его своего смерда, если этот смерд - француз по рождению. Пожалуй, их даже поздравят с удачей. - Значит, я здорово попался. - Что верно, то верно, - заметил Толомеи, погружая свою пухлую физиономию в воду. Несколько минут он блаженно отфыркивался, затем вытер лицо куском полотна. - Видать, мне и сегодня не удастся побриться!.. Ах, per Bacco! Я такой же болван, как и ты. Впервые с начала их разговора лицо Толомеи выразило тревогу. - Прежде всего тебя требуется упрятать получше, - продолжал он. - И во всяком случае, не у наших ломбардцев. Если твои преследователи не постеснялись всполошить весь городок, то, не обнаружив тебя на месте, они наверняка обратятся с ходатайством к властям, пошлют дозорных искать обидчика у ломбардцев, и через два дня красавчика Гуччо схватят. Ах, хорошо же я буду выглядеть перед моими компаньонами, и все из-за тебя! Правда... есть еще монастыри... - Нет, нет, хватит с меня монахов! - отозвался Гуччо. - Ты прав, им опасно доверять. Дай-ка подумать... Ну, а Боккаччо? - Боккаччо? - Ну да, твой дружок Боккаччо, приказчик Барди. - Но, дядюшка, он тоже ломбардец, как и мы все, да кроме того, его сейчас нет во Франции. - Знаю, но он тут приглянулся одной даме, парижанке, от которой прижил внебрачного сына. - Верно, он мне об этом рассказывал. - Она, видимо, сговорчивая душа и уж тебе наверняка посочувствует. Попросишь у нее приюта... А я приму твоих миленьких шуринов; я сам ими займусь... если только, конечно, они не набросятся на меня и еще до вечера не лишат тебя дяди. - О нет, дядюшка, я уверен, что вы ничем не рискуете. Они хоть и дикари, но люди благородные. Они отнесутся с уважением к вашим годам. - Хороша броня - старческая подагра! - А может быть, они притомятся в дороге и вообще сюда не приедут. Толомеи внезапно вынырнул из широкого платья, которое надевал поверх рубашки. - Навряд ли, - заметил он. - Во всех случаях они подадут жалобу и затеют против нас процесс... придется мне побеспокоить кого-нибудь из вельмож, чтобы замять дело, пока еще не вспыхнул скандал... Валуа? Валуа обещает, но не выполняет. Робер Артуа? Но это все равно что нанять городских герольдов и приказать им повсеместно разнести новость под звуки рожков. - Королева Клеменция! - воскликнул Гуччо. - Она меня очень полюбила во время путешествия. - Я тебе уже как-то говорил насчет этого! Королева обратится к королю, король обратится к канцлеру, а канцлер подымет на ноги весь парламент. Подумал ты, с каким лицом мы предстанем перед судьями? - А почему бы не Бувилль? - Прекрасная мысль, - подхватил Толомеи, - более того, первая здравая мысль, пришедшая тебе в голову за последние полгода. Бувилль... Ну конечно же... он звезд с неба не хватает, но ему верят, поскольку он был камергером короля Филиппа. Ни в каких интригах он не участвует и пользуется репутацией человека честного... - Кроме того, он очень меня любит, - заметил Гуччо. - Слышали, слышали! Решительно весь свет тебя любит! Ох, меньше бы любви было бы нам только на пользу. Иди спрячься у дамы своего друга Боккаччо... и, ради бога, сделай так, чтобы хоть она не слишком тебя полюбила! А я мчусь в Венсенн и переговорю с Бувиллем. Ух, чего только ради тебя не приходится делать! Бувилль, кажется, единственный человек, который мне ничего не должен, и к нему-то приходится обращаться с просьбой. 9. ТРАУР НАД ВЕНСЕННОМ Когда мессир Толомеи, сопровождаемый слугой, въехал верхом на сером муле во внешний двор Венсеннского замка, он удивился царившей там суматохе: самые различные люди - слуги, конюшие, вооруженная стража, сеньоры и легисты - суетливо сновали взад и вперед, но все происходило в полной тишине, словно люди, животные и вещи разучились издавать какие бы то ни было звуки. Весь двор был устлан соломой, чтобы заглушить скрип колес и шорох шагов. Все говорили вполголоса. - Король при смерти, - пояснил Толомеи какой-то сеньор, к которому ломбардец обратился с вопросом. Казалось, никто уже не охранял внутренние покои замка, и лучники пропускали туда всех без разбора. Вор или убийца мог свободно проникнуть в королевскую опочивальню, и никто не подумал бы его задержать. Послышался шепот: - Аптекарь, пропустите аптекаря. Из потайной двери вышли придворные, неся покрытые куском ткани тазы, содержимое коих предназначалось лекарям для осмотра. Лекари, которых опознавали по одежде, шушукались у дверей, поверх монашеской сутаны они носили коротенькую мантию, а голову их венчала скуфейка, похожая на клобук. Костоправы щеголяли в холщовых кафтанах с узкими длинными рукавами, и из-под их круглых шапочек свисал белый шарф, закрывавший щеки, затылок и плечи. Толомеи стал расспрашивать о случившемся. Еще позавчера у короля начались боли, но он, уже привыкнув к своему обычному недугу, не обратил на это внимания и даже отправился на следующий день в послеобеденные часы играть в мяч; во время игры он разгорячился и попросил воды. Отхлебнув глоток, король тут же согнулся вдвое от боли, и у него началась рвота, так что он вынужден был лечь в постель. За ночь состояние настолько ухудшилось, что Людовик сам пожелал причаститься. Мнения врачей о причине возникновения заболевания расходились: одни, ссылаясь на припадки удушья, мучившие больного, заявляли, что развитию недуга способствовала холодная вода, которую он выпил, разгоряченный игрой; по мнению других, вода не могла сжечь ему нутро до такой степени, чтобы он "ходил под себя кровью". Сбитые с толку загадочностью симптомов, скованные в своих действиях и решениях, как то сплошь и рядом бывает, когда у одра слишком высокого пациента собирается слишком много лекарей, они ограничивались успокаивающими средствами, и никто не рискнул предложить более действенное лечение, боясь, как бы именно его не обвинили в смерти больного. Придворные намеками говорили о порче, стараясь всем своим видом показать, что им-то известно многое, о чем другие не знают. И к тому же королевский двор уже волновали иные заботы. Кто будет регентом? Кое-кто высказывал сожаление, что граф Пуатье находится в отлучке, другие, напротив, радовались этому обстоятельству. Выразил ли король свою волю по этому поводу? На сей счет ничего известно не было. Однако король призвал к себе канцлера, чтобы продиктовать приписку к своему завещанию. Сопровождаемый взволнованным шушуканьем, Толомеи беспрепятственно добрался до входа в опочивальню, где умирал государь. Дальше его не пропустили камергеры, сдерживавшие напор толпы; у ложа больного разрешалось находиться лишь членам королевской семьи и лицам из ближайшего окружения, а их было не так уж мало. Поднявшись на цыпочках, капитан ломбардских банкиров сумел разглядеть поверх сплошного заслона плечей и голов Людовика X; король полусидел, опершись на подушки; лицо его, сильно осунувшееся со вчерашнего дня, уже было отмечено печатью смерти. Положив одну руку на грудь, а другую - на живот, он судорожно стискивал зубы, очевидно стараясь сдержать стоны. Кто-то прошел мимо Толомеи, громко шепча: - Королеву, королеву, король зовет королеву... Клеменция находилась в соседней комнате среди придворных дам, тут же были толстяк Бувилль, еле сдерживавший слезы, и Эделина. Уже сутки, как королева не смыкала глаз, почти ни разу не присела. И сейчас, когда в комнату вошел Валуа, весь в темном, как будто уже заранее надел траур, она продолжала стоять неподвижно, как изваяние, вперив взор куда-то вдаль, особенно похожая на изображение святых мучениц в неаполитанских храмах. - Дорогая моя, славная моя племянница, - начал Валуа, - надо приготовиться к самому худшему. "Я и так уже готова, - думала Клеменция, - и незачем говорить мне это. Значит, нам было отпущено всего-навсего десять месяцев счастья? Возможно, что и этот срок дарован сверх меры - велика милость господня ко мне, неблагодарной. Не смерть самое страшное, ведь мы обретем друг друга в жизни вечной, самое страшное - судьба младенца, который явится на свет лишь через пять месяцев, и Людовик его не увидит, и сын никогда не увидит отца, прежде чем сам не преставится. Как же господь дает на это свое соизволение!" - Можете рассчитывать на меня, племянница, - продолжал Валуа, - я по-прежнему буду вам покровительствовать и никогда не выкажу в отношении вас ни холодности, ни равнодушия. Смело во всех делах полагайтесь на меня и думайте лишь о том, что вы носите под сердцем надежду Франции. Будем надеяться, что родится мальчик! Само собой разумеется, ваше теперешнее состояние не позволяет вам взять на себя бремя регентства, да и французам вряд ли придется по душе, если ими будет править иноземка. Бланка Кастильская - возразите вы... Конечно, конечно, но Бланка была королевой уже много лет до того. А французы еще не привыкли к вам, вас не знают. Моя обязанность снять с вас бремя власти, что, в сущности, никак не меняет моего положения... В эту минуту вошел канцлер и доложил королеве, что ее требует король, но Валуа, прервав его властным движением руки, продолжал: - С моей стороны вовсе даже не заслуга предложить вам сие, я, и только я, могу с пользой выполнять обязанности регента. Я сумею привлечь к управлению и вас, ибо желаю внушить французам любовь, которую они обязаны питать к матери своего будущего короля... - Дядюшка, - вдруг громко воскликнула Клеменция, - Людовик еще жив. Соблаговолите молить бога, чтобы тот сотворил чудо, и, если таковое невозможно, отложите ваши попечения обо мне до кончины моего супруга. И прошу вас, не задерживайте меня, дайте мне занять мое место, ибо место мое у одра Людовика. - Конечно, племянница, конечно, но все же, будучи королевой, следует подумать о многом. Мы не должны и не можем предаваться печали, как простые смертные. Людовик обязан твердо выразить свою волю относительно регентства. - Эделина, не оставляй меня, - шепнула королева кастелянше. И, направляясь в опочивальню, Клеменция бросила на ходу Бувиллю: - Друг мой, дорогой мои друг, не могу я этому поверить, скажите, что это неправда! Слова королевы переполнили чашу страданий старика, и он громко зарыдал. - Когда я подумаю, только подумаю, - твердил он, - что ведь я сам, сам ездил за вами в Неаполь! Эделина, с тех пор как стало известно о болезни короля, ни на шаг не отходила от королевы, та обращалась к ней за каждым пустяком, так что придворные дамы уже начали коситься на кастеляншу. Умирал король, человек, чьей первой любовницей она была, которого любила со всей покорностью, потом ненавидела со всей непримиримостью, а она застыла в каком-то странном равнодушии. Она не думала ни о нем, ни о себе. Казалось, все воспоминания умерли в ее душе раньше, чем скончался тот, кто был средоточием этих воспоминаний. Вся сила ее чувств была направлена на королеву, на ее подругу. И если Эделина мучилась сейчас, то лишь муками Клеменции. Королева прошла через комнату, поддерживаемая под руку Эделиной и Бувиллем. Заметив Бувилля, Толомеи, стоявший в дверях, вдруг вспомнил причину своего посещения Венсенна. "Сейчас и впрямь не время беседовать с Бувиллем. А братцы Крессэ, конечно, уже явились. Ах, до чего же некстати он умирает", - думал банкир. В эту минуту его притиснула к стене какая-то необъятная туша: графиня Маго, с засученными, по обыкновению, рукавами, энергично пролагала себе путь среди толпы. Хотя всем было известно о ее опале, никто не удивился появлению графини: в подобных обстоятельствах ей, ближайшей родственнице и пэру Франции, полагалось быть у королевского одра. На лице Маго застыло притворное выражение безграничного изумления и столь же безграничной скорби. Пробившись в королевскую опочивальню, она прошептала, однако достаточно отчетливо, чтобы ее расслышали окружающие: - Двое в столь короткий срок! Это ж и впрямь чересчур. Бедная Франция! Крупным солдатским шагом она приблизилась к толпившейся вокруг королевского ложа родне. Карл де ла Марш, сложив на груди руки, нахмурив красивое лицо, стоял между своими кузенами Филиппом Валуа и Робером Артуа. Маго протянула Роберу обе руки, скорбно взглянула на него, как бы давая понять, что волнение мешает ей говорить и что в такой день следует забыть все распри. Потом она рухнула на колени возле королевского ложа и произнесла прерывающимся голосом: - Государь мой, молю вас простить мне все огорчения, которые я вам причинила. Людовик взглянул на Маго, вокруг его огромных бесцветных глаз залегли темные круги - тень смерти. Под ним только что на глазах у всех меняли судно; в этом малоприятном положении, стараясь овладеть собой, он впервые почти обрел величие и нечто истинно королевское, чего так не хватало ему при жизни. - Прощаю вас, кузина, если вы покоритесь власти короля, - ответил он как раз в ту минуту, когда судно подсунули под одеяло. - Государь, клянусь, клянусь вам в том! - ответила Маго. И большинство присутствующих были искренне взволнованы, видя грозную графиню, наконец-то согнувшую выю и покорившуюся королевской воле. Робер Артуа, прижмурив глаза, шепнул на ухо Филиппу Валуа: - Лучше сыграть она не могла, если бы даже собственноручно отправила его на тот свет. И в уме Робера родилось первое подозрение. Сварливого схватил новый приступ колик, и он положил руку на живот. Губы раздвинулись, обнажив стиснутые зубы; пот струился по лицу и обильно смачивал волосы. Через несколько секунд боль, по-видимому, отпустила его, и он проговорил: - Так вот оно каково страдание, вот каково! Да простит мне бог все страдания, которые я причинял. Он откинулся на подушки и уставился на Клеменцию долгим взглядом. - Кроткая моя! Душенька моя, как же трудно мне с вами расставаться! Я хочу, чтобы этот замок достался вам, ибо здесь мы любили друг друга. Этьен! Этьен! - произнес он, протянув руку в сторону канцлера де Морнэ, который сидел у изголовья, разложив на коленях листки для записи королевской воли. - Запишите, что я завещаю королеве Клеменции замок в Венсеннском лесу... и я хочу, чтобы ей выплачивали также двадцать пять тысяч ливров ренты. - Людовик, милый мой супруг, - произнесла Клеменция, - не думайте больше обо мне, вы и так меня слишком одарили. Но ради бога, подумайте о тех, кого вы обидели: вы обещали... - Говорите, говорите, душенька, все будет так, как вы пожелаете. Клеменция положила руку на плечо Эделины. - Ее дочь, - шепнула она. Брови умирающего сошлись к переносью, как будто он пытался достичь мыслью уже такой далекой теперь области воспоминаний. - Итак, вы знали, Клеменция? - произнес он. - Ну что ж, пусть дочь Эделины будет аббатисой в королевском аббатстве: я так хочу. Эделина склонила голову. - Да наградит вас господь, ваше величество. - А кто еще? - произнес король. - Кого я обидел? Ах да, моего крестника Луи де Мариньи. Пусть доведут до его сведения, что я