м со стороны медицины, Мухин несколько успокоился и закончил свой рассказ с полной уверенностью в том, что профессор сейчас извинится перед ним за ошибку и милостиво распахнет двери своей богадельни с предложением покинуть ее и больше никогда сюда не возвращаться. Настороженность исчезла, настроение улучшилось.
-- А что, молодой человек, -- вдруг спросил Скворешников, когда Мухин закончил свой рассказ, -- Пиночет в генеральском мундире был или как обычно?
Мухин весь затрясся и побледнел.
-- Профессор, -- глухо произнес он, -- я много наслышан про приемчики, которые врачи используют в психбольницах при лечении несчастных больных, и про их нелепые вопросы, которыми пытаются сбить с толку любого и каждого. А что касается вас, профессор, то вам самому, мне кажется, нужно лечиться, так как в каждом здоровом человеке вы заранее видите психа.
-- А вы знаете, Мухин, -- устало произнес профессор, -- вы правы. С вами тут действительно свихнешься. Такого иногда понаслушаешься, что волосы дыбом становятся. Так что я, если б только можно было, с большим удовольствием поменялся бы с вами местами.
-- Зато я в вашу шкуру ни за что б не влез, -- зло проговорил Мухин, сжимая кулаки. -- Сейчас же выпустите меня отсюда, а то...
-- Леночка... -- обратился профессор к медсестре. В ту же минуту два здоровенных санитара скрутили руки бедному Мухину, а Леночка с непостижимой проворностью вторично продемонстрировала свою способность делать уколы. Мухин заскрипел зубами от злости.
-- Это снотворное, -- спокойно сказал профессор. -- Сейчас вы успокоитесь и уснете. А пока вы еще не спите, я вот что скажу. Вопрос стоит очень серьезно. Я не шучу, и если задаю каверзные на первый взгляд вопросы, то имею на то все основания. Вы знаете, -- очки Скворешникова заблестели безумным огнем, а голос сорвался на громкий шепот, -- что чилийский диктатор Пиночет неделю назад высадился в Крыму с недобитыми корниловцами и грозится всех в порошок стереть?
-- У-у-у! -- завыл Мухин и обхватил голову руками.
-- Приятных вам сновидений, -- профессор порывисто встал и, сопровождаемый свитой, быстро вышел.
Снотворное подействовало, и Мухин, упав на подушку, провалился в небытие.
И приснился ему странный сон. Идет будто бы он по крымской прерии и нагоняет его рыжий Пиночет на белом коне, а в руках у него нагайка.
"Всех в порошок сотру!" -- орет он по-русски, но с явным чилийским акцентом. И видит Мухин, что штанов на нем нет, а на плечи накинут генеральский китель. Поперек седла болтается профессор Скворешников в тюремной робе и визжит: "Я же предупреждал, что дело серьезное. Я же говорил!"
Тут к Пиночету подлетает группа всадников с обезьяньими мордами и в традиционном одеянии кубанских казаков. "Корниловцы!" -- с трепетом думает Мухин.
"Шашки наголо!" -- орет рыжий, и лес взметнувшихся ввысь шашек ослепляет Мухина.
"Ага, -- злорадствует профессор, -- сейчас они сделают вам укол, и вы уснете вечным сном. Слышите, Мухин? Или вы до сих пор мне не верите?"
Около двух десятков пар глаз злобно устремились на Мухина. Пиночет замахнулся своей нагайкой и...
Кто-то тряс его за плечо.
-- Проснитесь, Мухин!
Мухин открыл глаза и в темноте, при неверном свете луны, увидел незнакомое лицо, склонившееся над ним. Мухин задрожал от страха.
-- Не бойтесь, Мухин, -- прошептал незнакомец, -- я не причиню вам вреда. Мне нужно срочно с вами поговорить. Утром кончается мое дежурство, а потом я ухожу в отпуск. Когда еще удастся с вами встретиться! А дело неотложное.
-- Кто вы? -- тоже шепотом спросил Мухин, на всякий случай натягивая одеяло до подбородка.
-- Я санитар, работаю в этой больнице. Днем вместе с профессором я был у вас. Вы-то, наверное, не обратили на меня внимания?
-- Не обратил, -- признался Мухин. -- Что вы хотите от меня?
-- Вы меня, пожалуйста, извините, товарищ Мухин, но профессор считает вас душевнобольным, да и все вокруг тоже. А вашему рассказу никто не верит. Кроме меня.
-- Кроме вас? -- удивился Мухин. -- А вы-то чем лучше остальных?
-- Понимаете, в чем дело. Я живу на улице Коненкова, недалеко от того места, где пропал шестьсот второй. Вы ведь на шестьсот втором ехали?
-- Когда? На каком шестьсот втором? Никуда я не ехал. И вообще, оставьте меня в покое. Я спать хочу.
-- Но ведь вы же ехали на пропавшем автобусе! -- с жаром произнес санитар. -- Профессор считает ваш рассказ бредом сумасшедшего, а я сразу понял, что вы именно с того автобуса. Вы ведь и живете где-то в тех краях. Ну что же вы молчите? Расскажите мне, как все было!
-- Не буду я ничего рассказывать! -- возмутился Мухин. -- Вы сами душевнобольной. Какой автобус? Никакого автобуса я не знаю! И знать не хочу! И никуда я не ехал. Ни на шестьсот втором, ни на каком другом. И нечего меня беспокоить среди ночи, а то я милицию вызову. Милиция!
