно, утихомирило его в один момент; он тщательно вытер пот со лба, и лицо его тотчас же расплылось в зловещую улыбку. Хэтчуей исчез, а Ревайн продолжал говорить, не скупясь на брань, пока его не прервал приход Пайпса, который, без всяких разговоров, взял его за руку и вывел во двор, где он был положен на ковер и в один миг взлетел на воздух, благодаря силе и ловкости пяти дюжих молодцов, которых лейтенант выбрал для этой странной работы из числа слуг. Изумленный вольтижер тщетно умолял, чтобы они сжалились над ним во имя милосердия божия и страстей Христовых и положили конец его невольным прыжкам; они были глухи к его мольбам и протестам, даже когда он поклялся весьма торжественно, что если они перестанут его мучить, он забудет и простит все, что произошло, и отправится с миром домой; они продолжали игру, пока не устали от этих упражнений. Ревайн, удалившись в крайне жалком состоянии, возбудил против коммодора дело о нападении и побоях и вызвал в суд всех слуг для свидетельства в процессе; но так как никто из них не видел происшедшего, то он не извлек пользы из судебного преследования, хотя сам допрашивал всех свидетелей и задал, между прочим, вопрос: разве не видели они, что он вошел, как все люди, и кто другой был в таком состоянии, в каком он уполз прочь? Но на этот последний вопрос они могли не отвечать, ибо он имел отношение ко второму возмездию, им перенесенному, и в этом возмездии они - и только они - принимали участие; а никто ведь не обязан давать показание против себя самого. Короче, адвокату было отказано в иске, к удовольствию всех, кто его знал, и он вынужден был доказывать, что получил по почте письмо, признанное на суде возмутительной подделкой, дабы предотвратить обвинительный акт, которым угрожал ему коммодор, не подозревавший, что вся затея была придумана и осуществлена Перигрином и его сообщниками. Следующим предприятием, в котором участвовал сей триумвират, был проект напугать Траньона привидением, подготовленный и приведенный в исполнение так. К шкуре большого быка Пайпс приладил кожаную маску самого устрашающего вида, растянутую на челюстях акулы, которую он привез с моря, и снабженную парой больших стекол вместо глаз. За этими стеклами он поместил две тростниковых свечи и из смеси серы и селитры сделал запал, который укрепил между двумя рядами зубов. Когда это снаряжение было закончено, он надел его темным вечером и, следуя за коммодором по длинному коридору, где ему предшествовал Пери со свечой в руке, поджег фитилем свой фейерверк и начал реветь, как бык. Мальчик, как было условлено, оглянулся, громко взвизгнул и уронил свечу, которая погасла при падении; тогда Траньон, встревоженный поведением своего племянника, воскликнул: "Тысяча чертей! Что случилось?" И, повернувшись, чтобы узнать причину его испуга, узрел отвратительный призрак, изрыгающий синее пламя, которое подчеркивало ужас этого зрелища. Траньон был мгновенно охвачен паническим страхом, лишившим его рассудка; тем не менее он как бы машинально поднял свой верный посох и замахнулся на приближающийся призрак с таким судорожным напряжением, что, если бы удар не пришелся случайно по одному из рогов, у мистера Пайпса не было бы никаких оснований гордиться своей выдумкой. Несмотря на промах коммодора, он не преминул пошатнуться от толчка и, страшась второго такого же угощения, подскочил к Траньону, дал ему подножку и удалился с большой поспешностью. Вот тогда-то Перигрин, притворясь, будто опомнился, и изображая смятение и испуг, побежал и позвал слуг на помощь их хозяину, которого они нашли на полу обливающимся холодным потом, причем лицо его выражало ужас и растерянность. Хэтчуей поднял его и, утешив стаканом нантца, начал осведомляться о причине его расстройства, но в ответ не мог добиться ни слова от своего друга, который после длинной паузы, в течение коей, казалось, был погружен в глубокие размышления, промолвил вслух: - Клянусь богом, Джек! Вы можете говорить, что хотите, но будь я проклят, если это был не сам Дэви Джонс! Я его узнал по большим круглым глазам, по трем рядам зубов, по его рогам и хвосту и синему дыму, вырывавшемуся из ноздрей. Чего хочет от меня это гнусное исчадие ада? Я уверен, что никогда не совершал убийства, разве что по долгу службы, и не причинил зла ни единому человеку с той поры, как ушел в плавание. Согласно легендам моряков, Дэви Джонс - дьявол, господствующий над всеми злыми духами морской пучины, и его часто видели под разными личинами восседающим среди снастей перед ураганом, кораблекрушением и другими катастрофами, нередкими на море, и предупреждающим обреченную