раскаиваюсь в том, что опозорил его отца. И он приказал внести в завещание пункт, по которому Луи де Мариньи назначалась рента в десять тысяч ливров. - Не всякому посчастливилось быть сыном висельника, - шепнул Робер Артуа своим соседям. - Это куда выгоднее, чем иметь батюшку, который, как, скажем, мой, погиб в честном бою. Карл Валуа, подошедший в эту минуту к их группе, подхватил: - Завещать нетрудно, а вот откуда я возьму деньги, чтобы выполнить королевскую волю? И он незаметно махнул Этьену де Морнэ, уже исписавшему целый лист, чтобы тот поскорее дал завещание на подпись. Канцлер понял намерения Валуа и послушно протянул бумагу королю. Людовик нацарапал в конце листа свою подпись пером, которое ему вложили в руку. Потом обвел взглядом всех присутствующих, как будто его томила какая-то тайная забота и он старался отыскать среди родных того, кто бы мог ему помочь. - Что вам угодно, Людовик? - спросила Клеменция. - Отец, - прошептал он. И присутствующие решили, что начинается бред. На самом же деле Людовик пытался вспомнить, что делал его отец в свой смертный час полтора года назад. Затем он обернулся к своему исповеднику монаху-доминиканцу де Пуасси и пробормотал: - Чудо... Отец передал мне тайну королевского чуда... Кому мне ее передать? Карл Валуа сразу же выступил вперед, не желая и тут упустить ни крохи власти, падающей с монаршего стола. Как бы ему хотелось получить право наложения рук на недужных и исцелять их от золотухи! Но доминиканец уже склонился к уху Людовика и разрешил его сомнения. Короли могут умирать, даже не раскрыв рта: Святая церковь бдит над ними. Если у Людовика родится сын, обряд чуда будет ему открыт в свое время. Тогда взор Людовика обратился к Клеменции и остановился на ее лице, груди, ее драгоценном лоне, и еще долго умирающий, собрав последние силы, глядел на пополневший стан супруги, как бы надеясь передать тому, кто еще не появился на свет, все то, что получил он сам - потомок королевского дома, царствовавшего три столетия. Происходило это 4 июня 1316 года. 10. ТОЛОМЕИ МОЛИТСЯ ЗА КОРОЛЯ Когда Толомеи, уже на закате солнца, возвратился домой, главный приказчик сообщил ему, что в каморке перед кабинетом банкира его поджидают двое деревенских сеньоров. - Видать, они сильно гневаются, - добавил приказчик. - Сидят здесь с девятичасовой молитвы, ничего не ели и, говорят, с места не сдвинутся, пока вас не повидают. - Так, так! Я знаю, кто они, - ответил Толомеи. - Закройте двери и соберите в моем кабинете всех людей - приказчиков, слуг, конюхов и служанок. Да пусть поторопятся! Звать всех! Затем банкир стал медленно подниматься по лестнице неуверенными шагами старца, обремененного бедами; на секунду остановился на площадке, прислушиваясь к суматохе, начавшейся в доме по его приказу, и, когда на нижних ступеньках показались фигуры слуг, он, держась за голову, вошел в приемную. Братья де Крессэ поднялись с места, и Жан, направившись к банкиру, завопил: - Мессир Толомеи, мы явились... Толомеи остановил его движением руки. - Знаю, - произнес, вернее, простонал он, - знаю, кто вы такие, и знаю даже, что вы мне скажете. Но все это пустое по сравнению с моей скорбью. Так как Жан снова открыл рот, банкир обернулся к дверям и обратился к собравшейся у порога челяди: - Входите, друзья мои, входите все; сейчас вы услышите из уст вашего хозяина страшную весть. Ну, входите же, детки. В мгновение ока комната наполнилась людьми, и, если бы братьям Крессэ вздумалось хоть пальцем тронуть хозяина дома, их немедленно бы разоружили. - Но, мессир, что это значит? - в гневе и нетерпении спросил Пьер. - Минуточку, минуточку, - отозвался Толомеи. - Все должны узнать, все. Братья Крессэ тревожно переглянулись - уж не намерен ли банкир обнародовать их позор. Это отнюдь не входило в их расчеты. - Все в сборе? - спросил Толомеи. - А теперь, друзья, выслушайте меня. И тут... не произошло ничего. Воцарилось долгое молчание. Толомеи закрыл лицо руками, и присутствующим показалось, что он плачет. Когда он отнял от лица руки, из единственного открытого глаза и впрямь катились слезы. - Милые мои друзья, дети мои, - проговорил он наконец. - Свершилось самое ужасное! Наш король... да, да, наш обожаемый король только что испустил дух. Голос его прервался, и Толомеи яростно стукнул себя кулаком в грудь, как будто именно он был повинен в кончине государя. Воспользовавшись минутой-всеобщего замешательства, он скомандовал: - А теперь все на колени и помолимся за его душу. Сам он первый тяжело рухнул на пол, и все присутствующие последовали его примеру. - Ну, мессиры, скорее преклоните колени! - с упреком обратился он к братьям Крессэ, которые застыли на месте, оглушенные всем происходившим, - только одни они продолжали стоять. - In nomine patris... - начал Толомеи. Слова молитвы покрыли пронзительные крики. Это служанки Толомеи, все родом из Италии, начали