-- Да тише вы, Мухин! -- зашипел на него санитар, боязливо оглядываясь. -- Не кричите. Я ведь ничего дурного вам не сделал. Единственное, что я хотел, так это получить ответы на некоторые вопросы. И все. А вы -- милиция...
-- Все, что я знал, я уже рассказал вашему профессору. Больше мне добавить нечего. И хватит об этом. А о ваших автобусах поговорите с кем-нибудь другим. Все! -- отрезал Мухин. -- Покиньте помещение!
Может быть, Мухин и рад был бы что-нибудь рассказать, но, как помнит читатель, в день пропажи шестьсот второго наш герой был в чрезвычайном подпитии, и в течение нескольких часов до и после феноменального скачка во времени его память отключилась на все сто процентов.
Раздосадованный санитар махнул рукой и пошел к двери.
-- Идиот, -- пробормотал он, выходя в коридор. -- Прав Скворешня, он действительно псих.
Виктор Буханцов, работавший санитаром в психиатрической клинике вот уже пятнадцать лет, считал свое место наиболее для себя подходящим, то есть работал, как говорится, по призванию. Он был добрым и отзывчивым и от души жалел несчастных больных. Но не одна работа увлекала его. Была у Буханцова тайная страсть, которой он отдавал всего себя целиком в свободное от работы время. А страсть эта называлась фантастикой.
Да, да, самой обыкновенной фантастикой! Он зачитывался романами Уэллса, Беляева, Брэдбери, Азимова, Лемма, братьев Стругацких, Кира Булычева, Артура Кларка и многих других мастеров этого увлекательного жанра. Его книжные полки ломились от фантастического чтива; там были и книги, и журналы, и газетные вырезки, и даже от руки переписанные редкие произведения писателей-фантастов. Его интересовало все экстраординарное, таинственное, необычное, из ряда вон выходящее, он собирал различные заметки о НЛО, экстрасенсорике, левитации, медитации, гипнозе, йогах, Бермудском треугольнике и тому подобных вещах.
Потому-то исчезновение шестьсот второго, тем более почти у самого его дома, так сильно заинтересовало и заинтриговало санитара Буханцова. Он старался быть в курсе всех событий, наведывался даже в отделение милиции за недостающими подробностями, рыскал, словно профессиональная ищейка, в окрестностях магазина "Яхонт" и досконально изучил трассу, по которой шел шестьсот второй, -- но ничего не нашел. И именно отсутствие результатов привело его к определенному мнению, которое он, правда, держал в строжайшей тайне от окружающих. Его ум, постоянно живущий в фантастическом мире книг, легко мог допустить самое невероятное, самое потрясающее происшествие. Другому бы на его месте и в голову не пришло такое, а Буханцов не только предположил, но и сам поверил в свою версию. Что же это была за версия?
Действовавший методом исключения, любитель фантастики пришел к выводу, что данное происшествие выходит за рамки обычного и что здесь не обошлось без вмешательства неведомых науке сил, приведших к разрыву временной оси и перемещению автобуса во времени либо вперед, в будущее, либо назад, в прошлое.
Рассказ Мухина прозвучал для Буханцова словно гром среди ясного неба. С замиранием сердца он сопоставил факты, уже известные ему, со словами Мухина и обнаружил между ними тесную связь, одному лишь ему видимую. Он, единственный из всего персонала больницы, поверил Мухину, зная, что кроется за его словами. Поэтому-то и пришел к Мухину ночью, надеясь выяснить подробности необычного происшествия. Но Мухин, как мы видели, сам ничего не помнил об исчезновении шестьсот второго. Огорченный санитар ушел ни с чем, но присутствия духа не потерял.
Так получилось, что Буханцов присутствовал при переодевании Мухина, когда тот только поступил в больницу. Полувысохшие листья лопуха, опоясывавшие длительное время стан нашего героя, полетели в мусорное ведро. Тогда санитар не придал персоне Мухина никакого значения, но после его рассказа, а в особенности после появления собственной версии относительно пропажи автобуса, Буханцов вспомнил про выброшенные листья. Он кинулся к мусорному ведру. К великой его радости, листья лопуха мирно покоились под слоем обычного больничного мусора. Дрожащей рукой санитар выудил из ведра драгоценную находку, аккуратно завернул ее в газету и с нетерпением стал ждать окончания своей смены. В девять часов утра, после неудачного разговора с Мухиным, он стремглав бросился домой, разложил листья на столе и начал разглядывать их в увеличительное стекло. Но визуальный осмотр не дал никаких результатов. И тогда он вспомнил про Пашку Девяткина. С Пашкой Буханцов учился в одном классе, но с тех далеких школьных времен виделся с ним раза три, не больше. Зато по телефону бывшие школьные товарищи созванивались каждую неделю. Они могли часами трепаться с трубкой у уха, выкладывая друг другу все новости, какие могли только до них дойти.
В отличие от Буханцова Пашка Девяткин быстро пошел в гору. Институт, аспирантура, диссертация, ответственная работа в каком-то секретном НИИ -- вот этапы жизненного пути бывшего одноклассника Буханцова. Пашка не любил распространяться о своей работе, но Буханцов знал, вернее, догадывался, что Девяткин занимается чем-то таким, о чем даже фантасты предположить не смеют.