несчастную жертву о беде и смерти. Итак, не удивительно, что Траньон был крайне взволнован визитом этого демона, который, по его мнению, предвещал какое-то страшное бедствие. ГЛАВА XIV Он впутывается по их совету в авантюру со сборщиком акциза, который не извлекает выгоды из своей собственной шутки Как бы ни была нелепа и необъяснима эта страсть, побуждающая людей, которые в других отношениях великодушны и отзывчивы, огорчать и приводить в замешательство своих ближних, несомненно одно: наши сообщники были одержимы ею в такой мере, что, не довольствуясь шутками, уже разыгранными, продолжали преследовать коммодора беспрерывно. Вспоминая свою жизнь, подробности коей излагались им с наслаждением, он часто рассказывал историю о покраже оленя, в которой, будучи легкомысленным и буйным юнцом, он имел несчастье участвовать. Отнюдь не преуспев в этом предприятии, он и его сподвижники были задержаны после упорного боя со сторожами и доставлены к местному судье, который обошелся с Траньоном весьма оскорбительно и заключил его вместе с товарищами в тюрьму. Его родственники и в особенности дядя, от которого он главным образом зависел, отнеслись к нему во время его заключения очень строго и бесчеловечно и наотрез отказались вступиться за него, если он не подпишет письменного обязательства отправиться в плавание не позднее чем через тридцать дней после своего освобождения под страхом быть привлеченным к суду как преступник. Надлежало либо подвергнуться этому добровольному изгнанию, либо остаться в тюрьме всеми отвергнутым и покинутым и все-таки пройти унизительную судебную процедуру, которая могла окончиться пожизненной ссылкой. Поэтому он без долгих колебаний принял предложение родственника и, по его словам, был менее чем через месяц после своего освобождения отдан на волю ветра и воли. С той поры он никогда не вел никакой переписки со своими родственниками, способствовавшими его изгнанию, и никогда не обращал он ни малейшего внимания на смиренные просьбы и мольбы кое-кого из них, кто падал ниц перед ним по мере его преуспеяния; но против своего дяди, весьма дряхлого и немощного, он затаил чувство злобы и часто упоминал его имя с горчайшей ненавистью. Пери, будучи прекрасно знаком с подробностями этой истории, столь часто им слышанной, предложил Хэтчуею нанять человека для того, чтобы тот явился к коммодору с подложным рекомендательным письмом от ненавистного родственника, - выдумка, которая, по всей вероятности, должна была доставить величайшее развлечение. Лейтенант одобрил план, и юный Пери сочинил соответствующее послание, после чего приходский сборщик акциза, парень очень наглый и не лишенный юмора, которому Хэтчуей мог довериться, взялся переписать его и передать собственноручно, а также разыграть роль человека, в чьих интересах оно якобы было написано. Итак, однажды утром он явился в крепость по крайней мере за два часа до той поры, когда Траньон имел обыкновение вставать, и объявилПайпсу, впустившему его, что у него есть письмо к его хозяину, которое ему приказано передать из рук в руки. Едва было об этом доложено, как негодующий командир, которого разбудили для этой цели, начал проклинать вестника, нарушившего его покой, и поклялся, что не пошевельнется, пока не придет ему время вставать. Это решение было передано незнакомцу, который пожелал, чтобы слуга вернулся и сообщил: он имеет передать столь радостные вести, что коммодор - в этом он уверен - счел бы себя щедро вознагражденным за беспокойство, даже если бы его подняли из могилы, чтобы их выслушать. Это уверение, как ни было оно приятно, оказалось бы бессильным убедить коммодора, если бы ему не сопутствовали увещания супруги, которые неизменно влияли на его поведение. Итак, он выполз из постели, впрочем с большой неохотой; его закутали в халат и свели вниз по лестнице, причем он тер глаза, отчаянно зевал и ворчал всю дорогу. Как только он просунул голову в гостиную, незнакомец отвесил несколько неуклюжих поклонов и с ухмыляющейся физиономией приветствовал его такими словами: - Ваш покорнейший слуга, благороднейший коммодор! Надеюсь, вы в добром здравии: вид у вас свежий и цветущий; и не случись этого несчастья с вашим глазом, никто не пожелал бы увидеть в летний день более приятную физиономию. Клянусь своей бессмертной душой, можно подумать, что вам еще не стукнуло шестидесяти лет! Да поможет нам бог! Я бы признал в вас Траньона, если бы встретился с вами на равнине Солсбери, как говорит пословица! Коммодор, который был отнюдь не расположен наслаждаться столь дерзким вступлением, прервал его в этом месте, сказав ворчливым тоном: