ла бы дочери имя матери -- Инид. -- Инид Каннингем Джордах. Мы, Джордахи, всегда хотели возвыситься, достигнуть верха социальной лестницы. Раньше три имени давали только аристократам.-- Рудольф не возражал. Девочку не крестили и не собирались делать этого. Джин вполне разделяла атеистические взгляды Рудольфа или, как он сам предпочитал выражаться, взгляды агностика. Он просто заполнил в свидетельстве о рождении строчку, вписав в нее имя своей дочери: Инид Каннингем Джордах. Не слишком ли много букв для крохи, весящей всего семь фунтов на старте жизни, подумал он. Брэд подарил мисочку, блюдечко и ложечку из чистого серебра, и теперь у них в доме восемь серебряных мисочек, так что Брэд не был оригинален. Но он еще открыл на имя Инид счет в банке в пятьсот долларов. А на протест Рудольфа по поводу его расточительства он спокойно ответил: "Никогда не знаешь, когда девушке придется платить за аборт,-- дети так быстро растут". Один из партнеров Брэда возглавлял в клубе спортивный комитет по гольфу, его звали Эрик Сандерлин. Он носился со своим любимым проектом расширения и улучшения площадки для игры в гольф. Рядом с клубом пустовал довольно большой участок земли с лесом и заброшенной фермой, и Сандерлин обратился к членам клуба с предложением собрать деньги, выпустив заем, купить участок. -- Для нас начнется новая эпоха,-- увлеченно говорил он.-- Мы могли бы даже принять участие в турнире ассоциации профессиональных игроков в гольф. Число членов сразу бы удвоилось! Никто в Америке, подумал презрительно Рудольф, не в силах устоять перед тенденцией что-то удвоить, вступить в новую, грандиозную эпоху. Он сам в гольф не играл. Но все же был очень доволен, что они говорили в баре о гольфе, а не об этой гнусной статье в "Сентинел". -- Ну а ты, Руди? -- спросил его Сандерлин, допивая свой "Том Коллинс".-- Ты подпишешься на заем? -- Я пока об этом не думал,-- ответил он.-- Дайте мне пару недель на размышление. -- О чем тут размышлять? -- напористо спросил Сандерлин. -- Ах, старина Руди,-- раскатисто произнес Брэд.-- Он никогда не принимает непродуманных, быстрых решений. Если ему даже нужно постричься, он раздумывает над этой проблемой недели две, не меньше. -- Если нас поддержит такой верный человек, как ты, то тем самым окажет нам бесценную помощь,-- сказал Сандерлин.-- Я от тебя не отстану, Руди. -- Какие могут быть сомнения, Эрик! -- ответил Руди. Сандерлин рассмеялся от слов Рудольфа, словно это была похвала в его адрес. Он и двое игроков пошли в душ, постукивая своими острыми шипами по голому деревянному полу. В клубе запрещалось находиться в шиповках: в баре, ресторане или комнате для игры в карты, но на такое правило никто не обращал никакого внимания. Ну, если вы собираетесь вступать в новую, грандиозную эпоху, подумал Рудольф, то придется перед входом все же снять ботинки. Брэд остался у стойки и заказал себе еще виски. Лицо у него всегда было красным, и поэтому очень трудно различить отчего: то ли от жаркой погоды, то ли от спиртного. -- Такой видный человек,-- повторил Брэд слова Сандерлина.-- Все в этом городе всегда говорят о тебе, как будто ты -- великан ростом в десять футов. -- Вот поэтому я и привязался к городу,-- ответил Рудольф. -- Ты собираешься остаться здесь, когда уйдешь из бизнеса? -- спросил Брэд, не повернувшись к Хэнку, который ставил перед ним стакан с виски. -- Кто говорил о моем уходе из бизнеса? -- Рудольф никогда не делился с Брэдом своими планами. -- Слухами земля полнится. -- Ну а все же, кто тебе сказал? -- Но ты ведь действительно собираешься уходить, разве не так? -- Кто тебе сказал? -- Вирджиния Калдервуд. Снова эта чокнутая сборщица информации, шпионка, ненормальная полуночница Вирджиния Калдервуд, как призрак, оставаясь в тени, постоянно что-то вынюхивает, ко всему прислушивается. -- Последние пару месяцев я с ней часто встречался,-- продолжал Брэд.-- По-моему, она очень милая девушка. Брэдфорд Найт, упрямый студент в прошлом, уроженец Оклахомы с ее необозримыми равнинами Запада, где все воспринимается так, как показалось на первый взгляд. -- Ага-а,-- неопределенно выдавил в ответ Рудольф. -- Ты обсуждал со стариком, кто тебя заменит? -- Да, был разговор. -- Ну и кто, как ты думаешь? -- Мы еще не решили. -- Ну,-- продолжал Брэд улыбаясь, покраснев еще сильнее, чем обычно,-- слушай, надеюсь, сообщишь своему старому студенческому корешу хотя бы минут за десять до официального объявления о вашем решении. -- Обязательно. Ну, что тебе еще сообщила мисс Вирджиния Калдервуд? -- Совсем немного,-- небрежно бросил Брэд.-- Что она меня любит. Ну и прочий вздор. Ты ее давно видел? -- Давно.-- Рудольф на самом деле не видел ее после той ночи, когда родилась Инид. Шесть недель -- это действительно давно. -- Мы с ней от души веселимся,-- сказал Брэд.-- Ее внешность, скажу тебе, обманчива. Она очень веселая девушка. Вот новые особенности ее характера. Любит посмеяться. Веселая девушка. Он помнит ее бурное веселье на крыльце его дома в полночь. -- По правде говоря,-- продолжал Брэд,-- я подумываю, не жениться ли мне на ней. -- Для чего? -- спросил Рудольф, хотя, конечно, мог легко об этом догадаться. -- Мне надоело шататься по бабам. Мне скоро сорок и захотелось спокойной жизни. -- Нет, Брэд, ты далеко не откровенен. -- Может, на меня произвел сильное впечатление твой пример,-- сказал Брэд.-- Если брак на пользу такому видному человеку...-- он широко улыбнулся,-- такому большому, сильному, красноречивому, то он пригодится и не столь видному человеку, как я. Супружеское блаженство... -- Особого супружеского блаженства в первый раз ты не испытывал,-- напомнил ему Рудольф. -- Это точно,-- согласился Брэд. Его первая женитьба на дочери владельца нефтяных скважин не задалась, брак продлился всего полгода.-- Но тогда я был моложе. И моя жена была совершенно другой девушкой, не такая порядочная и милая, как Вирджиния. Может, на этот раз мне повезет больше? Рудольф глубоко вздохнул. -- Не надейся на это, Брэд,-- тихо сказал он. И рассказал ему все о Вирджинии Калдервуд. О ее письмах, телефонных звонках, о засадах перед его домом, о последней безумной сцене шесть недель назад. Брэд выслушал его молча. -- Должно быть, здорово, когда тебя так любят, так страстно желают, дружище,-- только и сказал он, когда Рудольф закончил. К ним подошла Джин, сияющая чистотой после душа. Она уложила волосы узлом на затылке, перехватив их черной бархатной ленточкой с бантиком, на загорелых ногах без носков -- туфли с узкими носами. -- Привет, мамочка,-- поздоровался Брэд, слезая с высокого табурета и целуя ее.-- Разреши мне угостить тебя! Они говорили об Инид, о гольфе, теннисе и о пьесе, которой открывался в театре Уитби новый сезон на следующей неделе. Никто из них не произносил имени Вирджинии Калдервуд, и Брэд, покончив с выпивкой, сказал: -- Ну ладно, я пошел в душ. Подписав счет, он легкой походкой направился в сторону душевой: толстеющий, стареющий мужчина в аляповатых, апельсинового цвета штанах, постукивая, словно дятел клювом, своими дорогими шиповками для гольфа по деревянному поцарапанному полу. Через две недели Рудольф и Джин получили приглашение на бракосочетание мисс Вирджинии Калдервуд с мистером Брэдфордом Найтом. Орган торжественно заиграл свадебный марш, и Вирджиния пошла по проходу между скамьями в церкви, положив свою руку на согнутую в локте руку отца. Такая красивая, тонкая, хрупкая, сосредоточенная и собранная в своем ослепительно белом платье невесты. Проходя мимо Рудольфа, она даже не удостоила его взглядом, хотя они с Джин стояли в первом ряду. Жених, вспотевший и красный от июньской жары, ждал ее у алтаря с шафером Джонни Хитом. Оба в брюках в клеточку и с золотыми цепочками от часов на жилетах. Все вокруг удивлялись, почему Брэд не выбрал шафером своего близкого друга Рудольфа, но Рудольфа это нисколько не удивило. Все, что происходит,-- дело моих рук, думал Рудольф, слушая службу. Я пригласил его сюда из Оклахомы. Я ввел его в корпорацию. Я отказался от невесты. А если это все -- дело моих рук, не несу ли я за это ответственность? Свадьба проходила в загородном клубе. Длинный стол был накрыт под навесом, а на лужайке в беспорядке расставлены столики под яркими разноцветными зонтиками. Оркестр играл на террасе. Жених с невестой, уже переодевшиеся в дорожные костюмы к отъезду в свадебное путешествие, танцевали первый танец, вальс. Рудольф, глядя на Брэда, удивился, что этот полный, лишенный грации человек так здорово танцует! После венчания, как и полагалось, Рудольф поцеловал невесту. Вирджиния улыбнулась ему точно так же, как и остальным гостям. Может, подумал Рудольф, все кончено, и теперь она успокоилась. Джин настояла, чтобы он станцевал с невестой, хотя Рудольф долго не соглашался. -- Как можно танцевать в такую жару? -- возмущался он. -- Обожаю свадьбы,-- призналась Джин, крепко прижимаясь к нему. Потом озорно добавила: -- Может, встанешь, произнесешь тост в честь невесты? Расскажешь гостям, какой она преданный друг, как постоянно терпеливо ждала тебя каждый вечер у двери твоего дома, чтобы удостовериться, что ты благополучно добрался домой, как звонила тебе в любой час дня и ночи, чтобы убедиться, что ты не боишься темноты, как предлагала себя в компаньонши в твоей холодной одинокой постели? -- Ш-ш...-- Рудольф испуганно оглянулся по сторонам. Он не рассказал Джин о той ночи, когда вернулся из больницы. -- Вирджиния на самом деле красива,-- сказала Джин.-- Ты не раскаиваешься в сделанном выборе? -- Я в отчаянии. Прошу тебя, давай танцевать! Оркестранты, студенты с разных факультетов университета, играли так хорошо, что у Рудольфа даже слегка испортилось настроение. Он вспомнил их джаз-банд, как он сам в их возрасте играл на трубе. Современной молодежи сейчас удается все гораздо лучше. Ребята из легкоатлетической сборной Порт-Филипа теперь пробегали двести метров, его коронную дистанцию, быстрее, по крайней мере, на две секунды. -- Пошли отсюда к чертовой матери,-- взмолился он.-- Меня здесь затолкали. Они вышли из танцевального круга и, выпив по бокалу шампанского, остановились поговорить с отцом Брэда, который приехал на свадьбу из Тулсы. Худой, с обветренным, загорелым лицом, с глубокими морщинами на шее от палящего солнца, в своей широкополой шляпе "стетсон", он совсем не был похож на человека, который то наживал, то проматывал целые состояния, скорее смахивал на киноактера, снимающегося в вестернах в эпизодах, где играл роль шерифа. -- Брэд мне много рассказывал о вас, сэр,-- сказал старик Найт Рудольфу.-- И о вашей красавице жене.-- Он галантным жестом поднял бокал в честь Джин, а она, без шляпки, сейчас казалась юной студенткой.-- Да, мистер Джордах,-- продолжал старик Найт,-- мой сын Брэд у вас в неоплатном долгу, и он хорошо это знает. Там, в Оклахоме, он крутился как белка в колесе, не зная, что у него будет на обед, когда вдруг ему позвонили вы и пригласили приехать сюда, на Восточное побережье. Да и сам я в то время оказался в тисках. Не стану от вас этого скрывать, не мог собрать денег даже за свое сломанное нефтяное оборудование, чтобы ему помочь. Но теперь могу с гордостью сказать, что сейчас снова стою твердо на ногах, но тогда, скажу вам, было такое тяжелое время, что бедняга старик Пит Найт уже подумывал о том, чтобы успокоиться навеки. Мы с Брэдом жили в одной комнате и ели острый красный перец три раза в неделю, чтобы не подохнуть с голоду, и вот вдруг как гром среди ясного неба: звонок от его друга Руди. Когда Брэд вернулся из армии домой, я сказал ему: "Послушай, Брэд, подумай о предложении правительства Соединенных Штатов, иди в колледж, подавай заявление как демобилизованный американский солдат, воспользуйся "Солдатским биллем о правах", так как сейчас любой человек в этой стране и гроша ломаного не стоит, если у него нет диплома об окончании колледжа". Он славный парень, мой Брэд, он прислушался к словам отца, и вот теперь поглядите-ка на него! -- Отец с сияющей улыбкой посмотрел на сына, Вирджинию и Джонни Хита, которых окружала группа гостей -- молодежи, они пили шампанское.-- Такой нарядный, пьет шампанское, женат на красивой богатой молодой наследнице. И если он когда-нибудь станет отрицать, будто он не обязан всем своему другу Руди, то его отец первым назовет его лжецом. Брэд, Вирджиния и Джонни подошли к их столику, чтобы поприветствовать Найта, и старик, расчувствовавшись, пригласил на танец Вирджинию, а Брэд пригласил Джин. -- Что-то ты не очень весел сегодня, Руди, я не ошибся? -- спросил его Джонни. От этих сонных глаз на гладком круглом лице ничего нельзя скрыть. -- Красивая невеста, шампанское льется рекой, солнце ярко светит, мой друг Брэд уверен, что все будет так продолжаться всю жизнь. Чего же мне печалиться? -- ответил Рудольф. -- Так, показалось, извини,-- бросил Джонни. -- Мой бокал пуст,-- сказал Рудольф.-- Давай выпьем вина.-- Они подошли к длинному столу под навесом, где был сооружен бар. -- Мы получим ответ от Гаррисона в понедельник,-- сказал Джонни.-- Думаю, что он пойдет на сделку. И ты получишь свою игрушку. Рудольф кивнул. Хотя у него вызвало раздражение, что Джонни, который и понятия не имел, как можно сделать большие деньги из дышащей на ладан газеты, назвал "Сентинел" игрушкой. Но какие бы чувства он к нему ни испытывал, Джонни, как всегда, своего, по-видимому, добился. Он нашел одного человека по фамилии Хэмлин, который создавал целую сеть небольших городских газет, и тот согласился сыграть роль подставного покупателя. Через три месяца он должен был перепродать газету Рудольфу. Но Хэмлин оказался тертым калачом и потребовал три процента от первоначальной суммы за сделку. Рудольф согласился, так как Хэмлину удалось существенно сбить цену. Рудольф стоял у стойки. Вдруг кто-то хлопнул его по спине. Обернувшись, он увидел Сида Гросетта, который до предыдущих выборов был мэром Уитби. Каждые четыре года его посылали депутатом на съезд республиканцев. Добродушный, дружелюбно настроенный человек, адвокат по профессии, он умело покончил со всеми слухами о том, что брал взятки, когда был мэром, но все же не стал баллотироваться на последних выборах. Мудро поступил, говорили в городе. Нынешний мэр, демократ, стоял сейчас у другого края стойки, попивая шампанское, выставленное Калдервудом. Никто не упустил своей возможности побывать на этой свадьбе. -- Привет, молодой человек,-- обратился к нему Гросетт.-- О вас много говорят в последнее время. -- Хорошее или плохое? -- поинтересовался Рудольф. -- Кто же может говорить что-то плохое о таком человеке, как Рудольф Джордах,-- сказал Гросетт. Нет, не зря он был столько лет политиком. -- Ты слушай, слушай,-- сказал Джонни Хит. -- Привет, Джонни.