дружно причитать, следуя лучшим образцам итальянских плакальщиц. - Requiescat... [Упокой (ит.)] - хором подхватили присутствующие. - Ох, да какой же он был хороший! Какой чистой души! Какой набожный! - надрывалась стряпуха. И все служанки и все прачки зарыдали еще пуще, натянув подолы юбок на головы и закрыв ими лицо. Толомеи поднялся с колен и прошелся среди своих подчиненных. - Молитесь, молитесь горячее! Да, он был чист душой, да, он был святой! А мы, мы - грешники, неисправимые грешники, вот мы кто! Молитесь и вы, молодые люди, - сказал он, нажимая ладонями на макушки коленопреклоненных братьев Крессэ. - И вас тоже в свой час подкосит смерть. Кайтесь же, кайтесь! Представление длилось добрых полчаса. Затем Толомеи распорядился: - Заприте двери, закройте прилавки. Нынче день траура, вечерняя торговля отменяется. Слуги удалились, наплакавшись вволю, шмыгая носом. Когда главный приказчик проходил мимо Толомеи, тот шепнул ему: - А главное, никому не платить. Возможно, завтра золото будет идти по новому курсу. Спускаясь с лестницы, женщины продолжали причитать, и плач их не утихал весь вечер и даже всю ночь. Одна старалась перещеголять другую в голосистости. - Он был нашим благодетелем! - вопили они. - Никогда, никогда не будет у нас такого доброго государя! Толомеи опустил ковер, закрывавший вход в его кабинет. - Вот, - сказал он, - вот! Так проходит мирская слава! Братья Крессэ были окончательно укрощены. Их личная драма неожиданно утонула в бедствии, обрушившемся на Францию. Кроме того, они сильно устали. Весь предыдущий день они провели на охоте, гоняясь за зайцем, потом скакали всю ночь, и как скакали! Их появление рано поутру в столице, куда они въехали вдвоем на одной запаленной кляче, в рваных кафтанах, перешитых из охотничьих костюмов их покойного батюшки, вызвало дружный смех прохожих. Сорванцы-мальчишки с криком бежали за ними следом. И конечно, они заплутались в лабиринте улиц Ситэ. С голода им подвело животы, а в двадцать лет такие вещи переносятся с трудом. К тому же роскошный вид особняка Толомеи здорово сбил с них если не злобу, то, во всяком случае, спесь. Это богатство, эта резная мебель, эмали, безделушки из слоновой кости... да что там, любой из этих вещиц хватило бы с лихвой, чтобы спасти от разрушения их замок... А челядь! Сколько ее и как одета! Получше, чем сиятельные владельцы поместья Крессэ. "В конце концов, - думали братья, не смея признаться друг другу в крамольных мыслях, - возможно, мы и сглупили, выказав себя чересчур щепетильными в отношении чистоты крови - такое богатство стоит любых дворянских грамот". - Ну-с, добрые мои друзья, - проговорил Толомеи фамильярным тоном, прозвучавшим вполне уместно после общей молитвы, - а теперь вернемся к нашему злосчастному делу, коль скоро, что бы ни происходило, мыто, грешные, живы и жизнь идет своим чередом. Хотя иные уходят от нас. Вы, конечно, желаете побеседовать со мной о моем племяннике. Ах, разбойник! Ах, мошенник! Подстроить такое мне, мне, который осыпал его благодеяниями! Бесстыдный проходимец! Только этой беды не хватало в такой день... Я знаю, мессиры, все знаю: он мне нынче утром прислал записку, мне - человеку, сраженному бедами! Толомеи стоял перед братьями Крессэ, ссутулившись, потупив взор, в позе человека, убитого судьбой. - И трус к тому же, - продолжал он. - Трус, как ни стыдно мне в этом признаваться, мессиры. Не посмел явиться мне на глаза и сразу же удрал в Сиену. Сейчас он должен быть уже далеко. Ну что же, друзья мои, мы с вами предпримем? Слова эти банкир проговорил доверительным тоном, будто полностью полагался на суд братьев Крессэ, чуть ли не требовал от них совета. Братья переглянулись. По-разному рисовалась им встреча с обидчиком, но уж этого они никак не могли себе представить. Толомеи наблюдал за незваными гостями сквозь прижмуренные веки левого, обычно плотно прикрытого глаза. "Ну вот и прекрасно, - думал он, - они у меня в руках и не опасны, теперь самое главное - найти способ отправить их домой, не израсходовав ни гроша". Внезапно он выпрямил свой согбенный стан. - Да, я лишу его наследства! Слышите, лишу его наследства! Ты от меня, несчастный, гроша ломаного не получишь! - гремел он, тыча рукой куда-то вбок, где, по его соображениям, должна была находиться Сиена. - Ни гроша! Никогда! Все оставлю на бедных и на монастыри! А если он, голубчик, попадется мне на пути, я тут же его предам в руки правосудия. Увы! Увы, - добавил он плачущим голосом, - король скончался! Братьям пришлось чуть ли не утешать своего обидчика. А Толомеи решил, что они уже достаточно подготовлены и настала пора их образумить. Он принимал все их жалобы, соглашался со всеми их упреками, больше того, сам забегал вперед. Но теперь-то что делать? К чему затевать процесс: это накладно, особенно для людей небогатых, да еще когда преступник находится вне досягаемости и