Ему-то и решил позвонить Буханцов и поделиться своими мыслями по поводу найденных им листьев.
-- Алло, кто это? -- послышалось на том конце провода.
-- Пашка, это я!
-- Вить, ты, что ли?
-- Я, я! Слушай, Пашка, дело у меня к тебе есть на сто миллионов.
-- Ну, валяй...
-- Мне необходимо с тобой встретиться. Ты меня слышишь?
-- Да, слышу. Какое дело-то?
-- Это не по телефону. Паш, давай встретимся через час, и я тебе все объясню.
-- Н-да, задал ты мне задачку. У меня тут, понимаешь, встреча с одним товарищем из... ну, в общем, издалека. Давай вечером, на Кузнецком мосту, часиков этак в восемь. Идет?
-- Идет. Только готовься к неожиданности, я тебя ошарашу.
В условленное время друзья встретились, и Буханцов поведал Павлу Девяткину всю историю о шестьсот втором, а также свои догадки по поводу причин, вызвавших это необычайное происшествие.
Надо было такому случиться, что именно институту, в котором Павел Девяткин работал старшим научным сотрудником, "сверху" дали указание разобраться и предоставить свои соображения по поводу этого самого дела, то есть дела о пропавшем автобусе, причем именно Девяткин возглавлял группу, занимающуюся причинами исчезновения. Гипотез было много, и очень смелых, но ни одна не выдерживала проверок скептически настроенных оппонентов из специально созданной комиссии при АН СССР. Наряду с другими выдвигалась гипотеза и о временной трещине, в которую провалился автобус, но комиссия требовала доказательств, а их не было.
Ничего этого Павел Девяткин своему школьному товарищу, разумеется, не сообщил. Он молча выслушал рассказ Буханцова, но когда тот достал сверток с листьями лопуха и пояснил их происхождение, у Павла Девяткина загорелись глаза. Стараясь не выдать волнения, он с трепетом взял из рук санитара драгоценную находку и пообещал провести анализ по определению ее возраста. На этом друзья расстались.
Биохимический анализ показал, что листья были сорваны не более недели назад, так как еще не окончательно высохли, а состав их практически совпадал с набором химических элементов, содержащихся в подмосковной почве. Зато спектральный анализ изумил группу Девяткина чрезвычайно. Результаты обоих анализов были настолько противоречивы, что сотрудники группы подумали о случайно вкравшейся ошибке в ходе исследований. Провели повторные анализы. И опять та же картина, опять жуткая разница в результатах. Дело в том, что, согласно проведенному спектральному анализу возраст листьев лопуха, используемых Мухиным в качестве набедренной повязки, определялся сотней тысяч лет! Этот факт, -- а то, что это был факт, Девяткин уже не сомневался, -- не вязался ни с какими научными теориями ни в физике, ни в биологии, но зато он хорошо объяснялся версией о провале автобуса во временную трещину, если, конечно, допустить, что Мухин действительно ехал в том автобусе. А все говорило за то, что это именно так. И Девяткин решил, что проблема решена. Доказательства, наконец, получены.
Буквально за три дня Павел Девяткин подготовил подробный отчет о результатах исследований, проведенных его группой, где детально изложил свое толкование событий, происшедших со злосчастным автобусом, и снова привел версию о разрыве временной оси, теперь уже снабженную доказательствами. Упоминались в отчете и источники полученной Девяткиным информации, то есть Мухин и Буханцов, а Мухин (который, кстати, по недоразумению находится сейчас в психиатрической клинике), помимо всего прочего, фигурировал в научном труде еще и в качестве одного из главных участников трагических событий.
Специальная комиссия тщательно изучила отчет и пришла к единодушному мнению, что на этот раз версия требует более пристального внимания. Решено было командировать двух членов комиссии в психиатрическую клинику для встречи с Мухиным. По просьбе руководства НИИ третьим взяли Павла Девяткина.
Утром второго июня в кабинет профессора Скворешникова вошли трое мужчин респектабельного вида.
-- Профессор Скворешников? -- осведомился представительный гражданин с длинными седыми усами.
-- Чем могу служить? -- настороженно спросил профессор, вставая навстречу гостям.
-- Здравствуйте, Валерий Афанасьевич, -- протянул руку гражданин с усами. -- Мы по делу.
Профессор руки не подал, более того, он отступил назад и спрятался за кресло.
-- С кем имею честь? -- снова спросил он, внимательно рассматривая гостей.
Озадаченные приемом, трое мужчин переглянулись. Вперед выступил Девяткин.
-- Товарищ профессор, -- с жаром начал он, -- мы работаем над разрешением одной загадочной проблемы. Нас интересует ваш пациент, некто Мухин.
-- Мухин? -- переспросил профессор. -- Мухин, Мухин... А, Мухин! Как же, помню. Конченый тип. И к тому же алкоголик. Абсолютно неизлечим.
-- Вот как? -- гости снова переглянулись.
-- Предъявите, пожалуйста, ваши документы, -- вдруг попросил профессор.
-- Да, да, конечно, -- последовал торопливый ответ, и на стол легли три маленькие книжечки.
-- Гм... -- промычал профессор, с пристрастием изучая удостоверения и искоса поглядывая на их владельцев. -- Ладно, будет вам Мухин. Вам он нужен лично или достаточно разговора со мной? Я его непосредственно наблюдаю.