-- Он пожал всем руку -- ведь выборы пока никто не отменял.-- Я слышал из надежного источника,-- продолжал Гросетт,-- что в конце месяца ты уходишь из "Д. К. Энтерпрайсиз". -- Ну и кто же этот источник на сей раз? -- Мистер Дункан Калдервуд. -- Из-за переживаний в такой день старик, по-видимому, потерял рассудок,-- сказал Рудольф. Ему совсем не хотелось обсуждать свои планы с Гросеттом, отвечать на вопросы о том, что собирается делать в дальнейшем. У него впереди будет еще много времени. -- В следующий раз, когда из-за переживаний старик Калдервуд снова потеряет рассудок,-- сказал Гросетт,-- немедленно звони мне. Я тут же прибегу. Он утверждает, что ему ничего неизвестно о твоих планах на будущее, более того, говорит, что не знает, есть ли у тебя вообще какие-нибудь планы. Но если ты готов рассматривать кое-какие предложения, я...-- Он повернулся на вращающемся стуле, чтобы убедиться, нет ли поблизости демократов.-- Можно встретиться и поговорить через день-два. Может, заглянешь как-нибудь ко мне в офис на следующей неделе? -- На следующей неделе я уезжаю в Нью-Йорк. -- Ладно, какой смысл ходить вокруг да около? -- сказал Гросетт.-- Ты никогда не задумывался над тем, чтобы заняться политикой? -- Может, когда мне было двадцать лет,-- сказал Рудольф.-- Но теперь я постарел, стал мудрее... -- Нечего мне вешать лапшу на уши,-- грубо оборвал его Гросетт.-- Любой человек мечтает о политической карьере. Особенно такой, как ты. Богатый, популярный, которому всегда сопутствует успех, красавица жена. Такие, как ты, стремятся завоевать новые миры, и они их завоевывают. -- Только не говори, что советуешь мне выставить свою кандидатуру на пост президента, раз Кеннеди убит... -- Это, конечно, шутка, понимаю,-- с самым серьезным видом ответил Гросетт.-- Но будет ли она шуткой лет через десять -- двенадцать? Кто знает? Никто. Почему бы не попробовать начать политическую карьеру на местном уровне? Здесь, в Уитби, где ты, Руди, всеобщий любимчик. Разве я не прав, Джонни? -- Он с вопросительным видом повернулся к шаферу. -- Конечно, всеобщий любимчик, какие разговоры,-- кивнул Джонни. -- Из бедной семьи, окончил колледж в этом же городе, красивый, образованный, в нем силен общественный дух. -- Мне всегда казалось, что во мне силен личный дух,-- резко возразил Рудольф, чтобы прекратить эти славословия. -- О'кей, можешь порисоваться. Но ты только посмотри, в работе скольких комитетов ты принимаешь участие. И у тебя нет ни одного врага. -- Для чего ты меня оскорбляешь, Сид? -- Рудольфу нравилось поддразнивать этого настойчивого коротышку, но он прислушивался к его словам гораздо внимательнее, чем казалось со стороны. -- Я знаю, о чем говорю. -- Но ты даже не знаешь -- демократ я или республиканец.-- сказал Рудольф.-- Спроси у Леона Гаррисона и он тебе скажет, что я -- коммунист. -- Леон Гаррисон -- старый болтун,-- бросил Гросетт.-- Будь моя воля, то я собрал бы по подписке деньги и выкупил бы у него его газетенку. Рудольф не смог сдержаться и подмигнул Джонни Хиту. -- Я знаю, кто ты такой,-- продолжал в том же духе Гросетт.-- Ты республиканец, типа Кеннеди. А такой образец обеспечит победу на выборах. Именно такой человек требуется старой партии. -- Теперь, когда ты достал меня своими похвалами,-- сказал Рудольф,-- тебе ничего не остается, как поставить меня на пьедестал или за стекло для всеобщего обозрения. -- Я знаю, куда тебя поставить. Твое место -- в городской мэрии,-- сказал Гросетт.-- Ты должен стать мэром. И могу поспорить, я способен этого добиться. Ну, как тебе нравится такая перспектива? Вряд ли ты захочешь стать сенатором. Сенатором от штата Нью-Йорк? Думаю, тебе это не с руки, не правда ли? -- Сид,-- мягко сказал Рудольф.-- Да я же тебя поддразниваю, неужели ты не понял? Действительно, я польщен. Загляну к тебе на следующей неделе, обещаю. -- А теперь не мешает вспомнить, что мы на свадьбе, а не в прокуренном номере отеля. Я намерен потанцевать с невестой.-- Поставив на стойку свой стакан, он, дружески хлопнув Сида по плечу, отправился на поиски Вирджинии. Он с ней еще не танцевал и если не станцует хотя бы раз, то, несомненно, начнутся всякие разговоры. Уитби -- маленький городок, тебя повсюду преследуют острые глаза и болтливые языки. Последовательный республиканец, потенциальный сенатор, он подошел к невесте. Она стояла под навесом, скромная, застенчивая, в веселом настроении, положив свою легкую ласковую ручку на локоть своего новоиспеченного мужа. -- Не окажете ли честь? -- церемонно спросил он. -- Все, что мое,-- твое,-- сказал Брэд.-- Ты же знаешь! Рудольф вихрем увлек Вирджинию в круг танцующих. Она танцевала так, как и подобает невесте: ее холодная рука в его руке, ее прикосновение к плечу было легким, как перышко, ее голова была гордо откинута назад. Вирджиния понимала, что сейчас все девушки с завистью взирают на нее, искренне желая оказаться в эту минуту на ее месте, а мужчины -- на месте ее мужа. -- Желаю тебе много счастья,-- сказал, танцуя, Рудольф.