через неделю будет уже за рубежами Франции! Разве таким способом восстановишь честное имя их сестры? Скандал только повредит семейству Крессэ. Толомеи согласен еще раз пойти на жертвы. Он попытается исправить совершенное злодеяние; у него высокие и могущественные покровители; он дружен с его высочеством Валуа, который, по всей видимости, будет назначен регентом, и с мессиром де Бувиллем он тоже в самых наилучших отношениях... Общими усилиями подыщут какое-нибудь укромное местечко, где Мари втайне произведет на свет дитя, зачатое во грехе, - словом, все постараются устроить. Временно ее можно будет поместить в монастыре, и пусть она вдалеке от чужих взоров кается в содеянном. Пусть положатся на него, на Толомеи! Разве он не дал достаточных доказательств своего великодушия сеньорам де Крессэ, отсрочив их долг в сумме трехсот ливров. - Стоило мне захотеть - и ваш замок уже два года назад перешел бы ко мне. А я захотел? Нет. Вот видите. Братья Крессэ, и без того уже сбитые с толку, смекнули, что банкир, обращаясь к ним с чисто родительскими увещеваниями, в действительности грозит им. - Итак, условимся, я от вас ничего не требую, - добавил он. Но поскольку дело это подсудное, замять его нелегко, а судьи вряд ли благосклонно взглянут на то, что братья согласились принять от Гуччо столько благодеяний. В сущности, они славные малые; сейчас они тихохонько отправятся в харчевню и, плотно поужинав, лягут спать - конечно, все расходы по их содержанию берет на себя Толомеи - и пусть ждут, пока он все не устроит наилучшим для них образом. Он надеется, что вскоре сумеет сообщить им добрые вести. Пьер и Жан де Крессэ сдались на уговоры банкира и чуть ли не растроганно пожали ему на прощание руку. Дождавшись их ухода, Толомеи тяжело опустился в кресло. Он чувствовал себя окончательно разбитым. "Господи, хоть бы король и в самом деле умер", - прошептал он. Ибо, когда Толомеи уходил из Венсеннского дворца, король Людовик X еще дышал; впрочем, ясно было - жить королю осталось недолго. 11. КТО БУДЕТ РЕГЕНТОМ Людовик X Сварливый испустил дух сразу же после полуночи. Впервые за триста двадцать девять лет король Франции умирал, не оставив наследника мужеска пола, которому по традиции можно было бы передать корону. Его высочество Карл Валу а, обычно столь рьяно бравшийся за хлопоты, связанные с официальными придворными обрядами, будь то крестины или похороны, проявил полнейшее равнодушие касательно погребения своего племянника. Он призвал к себе первого камергера Матье де Три и ограничился кратким распоряжением: - Все должно быть сделано, как в прошлый раз! Его терзали иные заботы. Утром он наспех собрал Совет, но не в Венсенне, где пришлось бы приглашать королеву Клеменцию, а в Париже, во дворце Ситэ. - Пусть паша дражайшая племянница выплачет свое горе, - заявил он, - а мы в свою очередь постараемся не повредить бесценной ноше, которую носит она под сердцем. Было решено, что королеву будет представлять Бувилль. Все знали его как человека покладистого, отчасти тяжелодума и поэтому не опасались с его стороны никакого подвоха. Совет, собранный Карлом Валуа, походил одновременно и на семейное сборище, и на совет государственных мужей. Кроме Бувилля, присутствовали Карл де ла Марш, брат покойного короля, Луи Клермонский, Робер Артуа, Филипп Валуа, которого пригласили по настоянию отца, канцлер де Морнэ и Жан де Мариньи, архиепископ Санский и Парижский, ибо весьма полезно заручиться поддержкой высшего духовенства, а Жан де Мариньи связан с кланом Валуа. Нельзя было также не пригласить на совет графиню Маго, которая, как и Карл Валуа, являлась единственным пэром Франции, находившимся в данное время в Париже. Людовик д'Эвре, которого Валуа постарался как можно дольше не извещать о болезни их племянника, прибыл только сегодня утром из Нормандии; лицо его осунулось, и он то и дело проводил ладонью по глазам. Обратившись к Маго, он заявил: - Весьма сожалею, что здесь нет Филиппа. Карл Валуа уселся в королевское кресло на верхнем конце стола. Как ни пытался он напустить на себя скорбный вид, чувствовалось, что ему приятно восседать выше всех. - Брат мой, мой племянник, мадам, мессиры, - начал он, - мы собрались здесь, сраженные печалью, дабы решить вопросы, не терпящие отлагательств: нам предстоит выбрать хранителей чрева, кои обязаны будут от нашего имени оберегать беременность королевы Клеменции, а также назначить правителя государства, ибо на должно быть перерыва в выполнении королевской власти. Прошу вашего совета. Он говорил уже как настоящий владыка. Его тон и повадки пришлись не совсем по душе графу д'Эвре. "Бедняге Карлу решительно всегда не хватало, да и сейчас не хватает деликатности и здравого смысла, - подумал он. - До сих пор - это в его-то годы! - он полагает, что вся сила авторитета - в королевском венце, меж тем как самое главное не венец, а голова, на которую