-- Лично, если можно, -- ответил мужчина с длинными усами.
-- Ладно, -- махнул рукой профессор. -- Но одно условие: встреча должна происходить в этом кабинете и в моем присутствии.
-- Знаете ли... -- Девяткин замялся. -- Разговор предполагался тет-а-тет...
-- В таком случае -- до свидания! -- отрезал профессор и отвернулся к окну.
-- Мы согласны, -- сдался мужчина с усами. -- Но то, что вы услышите, не должно проникнуть за стены этого кабинета. Дело секретное. Знаете ли...
-- Молодой человек, -- с укоризной произнес профессор, глядя на гостей поверх очков, -- я уже десять лет занимаюсь секретной работой. Вы, видно, не знакомы со спецификой нашего учреждения?
-- Не пришлось как-то познакомиться, -- буркнул третий гость, до сих пор молчавший.
-- Так-то, -- назидательно произнес профессор. -- Ждите, будет вам Мухин.
Профессор вышел, а через четверть часа вернулся с Мухиным. Двух санитаров предусмотрительный Скворешников оставил за дверьми кабинета.
-- Так будет спокойнее, -- заговорщически шепнул профессор Девяткину.
Мухин был мрачен сильнее обычного и совершенно безразличен к окружающему. Он осунулся и похудел, глаза его были тусклы и бесцветны.
-- Вот, получите, -- сказал профессор, кивнув на пациента.
Разговор затянулся на два часа. Девяткин попросил Мухина рассказать все, что с ним произошло, начиная с семнадцатого мая. Мухин, сначала недоверчиво и с неохотой, а затем, чувствуя неподдельный интерес к себе со стороны троих незнакомцев и все более и более воодушевляясь, в который уже раз поведал свою историю. Рассказ Мухина подействовал на троих мужчин, а в особенности на Девяткина, как сильно возбуждающее средство. Тут же по окончании рассказа на Мухина посыпался град вопросов. Гости желали знать абсолютно все, а Мухин рад был поделиться своими горестями и тревогами со странными незнакомцами. На вопрос же, каким образом Мухин объясняет все происшедшее с ним, тот только пожал плечами и, устремив взгляд в пол, ответил:
-- Сначала я было подумал, что перебрал тогда с дружками, пили ведь какую-то химию, а потом, когда протрезвел, понял -- нет, не химия здесь виновата. Чертовщина какая-то со мной приключилась, вот что я вам скажу. Думал сначала, что умом тронулся, но слишком уж все это похоже на правду.
-- Как -- на правду?
-- А вот, видите? -- Мухин наклонился и нащупал на голове почти уже зажившую ссадину. -- Это я заработал тогда еще, когда в сарае головой о бревно трахнулся. Думаешь, сам себе башку расцарапал, чтоб поверили?
-- Что вы! И в мыслях подобного не было, -- ответил за всех Девяткин.
-- Так вот, если и эта шишка, и все, что со мной приключилось, было на самом деле, то и получается, что это правда. Слишком уж все по-настоящему происходило. А как объяснить, я и сам не знаю. Может, какая-нибудь разновидность цыган объявилась? Ведь до сих пор же, говорят, кочуют, лоботрясы.
-- Исключено, -- категорически отрезал мужчина с усами. -- По вашим же словам выходит, что это были настоящие первобытные дикари.
Профессор слушал все это, широко открыв глаза и высоко подняв брови. Он совершенно не ожидал, что незнакомцы с такой серьезностью отнесутся к россказням этого шута. Не могли же нормальные люди принимать бред сумасшедшего за чистую монету! А если могли, значит...
-- Извините, я на минуту, -- виновато улыбнулся профессор и стремительно вышел из кабинета.
Разговор продолжался. Павел Девяткин и два члена спецкомиссии выясняли все новые и новые подробности, причем весь диалог записывался на портативный магнитофон, предусмотрительно взятый Девяткиным из дома.
-- А как на все это смотрит наука? -- спросил Мухин, улучив свободную минуту в непрерывном потоке вопросов.
-- Наука? Гм... -- мужчина с усами задумался. -- Не знаю, как смотрит наука, а мы -- я думаю, мои коллеги согласятся со мной -- считаем, что автобус марки "Икарус", и вы в том числе, семнадцатого мая сего года совершенно невероятным образом проникли в эпоху, отстоящую от наших дней на сто тысяч лет, а потом вы тем же путем вернулись обратно.
Последние слова усатого члена спецкомиссии слышал профессор Скворешников, входивший в тот момент к себе в кабинет во главе пяти здоровых санитаров.
"Свихнулись, -- окончательно утвердился в своем мнении профессор. -- Все до одного".
-- Вот что, товарищи ученые, -- громко произнес профессор, останавливаясь посередине кабинета. -- Я долго слушал ваш бред и, как врач, пришел к выводу, что ваше место здесь, в этой больнице. Я, знаете ли, не один год сталкиваюсь с такими, как вы, и немало наслушался на своем веку всякой чепухи, так что распознать больного с расстроенной психикой для меня не составляет труда.
-- Да вы что! -- вскочил мужчина с длинными усами. -- Вы-то сами хоть в своем уме? Мы ответственные работники!
-- И ответственные работники сходят с ума, -- вставил профессор.