-- Много, много лет безоблачного счастья. Она тихо засмеялась. -- Я, конечно, буду счастлива,-- ответила она и чуть прижалась к нему бедром.-- Не беспокойся. Брэд будет моим мужем, а ты -- любовником! -- Господи, опомнись, Вирджиния! Она прижала пальчик к его губам, чтобы он замолчал, и они в молчании закончили танец. Когда он подвел ее к Брэду, то уже понимал, что ошибся,-- все не так просто. Далеко не все образуется, даже через миллион лет. Рудольф не осыпал рисом новобрачных вместе с другими гостями, когда они на машине Брэда отъезжали в свадебное путешествие. Начинался медовый месяц. Он стоял на крыльце клуба рядом с Калдервудом. Калдервуд тоже не бросал рис. Старик хмурился, и нельзя было понять -- то ли от своих мыслей, то ли из-за того, что солнце било ему прямо в глаза. Еще раньше Калдервуд сказал, что ему надо поговорить с ним, и поэтому Рудольф дал знак Джин, что они встретятся позже, и она оставила мужчин наедине. -- Ну, что ты обо всем этом думаешь? -- наконец спросил его Калдервуд. -- Прекрасная свадьба! -- Я не об этом. Рудольф пожал плечами: -- Кто знает, как сложится их совместная жизнь? -- Он теперь рассчитывает занять твою должность. -- Вполне естественно,-- ответил Рудольф. -- Клянусь Богом, мне так хотелось, чтобы сейчас ты с моей дочерью ехал в свадебное путешествие. -- Жизнь далеко не всегда такая, как нам хочется. -- Ты прав, конечно.-- Калдервуд покачал головой.-- Все равно я ему до конца не доверяю,-- сказал он.-- Мне, конечно, неприятно говорить так о человеке, который работает на меня и который женился на моей дочери, но правды от себя не скроешь. -- Но со времени своего приезда сюда он не сделал ни одного неверного шага,-- сказал Рудольф. "Кроме одного,-- мысленно добавил он.-- Не поверил тому, что я рассказал ему о Вирджинии. Или же еще хуже -- поверил, но это его не остановило и он все равно женился". Но он ничего этого не мог сказать Калдервуду. -- Он ведь твой друг, я знаю,-- продолжал Калдервуд.-- Он хитер как лиса. Ты знаешь его очень давно и веришь ему, и, уж если ты притащил его сюда и поручил большой ответственный пост, значит, ты в нем уверен. Но в нем есть что-то такое...-- Калдервуд покачал своей большой головой с желтовато-болезненным лицом, на котором уже лежала печать приближающейся смерти.-- Он пьет, он любитель баб. Не нужно мне возражать, Рудольф, я знаю, что говорю... любит азартные игры, и вообще он -- из Оклахомы... Рудольф фыркнул. -- Я все знаю,-- продолжал Калдервуд.-- Я -- старик, и у меня есть свои предрассудки. Но против реальности не попрешь. По-моему, ты избаловал меня, Руди. За всю свою долгую жизнь я никогда не доверял ни одному человеку так, как тебе. Даже если тебе удавалось заставить меня поступать вопреки моему мнению, а такое случалось не раз, я был уверен, что ты никогда не пойдешь против моих интересов, никогда не ввяжешься в интригу, не станешь подрывать мою репутацию. -- Благодарю вас за добрые слова, мистер Калдервуд. -- "Мистер Калдервуд", все время "мистер Калдервуд",-- недовольно заворчал старик.-- Неужели и тогда, когда я буду лежать на смертном одре, ты будешь по-прежнему называть меня "мистер Калдервуд"? -- Благодарю вас, Дункан,-- сказал Рудольф. Ему, правда, с трудом удалось назвать его по имени. -- Передать Брэду Найту все свое дело, черт бы его побрал.-- В надтреснутом, старческом голосе Калдервуда послышалось сожаление.-- Даже если это произойдет после моей смерти. У меня душа разрывается на части. Но если ты скажешь, то...-- он замолчал. Рудольф вздохнул. Всегда в жизни приходится кого-то предавать, подумал он. -- Я ничего не говорю,-- тихо ответил Рудольф.-- В нашем юридическом отделе есть один молодой юрист по имени Матерс. -- Я знаю его,-- сказал Калдервуд.-- Парень со светлым лицом, очкарик, у него двое детишек. Из Филадельфии. -- У него ученая степень Уортонской школы бизнеса. Потом он учился на юридическом факультете Гарвардского университета. Работает у нас уже четыре года. Знает дело. Он не раз приходил ко мне в офис. Он может зарабатывать гораздо больше, чем у нас, в любой юридической фирме в Нью-Йорке, но он не хочет, ему нравится жизнь здесь, в Уитби. -- О'кей,-- сказал Калдервуд.-- Скажи ему об этом завтра. -- Лучше вы, Дункан.-- Второй раз в жизни Рудольф назвал его по имени. -- Ну, как всегда,-- ответил старик.