он возложен..." Граф не мог простить брату ни "грязевого похода", ни прочих его пагубных советов, принесших печальную славу недолгому царствованию Людовика. Так как Карл Валуа, не дожидаясь ответа, начал развивать свою мысль и, умышленно связывая оба вопроса, предложил, чтобы хранителей чрева назначил сам регент, граф д'Эвре прервал его: - Если вы, брат мой, пригласили нас сюда, чтобы мы молча слушали ваши речи, то мы с таким же успехом могли бы сидеть дома. Соблаговолите же выслушать вас, поскольку нам есть что сказать!.. Выбор регента - это одно дело, которое уже имело прецеденты, и зависит оно от воли Совета пэров. Выбор хранителя чрева - другой вопрос, и мы можем решить его немедля. - Имеете вы кого-нибудь в виду? - спросил Карл Валуа. Д'Эвре провел ладонью по глазам: - Нет, мессиры, я никого в виду не имею. Я лишь думаю, что мы должны назвать людей с безупречным прошлым, достаточно зрелых, которые уже дали доказательства, и немаловажные, своей честности и преданности нашему семейству. Он говорил, и глаза всех присутствующих обратились к Бувиллю, сидевшему в нижнем конце стола. - Следовало бы, конечно, назначить человека вроде сенешаля де Жуанвилль, - продолжал Людовик д'Эвре, - если бы преклонный возраст - а, как известно, ему скоро минет сто лет - не отяготил его недугами... Но, как я вижу, все взоры устремлены на мессира Бувилля, который был первым камергером при государе, нашем брате, служил ему верой и правдой и достоин всяческих похвал. Ныне он представляет молодую королеву Клеменцию. По моему разумению, лучшего выбора сделать нельзя. Толстяк Бувилль в замешательстве потупил голову. Такова уж привилегия человека посредственного - самые разнообразные люди единодушно сходятся на его имени. Никто не опасался Бувилля, да и обязанность хранителя чрева - обязанность чисто юридического характера - имела, по мнению Валуа, второстепенное значение. Предложение д'Эвре было встречено всеобщим одобрением. Бувилль поднялся, черты его лица выдавали неодолимое волнение. Наконец-то его сорокалетнее служение престолу получило признание. - Великая честь для меня, даже слишком великая честь, мессиры, - заговорил он. - Даю клятву зорко охранять чрево королевы Клеменции, защищать ее против всяких нападок и покушений ценою собственной жизни. Но поскольку его высочество д'Эвре назвал здесь мессира де Жуанвилль, мне хотелось бы, чтобы его имя было названо рядом с моим, а если он не в силах, то имя его сына, дабы дух Людовика Святого... дабы дух его в лице его слуги тоже охранял королеву... равно как и дух короля Филиппа, моего господина, в лице моем - его слуги. Никогда в жизни Бувилль не произносил на Совете столь длинной речи, и выразить все эти тонкие мысли оказалось нелегко. Особенно неясен получился конец фразы, но присутствующие поняли, что именно он хотел сказать, и одобрили его намерения, а граф д'Эвре от души поблагодарил бывшего камергера. - А теперь, - повысил голос Карл Валуа, - можно приступить к выбору регента. Но его снова прервали, на сей раз прервал Бувилль, поднявшийся с места: - Разрешите, ваше высочество... - В чем дело, Бувилль? - благодушно осведомился Валуа. - Прежде всего, ваше высочество, я вынужден покорнейше просить вас покинуть занимаемое вами место, ибо это кресло предназначается королю, а ныне нет у нас иного короля, кроме того, которого носит в своем чреве королева Клеменция. Воцарилось неловкое молчание, и залу вдруг наполнил перезвон, стоявший над Парижем. Валуа метнул на Бувилля свирепый взгляд, однако понял, что следует покориться, и даже сделал вид, что покоряется охотно. "Дурак дураком и останется, - думал он, пересаживаясь на другое место, - и зря ему оказывали доверие, До чего только дурак не додумается!" Бувилль обошел вокруг стола, пододвинул к нему табуретку и сел, скрестив на груди руки в позе верного стража, справа от пустого кресла, ныне являвшегося объектом стольких вожделений. Нагнувшись к Роберу Артуа, Карл Валуа шепнул ему что-то на ухо, и, тот сразу же поднялся с места и взял слово: ясно, что между ними существовал сговор насчет дальнейших действий. Робер произнес для вида две-три вступительные фразы, которые лишь с натяжкой можно было назвать любезными. Смысл их сводился примерно к следующему: "Хватит глупить, пора перейти к делу". Затем как нечто само собой разумеющееся он предложил доверить регентство Карлу Валуа. - На скаку коней не меняют, - изрек он. - Всем нам известно, что при несчастном Людовике в действительности правил наш кузен Валуа. Да и раньше он неизменно был советником короля Филиппа, которого предостерег от многих ошибок и выиграл ему немало битв. Он старший в семье и уже привык за тридцать лет к королевским трудам. Только двое из сидевших у длинного стола, видимо, не одобряли этих слов: Людовик д'Эвре думал о Франции, Маго думала о себе. "Если Карл будет регентом, уж он-то, конечно, не