-- Результатов нашей поездки ждут в Академии наук СССР, -- спокойно добавил Девяткин.
-- Слыхали, -- отмахнулся профессор.
-- Позвоните, пожалуйста, вот по этому телефону, вам там все объяснят, -- продолжал Девяткин.
-- Обязательно позвоню, но потом. А сейчас будьте добры проследовать со мной, -- и профессор указал на дверь.
-- Это насилие! -- заорал второй член комиссии и бросился к двери, расталкивая санитаров, но его тут же схватили.
-- Не так быстро, -- улыбнулся профессор.
-- Ну, гад, я до тебя еще доберусь, -- прошипел член комиссии, пытаясь высвободиться из цепких объятий натренированных блюстителей порядка при клинике.
-- И это слыхали, -- добродушно усмехнувшись, ответил Скворешников. -- Да вы не волнуйтесь, граждане, все будет в полном порядке. Вы ведь и меня тоже поймите, я же выполняю свой долг.
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге показалась молоденькая медсестра.
-- Валерий Афанасьевич, вас к телефону, -- прощебетала она и скрылась. Профессор почему-то смутился.
-- Одну минуту, -- сказал он и вышел.
-- Ну и влипли вы в историю, -- произнес Мухин, сочувственно качая головой.
-- Надо срочно принимать меры, -- твердо сказал усатый мужчина. -- Я попробую дозвониться до председателя комиссии. Где у вас тут телефон?
В кабинет стремительно вошел профессор Скворешников.
-- Товарищи, я извиняюсь за происшедшее недоразумение, -- сконфуженно произнес он. -- Мне только что позвонили... Словом, вы свободны.
Словно сняв с плеч тяжелую ношу, он упал в кресло и устало прошептал:
-- Все, пора на пенсию.
Гости, простившись с одним лишь Мухиным, незамедлительно покинули психиатрическую клинику. На следующий день в комиссию при АН СССР был представлен доклад о состоявшейся беседе с Мухиным, который сопровождался двумя магнитофонными кассетами с записью всей беседы. Материалы были тщательно изучены, и комиссия пришла к окончательному выводу, что версия группы Девяткина о разрыве временной оси должна быть признана единственно верной, хотя и требующей более глубокого изучения. Поскольку выяснилось, что никакого криминала в этом деле не было, комиссия решила обнародовать материалы исследований, что и было сделано в самое короткое время.
Статья произвела эффект разорвавшейся бомбы не только в академических кругах, но и во всем научном мире как у нас, так и за рубежом.
А что же Буханцов?
Как только было получено разрешение на обнародование материалов, Девяткин кинулся к своему другу и все выложил. Буханцов сиял, слушая сбивчивый рассказ Девяткина, и в душе завидовал Мухину, принимавшему участие в столь восхитительно-фантастическом приключении. А втайне гордился тем, что именно он, Буханцов, первый нашел подтверждение своей же собственной версии, которая затем стала официальной в среде ученых страны.
С тех пор санитар Буханцов еще более рьяно принялся за изучение фантастической литературы.
Сразу же после опубликования научной статьи Мухина выписали из психиатрической больницы, найдя его здоровье в относительной безопасности. Теперь Мухин стал героем дня. Десятки корреспондентов различных газет и журналов со всех концов света днем и ночью толпились у дверей его квартиры в надежде получить интервью. Купаясь в лучах славы, Мухин никому не отказывал. Он охотно рассказывал о своих похождениях и, надо отдать ему должное, ни разу не приукрасил свой рассказ эффектными, но не имевшими место деталями. Он всегда был до педантичности правдив, хотя и знал, что проверить его слова никто не сможет. Портреты Мухина мелькали в советской и зарубежной прессе чаще, чем портреты государственных деятелей и видных дипломатов. Он стал необычайно популярен.
Но вот ажиотаж вокруг его имени стал стихать, и вскоре Мухина оставили в покое. И все вернулось для него на круги своя. С единственной лишь разницей: Мухин бросил пить. Бросил окончательно и бесповоротно. То ли понял, что не это в жизни главное, то ли желание пропало после всех передряг, но пить он завязал. И даже на работу устроился. На этом мы с Мухиным простимся и вернемся к остальным героям этой повести.