-- Мне не нравится то, что ты советуешь мне сделать, но я чувствую, что ты прав. Ну а теперь пойдем выпьем еще шампанского. Видит Бог, я выложил за него кучу денег, имею право и сам выпить. О новом назначении было объявлено в тот день, когда новобрачные вернулись из свадебного путешествия. Брэд воспринял новость спокойно, как и подобает джентльмену, и никогда не спрашивал у Рудольфа, кто принял такое решение. Но через три месяца ушел из корпорации и уехал с Вирджинией в Тулсу, где отец взял его в партнеры в свой нефтяной бизнес. В первый день рождения Инид он прислал чек на пятьсот долларов на ее счет в банке. Брэд регулярно писал им веселые, беззаботные, дружеские письма. Дела у него идут хорошо, сообщал он, и он зарабатывал гораздо больше, чем раньше. Ему нравилось жить в Тулсе, где ставки в игре в гольф были куда выше, щедрее, с типично западным размахом, и за три субботы подряд он выиграл на площадке тысячу долларов. Вирджинию все здесь любят, и у нее появилась масса друзей. Она тоже увлеклась гольфом. Брэд советовал Рудольфу вложить деньги в нефть. "Это все равно что снять деньги с ветки дерева",-- писал он ему. По его словам, он хочет только воздать должное Рудольфу за то, что он сделал для него, и это -- прекрасная возможность расплатиться с ним за все. Из-за грызущего чувства вины -- Рудольф не мог забыть того разговора с Дунканом Калдервудом на крыльце загородного клуба,-- Рудольф стал вкладывать свои деньги в нефтяную компанию Брэда "Питер Найт и сын". Кроме того, по заключению Джонни Хита, принимая во внимание двадцатисемипроцентную скидку на налоги, которая предоставлялась нефтедобывающей промышленности Соединенных Штатов, игра стоила свеч. Джонни проверил кредитоспособность компании "Питер Найт и сын" и обнаружил, что она находится в категории "А", и такие кредиты соответствовали капиталовложениям Рудольфа до последнего доллара. ГЛАВА ТРЕТЬЯ 1965 год Том сидел на корточках на верхней палубе, фальшиво насвистывая мотивчик, надраивая бронзовую катушку лебедки для подъема якоря. Начало июня, но уже тепло, он работал босой, обнаженный по пояс. Плечи и спина его потемнели от солнца, кожа -- такая же смуглая, как и у самых загорелых греков или итальянцев на борту пароходов в бухте Антиб. Тело у него, правда, уже не такое упругое, как тогда, когда он занимался боксом. Мускулы не выпирали, как прежде, стали более плоскими, но не сглаженными. Когда он прикрывал шапочкой облысевшую голову, то казался даже моложе, чем два года назад. Он надвинул на глаза свою американскую белую матросскую панаму, опустив пониже ее поля, чтобы не резала глаза отражающая солнце рябь воды. Из машинного отделения внизу до него доносилось ровное гудение. Там Пинки Кимболл и Дуайер возились с насосом. Завтра -- их первый чартерный рейс, а во время пробного запуска слегка перегрелся двигатель. Пинки, механик, работающий на самом большом в бухте судне,-- "Вега", сам предложил прийти и посмотреть, что с двигателем. Дуайер и Том сами устраняли небольшие поломки, но когда случалось что-то серьезное, им приходилось обращаться за помощью. Том подружился с Кимболлом зимой. Он уже несколько раз помогал им в подготовке "Клотильды" для летнего сезона. В Порто-Санто-Стефано они переименовали "Пенелопу" в "Клотильду", но Томас так и не объяснил, почему он это сделал. Про себя он думал, что яхту обычно называют женским именем. Почему бы в таком случае ей не быть "Клотильдой"? Но только не Тереза, упаси бог! Он был очень доволен своей "Клотильдой", хотя, конечно, признавал, что она -- не самая лучшая яхта в Средиземноморье. Он понимал, что ее надстройка немного тяжеловата, слишком большая поверхность обдувается ветром, а самая большая ее скорость -- двенадцать узлов, крейсерская -- десять, а довольно большой крен при шторме вызывал тревогу. Но все, что могли сделать эти два упорных человека, работая не покладая рук месяц за месяцем, они сделали. И яхта стала уютной, надежной, безопасной для любых морских переходов. Они превратили в совершенно иное старый облупившийся каркас, который приобрели два с половиной года назад в Порто-Санто-Стефано. Они уже успешно отплавали два сезона, и хотя особенно не разбогатели, но у обоих на счету в банке лежали кое-какие деньги на черный день. Предстоящий сезон, судя по всему, должен стать удачнее двух предыдущих, и Томас с затаенным удовольствием надраивал бронзовую катушку, глядя, как на ее поверхности отражается солнце. Прежде, когда он еще не связал свою жизнь с морем, он и не предполагал, что такая простая, бездумная работа, как полировка куска металла, может доставлять ему удовольствие. На своем судне ему все нравилось. Он любил не спеша расхаживать по палубе, взад-вперед, от кормы до носа, касаться руками ее перил, смотреть на аккуратно скрученные кругами канаты, лежащие на проконопаченной, выскобленной палубе из тиковых досок, любоваться отполированными до блеска медными рукоятками старинного рулевого колеса в рубке, старательно разложенными по своим ячейкам морскими картами и сигнальными флажками в гнездах. Он, который не вымыл ни одной тарелки в своей жизни, часами до блеска выскабливал сковородки на камбузе, мыл, не оставляя ни пятнышка, холодильник, чтобы в нем была