поможет избавить мое графство от правителя Конфлана, - твердила она про себя. - Боюсь, слишком я поторопилась, надо бы дождаться приезда Филиппа. А если я замолвлю о нем слово, не вызовет ли это подозрений?" - Скажите, Карл, - вдруг произнес Людовик д'Эвре, - если бы наш брат Филипп скончался в те годы, когда наш племянник Людовик был еще младенцем, кого по праву назначили бы регентом? - Конечно же, меня, брат мой, - поспешно ответил Валуа, считая, что своими словами Людовик льет воду на его мельницу. - Только потому, что вы следующий по старшинству брат? Тогда почему бы не стать по праву регентом нашему племяннику графу Пуатье? Послышались протестующие голоса. Филипп Валуа заявил, что не может же граф Пуатье быть повсюду разом - и на конклаве, и в Париже, - на что Людовик д'Эвре возразил: - Лион все-таки не за тридевять земель, не в стране Великого хана! Оттуда можно добраться до Парижа в несколько дней... Впрочем, нас собралось здесь недостаточно, чтобы решать такой важный вопрос. Из двенадцати пэров Франции налицо только двое... - ...тем более что и они не согласны, - подтвердила Маго, - ибо я придерживаюсь вашего мнения, кузен Людовик, а не мнения Карла. - А из членов нашей семьи, - продолжал д'Эвре, - не хватает не только Филиппа, но также нашей племянницы Изабеллы Английской, нашей тетки Агнессы Французской и ее сына герцога Бургундского. Если решающее слово по праву принадлежит старейшим, то решает голос Агнессы - последней ныне здравствующей дочери Людовика Святого, а никак не наши. Услышав это имя, присутствующие дружно закричали и шумно восстали против Людовика д'Эвре, а Робер Артуа поспешил на помощь Карлу Валуа. Агнесса и сын ее Эд Бургундский - вот кого действительно следует опасаться! Ребенок Клеменции еще должен родиться, если только он вообще родится, и неизвестно, кто это будет - мальчик или девочка. А Эд Бургундский вполне может предъявить свои права и стать регентом при своей племяннице крошке Жанне Наваррской, дочери Маргариты. А этого следует избегнуть, ибо известно - девочка рождена не в законе. - Но вы же этого не знаете, Робер! - воскликнул Людовик д'Эвре. - Предположения еще не есть достоверность, и Маргарита унесла свою тайну с собой в могилу, куда вы ее уложили. Эвре употребил слово "вы" применительно ко всем трем виновникам кончины Маргариты - к тому, кто умер нынешней ночью, к клану Валуа, а также к Роберу Артуа. Но последний, не без оснований полагая, что обвинение направлено именно против него, злобно нахмурился. Казалось, зятья (ибо Людовик д'Эвре был женат на родной сестре Робера Артуа, ныне покойной) того и гляди перейдут в рукопашную и начнется свалка. Вновь воскресла зловещая тень Нельской башни, внося раздор, угрожая новыми бедами, которые чуть было не сгубили весь этот род, а вместе с ним и королевство. Послышались оскорбительные вопросы, коварные намеки, на которые не скупились участники Королевского совета. Почему освободили Жанну Пуатье, а не Бланку де ла Марш? А почему Филипп Валуа так ополчился против бургундского семейства, когда он сам женат на родной сестре Маргариты? Архиепископ и канцлер тоже вмешались в спор, желая поддержать Валуа: первый - авторитетом Священного писания, а второй - ссылкой на старинные обычаи, принятые во Франции. - Словом, выходит, - закричал Карл Валуа, - что Совет достаточно многочислен, чтобы назначить хранителя чрева, но слишком мал, чтобы выбрать правителя королевства. Просто вам не угодна моя особа! В эту минуту вошел Матье де Три и заявил, что должен сделать Совету весьма важное сообщение. Ему разрешили говорить. - В то время как врачи бальзамировали тело короля, - начал Матье де Три, - в опочивальню случайно вбежала собака и, прежде чем ее успели отогнать, лизнула окровавленные простыни, на которые клали вынутые внутренности. - Ну и что? - спросил Валуа. - Это и есть ваша важная новость? - А то, ваше высочество, что собака тут же начала визжать и вертеться на месте и наконец свалилась на пол, очевидно, тут кроется причина недуга, что свела в могилу короля; возможно, собака сейчас уже издохла. После слов Матье снова воцарилось молчание, и снова по зале поплыл унылый похоронный звон. Графиня Маго даже бровью не повела, но жестокий страх овладел всем ее существом. "Неужели же мне пропадать из-за какого-то прожорливого пса?" - думала она. - Значит, вы полагаете, Матье, что это был яд? - наконец выдавил из себя Карл де ла Марш. - Надо произвести расследование, и весьма тщательно, - проговорил Робер Артуа, пристально глядя на тетку. - Конечно, племянничек, надо произвести расследование, - подхватила графиня Маго таким тоном, словно подозревала в отравлении самого Робера. Бувилль, который во время всего спора молча сидел у пустовавшего королевского кресла, вдруг поднялся: - Мессиры, ежели на жизнь короля посягнул злодей, то нет никаких оснований полагать, что не посягнут