 

Глава одиннадцатая

Прошло еще несколько дней. Ежедневные поездки на автобусе не принесли пока никаких результатов, если, конечно, не считать удовольствия, полученного пассажирами от созерцания первобытной природы. Встречаемые на пути мамонты, табуны диких лошадей, огромные кабаны и стаи волков приводили людей в неописуемый восторг и трепет. А зайцы шныряли так, что просто рябило в глазах. Пес Первый лаял до хрипоты, особенно на зайцев, зато при виде мамонтов почему-то тушевался и затихал, а хвост его исчезал между задних ног. Однажды сквозь густые заросли орешника люди увидели полосатую шкуру тигра. Появление столь сильного хищника очень обеспокоило колонистов, но в то же время и напомнило о необходимости быть предельно осторожными. Жизнь в лагере текла своим чередом. Непрошеные гости больше не появлялись. За дни, проведенные вместе, люди сплотились и жили теперь одной семьей, деля все невзгоды и радости. Работали вместе, ели вместе, отдыхали вместе -- одним словом, все делали сообща, и даже на ночные дежурства стали выходить по двое, и то лишь затем, чтобы скрасить друг другу ночные часы одиночества. Строительство продолжалось, и, хотя работы велись довольно медленно, к концу второй недели уже наметились контуры будущего дома. Распорядок дня был следующим: утром, часов в шесть, мужчины принимались за работу по возведению сруба, а женщины готовили завтрак. В половине одиннадцатого проголодавшиеся колонисты садились за импровизированный стол, в одиннадцать совершали поездку на автобусе по окрестностям лагеря в поисках таинственной и невидимой трещины. Вторую половину дня наши герои проводили исключительно по своему усмотрению. В пять обедали, в восемь или девять ужинали, а как начинало темнеть, готовились ко сну. Обычно после полудня кто-нибудь из мужчин, но обязательно вдвоем, захватив арбалеты, отправлялись на охоту. Добычей чаще всего были зайцы, куропатки и глухари, но однажды удалось подстрелить молодого кабана. Как-то к лагерю подошел большой красивый олень, но люди, восхищенные великолепием гордого животного, не решились убить его. Олень ушел, так и не оценив благородства своих двуногих собратьев. Климов часто отлучался в лес за грибами, а Николай часами мог сидеть на песчаной косе с самодельной удочкой в руках. Не забывал водитель и о своем автобусе. Каждый день, после полудня, он мыл его, с любовью поглаживая блестящую лакированную поверхность, а при необходимости производил мелкий ремонт.
Находясь целыми днями на солнце и свежем воздухе, люди загорели, окрепли, перестали чувствовать себя отщепенцами и жертвами обстоятельств, обрели силу и уверенность в завтрашнем дне, стали полноправными хозяевами на выбранном ими клочке земли.
Условия жизни колонистов улучшались с каждым днем. По предложению Климова мужчины сложили из камней и глины небольшую печь, за что Мария Семеновна была им очень благодарна, построили навес от солнца и дождя, под которым укрыли самодельный стол, и провели ряд других работ по благоустройству лагеря. Набор столовых принадлежностей благодаря тому же Климову резко возрос. Он обеспечил всех не только ложками, но и деревянными мисками, а главной поварихе подарил мастерски выточенный из сосны половник. Борис откуда-то привел испуганную козу, и теперь у колонистов каждое утро было свежее молоко. А в перспективе Борис грозился завести персонального мамонта и использовать его на работах по подъему тяжестей, как это практикуют в Индии со слонами.
Шли дни. Лагерь принял совершенно жилой вид. Частокол, возведенный для защиты от непрошеных гостей, обособил колонию от окружающего первобытного мира и придал ей уют. Для проезда автобуса и прохода людей в частоколе решено было сделать ворота, и, хотя место для них оставили, сами ворота еще готовы не были. Проем оставался, пожалуй, самым уязвимым местом в обороне лагеря.
Однажды, после очередной поездки, Николай с унылым видом подошел к инженеру и, вытирая руки, сказал:
-- Олег Павлович, горючее на исходе, от силы осталось на час непрерывной езды.
Олег Павлович помрачнел:
-- Это плохо. Это очень плохо. Это просто ужасно. Но рано или поздно это должно было случиться. И мы это знали, только надеялись, что до этого дело не дойдет. Все! Пора прекращать выезды. А то... Ладно, вечером обсудим этот вопрос со всеми вместе.
После ужина Олег Павлович попросил никого не расходиться. Когда все собрались, инженер поведал колонистам о своем утреннем разговоре с Николаем.
-- Что будем делать, товарищи? -- спросил Олег Павлович, когда страсти, рожденные неприятной вестью, наконец улеглись.
-- Бороться до победного конца! -- выкрикнул Климов. -- Садиться на автобус и ехать, пока не провалимся в эту чертову трещину.
-- А если не провалимся? Тогда что? -- спросила Мария Семеновна. -- Бросать автобус и идти пешком в лагерь? Нет, я не согласна. Автобус нам нужен как воздух. Это и наше укрытие и, пока еще есть хоть капля горючего, средство передвижения. Нет, мы не можем идти на такую жертву ради сомнительного успеха.
-- А я согласен с Семеном Степановичем! -- воскликнул Борис. -- Надо рисковать. Олег Павлович, вы-то как думаете?
Инженер долго молчал, ковыряя веткой тлеющий костер.
-- Вот что я думаю, -- наконец сказал он. -- По-моему, нужно выбрать золотую середину. Да, сейчас мы бросить автобус не можем. Мария Семеновна права, в автобусе, действительно, наша сила, это наш дом, наше укрытие от ветров, непогоды и врагов. Все это верно. Но и сидеть сложа руки тоже нельзя. Мы должны во что бы то ни стало найти эту ускользающую от нас трещину. И рано или поздно мы ее найдем, если, конечно, она еще не исчезла. А то, что она еще не исчезла, это я знаю точно. Вот что я нашел сегодня перед ужином в двухстах метрах вниз по течению реки, -- и он вынул из кармана обыкновенную газету.
-- Ну и что, -- пожал плечами Борис. -- Газета как газета. Наверное, кто-нибудь из наших обронил.
-- Вот и я так сначала подумал, -- продолжал Олег Павлович, -- но потом случайно взглянул на число и...
-- Какое? -- вскочил Климов, сверкая от нетерпения глазами.
-- Двадцать седьмое мая!
-- А мы провалились семнадцатого, -- сказал Николай, -- значит, она оттуда?