безукоризненная чистота, надраивал плиту. Когда на борту были пассажиры, то они с Дуайером и с нанятым коком ходили в желтовато-коричневых шортах, безукоризненных белых хлопчатобумажных рубашках с открытым воротником, с оттиснутой на них надписью голубыми большими буквами "Клотильда". По вечерам или в холодную погоду команда надевала одинаковые тяжелые темно-синие морские свитера. Томас научился отлично смешивать всевозможные коктейли, подавая их охлажденными в чуть запотевших красивых стаканах, а компания пассажиров, сплошь американцы, клялась, что они выбрали его яхту только из-за того, что он так ловко умел делать "Кровавую Мэри". На такой яхте, в развлекательных рейсах из одной страны в другую, можно было легко спиться, учитывая ящики беспошлинного спиртного на борту, бутылку виски можно было купить всего за полтора доллара. Но Томас пил мало, за исключением умеренных доз анисового ликера и время от времени бутылочки пива. Когда на борт поднимались пассажиры, он надевал капитанскую фуражку с высокой тульей, с кокардой, на которой были изображены позолоченный якорек и морские цепи. В таком виде, конечно, больше морской экзотики. Он выучил несколько фраз по-французски, по-итальянски и по-испански, и такого словарного запаса ему вполне хватало для объяснений при прохождении портовых формальностей с администрацией бухты и для покупок в магазинах, но его явно недоставало, когда возникали споры. Дуайер гораздо быстрее усваивал языки и мог запросто болтать с кем угодно. Томас послал Гретхен фотографию "Клотильды", взлетающей на волну. И сестра написала ему, что фотография стоит на каминной доске в гостиной. "Когда-нибудь,-- писала она,-- я приеду, чтобы покататься на твоей яхте". Она писала, что очень занята, выполняет кое-какую работу на киностудии. Она держала свое слово и ничего не сообщала Рудольфу ни о местонахождении Томаса, ни о том, чем Томас занимается. Гретхен стала для него единственным связующим звеном с Америкой, и когда он особенно остро чувствовал одиночество или тосковал по сыну, то писал только ей. Он попросил Дуайера написать своей девушке в Бостон, если Дуайер еще не отказался от своего намерения жениться на ней. Пусть, когда она приедет в Нью-Йорк, зайдет в гостиницу "Эгейская", поговорит с Пэппи и спросит у него о сыне. Но она пока не ответила на письмо. Он обязательно, несмотря ни на что, скоро, может через год или два, поедет в Нью-Йорк и разыщет своего сына. После смерти Фальконетти он ни разу больше не дрался. Фальконетти все еще ему снился. Томас, конечно, не был человеком сентиментальным, но все же ему было жаль Фальконетти, жаль, что тот утонул, и время было бессильно -- ничто не могло переубедить его или заставить поверить, что этот человек бросился за борт не по его вине. Покончив с катушкой, он выпрямился. Как приятно ощущать босыми ступнями теплую палубу. Он пошел на корму, ведя рукой по недавно покрытому лаком под красное дерево поручню борта. Гул внизу прекратился. Из люка на палубу поднялся Кимболл со своей огненно-рыжей шевелюрой. Чтобы добраться до двигателя, нужно было прежде убрать дощатые секции пола в салоне. За Кимболлом появился и Дуайер. Оба -- в замасленных зеленых комбинезонах. В ограниченном пространстве машинного отделения было тесно, о чистоте там и речи быть не могло. Кимболл, вытерев руки ветошью, выбросил маслянистый комок в море. -- Ну, кажется, все, капитан. Давай опробуем -- как она на ходу! Томас вошел в рулевую рубку и запустил двигатели. Пинки, отвязав канат на пристани, поднялся на яхту, чтобы поднять якорь. Дуайер крутил одной рукой лебедку, одновременно второй смывая струей из шланга налипший на якорную цепь мусор и водоросли. Только после этого ее можно было сложить в колоду. Они выбрали несколько метров цепи, чтобы обеспечить устойчивость яхты, а когда "Клотильда" оказалась чуть не посреди гавани, Пинки дал знак, что они на свободной воде, и Дуайер, орудуя багром, помог ему вытащить на борт якорь. Теперь Томас уверенно стоял за штурвалом яхты, и только когда они входили в бухту, где было тесно от множества судов и к тому же дул сильный ветер, он, чтобы зря не рисковать, передал управление Дуайеру. Сейчас он развернул яхту к выходу из гавани, не увеличивая скорость до предела. Взяв курс на Антибский мыс, миновал рыбаков с удочками в руках, сидевших на краю дамбы, и ограничительный буй. За ним он сразу увеличил скорость, оставляя за спиной возвышающуюся над морем крепость "Vieux Carrе". Он внимательно следил за приборами и с облегчением отметил, что один из двигателей больше не перегревается. Молодец, старина Пинки! За эту зиму он сэкономил им, по крайней мере, тысячу долларов. Судно, на котором он плавал,-- "Вега", было новеньким и настолько отлаженным, что после возвращения на стоянку в бухту ему не требовалось никакого ремонта. Пинки там явно скучал без работы и поэтому всегда с