-- Вот именно!
-- Дайте ее мне! -- взмолился Климов и, не дожидаясь ответа, буквально выхватил газету из рук инженера. -- Так, "Труд", 27 мая, все верно...
С горящими от возбуждения глазами Климов впился в драгоценную находку -- весточку из двадцатого столетия. В течение следующих нескольких минут он полностью отключился от внешнего мира и с головой окунулся в знакомый, слишком знакомый мир далекого будущего.
-- Семен Степанович, прошу вас, не отвлекайтесь, дело слишком серьезное, -- попытался вернуть к действительности Климова Олег Павлович. -- Необходимо наметить дальнейший план действий. Я предлагаю следующее. Каждый день, с одиннадцати до двенадцати, мы будем производить наши традиционные вылазки, но только в пешем порядке. Конечно, эффективность этих вылазок будет уже не та, но нам выбирать не приходится. Параллельно мы будем вести работы по укреплению лагеря. А когда мы сможем постоять за себя сами, не прибегая к помощи сего транспортного средства, тогда совершим на нем свою последнюю поездку и используем этот последний шанс до конца. Авось повезет!
Предложение Олега Павловича было принято не столь дружно, как следовало того ожидать. Климов и Борис стояли на своем, то есть на немедленном выезде. За один час, утверждали они, автобус пройдет столько, сколько пешком человек протопает за неделю, а если учесть, что среди колонистов есть женщины, то и того больше. Соответственно шансы нащупать трещину во много раз возрастают, и есть, по их мнению, прямой смысл рисковать.
Остальная часть колонии придерживалась мнения Олега Павловича. В конце концов большинство, конечно, восторжествовало, но Климов с Борисом своего мнения так и не переменили.
-- Да поймите вы, -- горячился Олег Павлович, -- что среди нас женщины. Мы не можем рисковать ими. Лучше выждать. Я же не отказываюсь от вашего плана окончательно, я лишь предлагаю отсрочить его до лучших времен.
-- Да и вы поймите, -- парировал Климов, -- что мы здесь живем, как на вулкане, и лишний день, даже лишний час, проведенный в этом мире, может стоить всем нам жизни. Как раз именно потому, что среди нас женщины и мы не имеем права рисковать, я считаю ваш план абсурдным.
Олег Павлович только развел руками. Спор был прекращен теми, кто выдвигался в качестве главного аргумента, то есть женщинами. Они полностью поддержали инженера, и оппозиционерам пришлось сдаться.
И снова потянулись дни...
На исходе третьей недели дом был почти готов, но проем в заборе оставался открытым, так как возникла трудность с петлями, обойти которую пока что не представлялось возможным. Климов ломал голову над этой проблемой днями и ночами, но ответа не находил.
Однажды вечером Николай, проводив колонистов ко сну, расположился с псом Первым у костра и приготовился коротать отведенные ему часы дежурства в одиночестве. Климов, собиравшийся было составить Николаю компанию, сослался на нездоровье и пошел спать.
Николай потеребил собаку за ухом и, вздохнув, обратился к ней со следующим монологом:
-- Ну что, псина, хорошо тебе тут живется? На воле, на природе, среди лесов и рек, как далекие твои предки. Небось у прежнего своего хозяина дни и ночи коротала в темном коридоре, где-нибудь в пыльном углу на рваном половике. Так ведь? Вижу, что так.
Пес Первый преданно смотрел в глаза человеку и молотил хвостом по сухой земле.
-- А здесь тебе каждый день кусок мяса обеспечен, хочешь -- зайчатина, хочешь -- медвежатина, а хочешь -- оленина. Вот это жизнь! Верно?
Но пес больше не слушал своего хозяина. Он вскочил, настороженно вскинул уши и, глядя в сторону леса, зарычал.
-- Что там? Зверь, наверное, какой...
В этот момент в лесу раздался дикий вопль, и в проеме между двумя половинами частокола, в том самом месте, где должны быть ворота, Николай увидел дикаря, отчаянно машущего руками, а метрах в десяти позади него несся здоровенный детина с дубинкой.
Николай вскочил на ноги. "Арбалет!" -- вспомнил он про забытое им оружие и бросился к автобусу. Навстречу ему уже бежал Борис...

Тиун со своими собратьями по племени шел на юг. Готовилась большая охота на пришельцев, спустившихся с неба на странном звере. Боги повелели воинам племени завладеть этим зверем, а пришельцев убить. Пришельцы устроили свое стойбище на земле племени Древесных Людей, но вождь решил, что зверь должен попасть в племя Людей Огня, то есть его, Тиуна, племя, поэтому считаться с законом, запрещавшим вступать на земли соседних племен, вождь счел не обязательным. Законы устанавливает сильнейший, а Люди Огня были сильнее всех.
Тиуну было восемнадцать лет. Он отличался крепким, стройным телом, гордой осанкой и голубыми глазами, в которых светился природный ум, не свойственный его соплеменникам. Он был не похож на других мужчин своего племени, и за это его не любили и боялись. Его далекие предки также спустились с неба на большом звере, но это было очень давно, еще тогда, когда его родное племя не знало огня и было слабым и зависимым от сильных некогда Древесных Людей. Может быть, поэтому черты его лица были более тонкими и правильными, нежели у остальных его соплеменников.