удовольствием хлопотал в тесном, жарком машинном отделении "Клотильды". У Кимболла, этого жилистого англичанина, никогда не загорало его веснушчатое лицо, только постоянно краснело от летней жары. У него была проблема с выпивкой, он и сам признавал свое пристрастие. Стоило ему выпить, как он становился драчливым, начинал приставать ко всем посетителям в баре. Он постоянно ссорился с владельцами судов и редко оставался на одной яхте больше года, но умел хорошо работать и ему ничего не стоило быстро найти себе новое место. Он работал только на очень больших яхтах, чтобы не тратить зря свое искусство по мелочам. Он вырос в Плимуте и всю жизнь был связан с морем. Пинки был просто поражен тем, что такой человек, как Томас, сумел сделаться настоящим судовладельцем и стать хозяином такой яхты, как "Клотильда", и поэтому старался из дружбы с ним выжать максимум для себя. -- Эти янки,-- говорил он, покачивая головой,-- чертовски способные люди, черт их подери, недаром они захватили весь мир. Они сразу подружились с Томасом, всегда приветствовали друг друга при встрече на пристани, угощали друг друга выпивкой в маленьком баре у самого входа в бухту. Кимболл без труда догадался, что Томас бывший боксер, и Томас рассказал ему о некоторых своих матчах, как ему порой приходилось туго, о своей победе в Лондоне, о своих двух плаваниях и даже о своей последней драке с Куэйлсом в отеле Лас-Вегаса, и это особенно пришлось по душе воинственному Кимболлу. Он, правда, ничего не рассказал ему о Фальконетти, и Дуайер знал, что ему тоже лучше об этом не распространяться. -- Боже, Томми,-- восхищенно говорил Кимболл,-- если бы только я умел так драться, как ты, то я очистил бы от подонков все бары от Гиба до Пирея. -- И в ходе такой очистки получил бы нож между ребер,-- охладил его пыл Томас. -- Ты прав, конечно,-- согласился Кимболл.-- Но согласись, что прежде получил бы колоссальное удовольствие! Когда он сильно напивался и видел перед собой Тома, то громко стучал кулаком по стойке бара и орал: -- Видите этого парня? Если бы только он не был мне другом, я бы законопатил его в палубу, а он мой друг! -- И сразу же нежно обнимал Тома своей татуированной рукой. Их дружба была крепко сцементирована однажды вечером в Ницце. Дуайер с Томасом случайно забрели в один бар. Там они увидели Кимболла. Перед ним у стойки образовалось небольшое пространство, и Кимболл, как всегда, громко "выступал" перед группой посетителей, в которой они заметили несколько французских матросов и трех-четырех молодых людей, крикливо одетых и с угрожающими физиономиями. Томас сразу распознавал таких и старался держаться от них подальше. Это в основном были мелкие хулиганы, рэкетиры, выполняющие по всему побережью различные мелкие поручения своих главарей банд со штаб-квартирами в Марселе. Инстинктивно он чувствовал, что все они вооружены, если у них и нет пистолетов, то ножи есть уж наверняка. Пинки говорил на таком языке, который Том не мог понять, но по его агрессивному тону и мрачному выражению на физиономиях постоянных клиентов этого бара он мог легко догадаться, что Кимболл поливает их всех отборными оскорблениями. Кимболл, когда напивался, оскорблял французов. Если напивался в Италии, то оскорблял итальянцев. Если дело происходило в Испании, то оскорблял испанцев. К тому же при этом он забывал подчас про тот очевидный факт, что он один и что явный перевес на стороне его противников, часто в соотношении один к пяти. Но это его отнюдь не сдерживало, только подзадоривало к еще более скандальным приступам насквозь пропитанного презрением красноречия. -- Его сегодня прикончат, прямо здесь, в баре,-- прошептал ему Дуайер, понимая большую часть тех выражений, которые употреблял вошедший в раж Кимболл.-- И нас заодно, если выяснится, что мы -- его приятели. Томас, крепко сжав руку Дуайера, потащил его за собой к Кимболлу, поближе к стойке. -- Привет, Пинки,-- весело сказал он. Пинки резко повернулся, готовый к схватке с новыми врагами. -- Ах, это вы,-- с облегчением произнес он.-- Как я рад, что вы здесь. А я тут высказываю кое-какие истины этим сутенерам для их же блага. -- Кончай базарить, Пинки,-- строго сказал Томас. Потом бросил Дуайеру: -- Я сейчас скажу пару слов этим джентльменам. Переведи им. Но ясно и понятно, только максимально вежливо.-- Он сердечно улыбнулся посетителям в баре, которые начинали выстраиваться зловещим полукругом вокруг них.-- Как видите, джентльмены, этот англичанин -- мой друг.-- Он подождал, покуда Дуайер нервно переведет его обращение. Но на их недоброжелательных физиономиях не произошло никакой перемены -- все то же мрачное выражение.-- К тому же он пьян,-- продолжал Томас.-- Вполне естественно, никому не понравится, если его друга обидят, пьяного или трезвого. Я сейчас попытаюсь его урезонить, попросить, чтобы он больше не произносил перед вами оскорбительных