Большой зверь его далеких предков давно уже умер, а его останки принесены в жертву богам. И вот теперь новый большой зверь принес новых пришельцев, которых нужно убить, а зверя поймать. Так велят боги. Так велит вождь. С тяжелым сердцем шел Тиун на охоту. Смутное беспокойство терзало его душу. Он не хотел никого убивать, но и не мог ослушаться богов. За неповиновение богам грозила смерть.
Группа воинов, насчитывающая около двух десятков человек, бесшумно вошла в лес. Решено было напасть на пришельцев со стороны деревьев; это давало возможность подойти к врагам незаметно и застать их врасплох. Несколько раз Тиун ловил на себе настороженные взгляды Древесных Людей, с опаской наблюдавших с деревьев за Людьми Огня. Но Тиун знал, что те не решатся напасть на столь сильный отряд грозного противника. Молча провожая их взглядами, Древесные Люди передавали одним им известным способом вести о продвижении группы воинов из соседнего племени.
Тиун вспомнил, как три дня назад он убил Древесного Человека, внезапно бросившегося на него со старой сосны. Тогда он чудом увернулся от просвистевшего у самого виска камня, зато теперь у него есть огромный блестящий зуб, висевший у пояса. Откуда мог взяться этот зуб у Древесного Человека? Зуб был длинный, прямой и острый, с деревянной рукояткой и очень удобно помещавшийся в руке. Обладание столь грозным оружием заставило Людей Огня с чувством уважения и даже почтения относиться к молодому воину, и именно благодаря ему Тиун сейчас участвует в опасном и ответственном походе. Молодые воины редко удостаивались такой чести. Ведь любой поход -- это добыча, а добыча -- это богатство, власть. Но Тиун был не рад этому. Он не хотел убивать пришельцев, он вообще не любил убивать. Кровь далеких предков, спустившихся с неба, восставала против насилия, против войны.
Он должен спасти их.
Ведь его предки -- тоже пришельцы.
Напасть решили ночью, под покровом темноты. Перед самым закатом солнца Люди Огня вышли на исходный рубеж метрах в ста к югу от лагеря пришельцев. Здесь они затаились в ожидании темноты.
Тиун лежал на мягкой подстилке из мха, скрытый густым орешником, и наблюдал сквозь молодую листву весеннего леса за мелькавшими вдали тенями пришельцев. Рядом, держа в руке увесистую дубинку, сопел свирепого вида детина по прозвищу Таран и с нетерпением ждал сигнала к нападению. Тиун брезгливо поморщился.
Лагерь пришельцев был обнесен высоким частоколом, и лишь небольшой проход в середине его давал возможность проникнуть внутрь.
Тиун вспомнил недавнего пленника и его внезапное исчезновение. Странное впечатление, которое произвел пленник на Тиуна, до сих пор не изгладилось. Он смутно чувствовал, что пленник имеет какое-то отношение к пришельцам, и в глубине души был рад, что тому удалось бежать...
Темнело. Костер, горевший в лагере пришельцев, был ясно виден сквозь ворота в частоколе. У костра отчетливо вырисовывалась фигура сидящего человека. Вскоре шум в лагере затих, и лишь сухие березовые поленья лениво потрескивали в огне. Как же им помочь?
Наступившая в лагере пришельцев тишина изменила планы Людей Огня: напасть решили не ночью, а теперь же, при свете вечерних сумерек. Люди Огня бесшумно двинулись к лагерю, провожаемые взглядами десятков глаз маленьких смуглых людей, живших на деревьях. Что же делать? Мысль молодого воина лихорадочно работала, пытаясь найти выход из этого сложного положения. Как их спасти? Что если...
Тиун сам не знал, каким образом родившаяся в его голове идея столь молниеносно претворилась им в жизнь.
С диким воплем, взорвавшим вечернюю тишину безмолвного леса, он вырвался на опушку и отчаянно замахал руками. Человек у костра вскочил и бросился к большому зверю, поблескивавшему в неярком свете вечерней зари. Все! Они предупреждены! Теперь...
Хриплое дыхание и треск ломаемых сучьев раздались за его спиной. Тиун обернулся, и в тот же момент тяжелая дубина обрушилась на его горячую голову. Последнее, что Тиун успел заметить, это искаженное яростью лицо Тарана и страшное оружие в его руках, с хрустом проваливающееся в череп юноши. Миг -- и тьма навеки сомкнулась над отважным воином.

 

Глава двенадцатая

-- Ты что?! -- заорал Борис, гневно сверкая глазами. -- Арбалет забыл?
Николай, бледный от страха и чувства вины, пронесся мимо Бориса и скрылся в автобусе.
В этот момент в воротах показался Таран. Перешагнув через труп Тиуна, он дико огляделся в поисках жертвы. Борис, бежавший ему навстречу, выстрелил на ходу, но стрела прошла левее. Таран замахнулся дубинкой, но слишком поздно -- Борис налетел на него, и два тела, сцепившись, покатились по пыльной земле. В лагерь уже ворвались остальные дикари, визжа и вопя от предвкушения кровавой бойни. Навстречу им от автобуса с арбалетами в руках бежали трое остальных мужчин.
-- Стреляйте! -- закричал Климов.
-- Осторожнее, в Бориса не попадите! -- предостерег Олег Павлович.
Последовал залп, и два дикаря упали.
-- Скорее перезаряжайте! -- снова крик