лишь какое-нибудь слово всплывало -- 'гуттаперча', хотя Шурино тело почему-то начинало напоминать ему банно-мыльным запахом и вымытым посвистом скользлщего трения не гуттаперчу, а простую резиновую грушу, большую аптекарскую грелку, что-то гигиеническое безразличное -- ни загадок, ни стыда, ни желания. В то время, к своему удивлению, Агруйс отмечал, что думает о животе и созревающем в нем плоде, как о чем-то самостоятельном, почти без связи с молодой и красивой женой. Могло ли так получиться, что его гены -- корыстные оппортунисты, для которых дело было в шляпе, по эгоистическому своему безразличию, взяли и отключили подачу флюидов любви и вожделения? Иону томила совесть: -- Неправильно это. Пройдет беременность, наверное, все восстановится. Он спрашивал супругу, -- Шурик, завернуть тебя в полотенце? Как хочите, -- спокойно отвечала жена. В эти судьбоносные дни Иона обнаружил в себе невероятный родительский инстинкт, унаследованный от мамы. Он был бы счастлив отдать все на свете, пойти на любые самопожертвования; он мечтал о наследнике, здоровом и красивом. Когда он наведывался в Фар Рокавей, мама повторяла ему свой непреложный секрет красоты: -- Роженица должна впитывать. Смотреть нужно исключительно на изящные, прекрасные вещи, на картины, на красивых людей. Окружение формирует. Так было у меня с тобою, сыночек. Иона безусловно соглашался, находил примеры--после многих лет совместной жизни муж и жена, иногда даже близкие друзья становятся чем-то между собой похожи. Может быть, они бессознательно имитируют одни и те же гримасы или фигуры речи. Что там супруги! Все знают, что, если как следует приглядеться, даже собака, выглядывающая из окошка автомобиля, и ее водитель-хозяин -- одно и то же лицо. В предродовые недели Агруйс был особенно настороже -- вот уж, когда окончательно формируется благовидность новорожденного! Именно поэтому он старался не оставлять жену без присмотра. Его беспокоило, что днем она ходит к соседям-американцам, где дети, круглый день -- детские передачи, видео и книжки. Шура уверяла, что таким путем она учит язык. В действительности, по мнению Ионы, она опасно отравляла сознание свое и -- опосредственно влияла на биопрограмму плода их совместных надежд и усилий. Кого она видела, лицезрела в детских американских программах? Исключительно чертей. Помойные уродцы Сэсами Стрит, говорящие дурными голосами очеловеченные крысы, кроты, пауки, аатварки, свиньи... Зачем у американцев для детей всегда одни черти? Почему их окружает с детства бесчеловечный паноптикум? Хватает же ума у людей называть этих выродков 'кьюти' --'хорошенькими'! Соседи тактично не соглашались, считали, что Иона перебарщивает. Еще не привык. Глава семьи, бухгалтер экспортной конторы, типичный костлявый англосакс_ВОСП, вечный седой мальчик подчеркивал одно существенное обстоятельство в выборе детских немыслимых персонажей -- у них нет расовых признаков.Часто даже нет пола. Они подходят абсолютно всем, чтобы никому не было обидно. Для Америки -- это важно. В холодный сезон Иона водил жену в бассейн. Нет лучше и полнее упражнения для тела. В воде жизнь зародилась. Шура плавала, размерено дыша, лягушкой-брассом или, с его поддержкой, на спине -- вода стекала с блестящего купола ее живота. Несколько беспокоило Иону, что хотя и фильтры, доливы и хлорка, все равно Шура погружала свое обремененное, уязвимое тело в общий бассейн -- что почти то же самое, как после чужого купания садиться в чужую ванну. Туда, где незаметно плавают волосня и обмывки. Порой и купалыцики попадаются, мягко сказать, сомнительные. Громадный негр с пугающим именем Скотт, как большинство континентальных черных, человек неплавучий, по-слухам, из-за природной тяжести африканских костей, тушей утопленника ложился на дно. Пускал пузыри. Тут же прыгали мужиковатые кореянки без лица и талии -- обрубки серого мяса. Сидел по шею в воде подозрительный тип_ всегда в облепившей его рубахе, наверно прыщавый кожный пациент, если того не хуже. Это были цветочки. Самое страшное, что Иона заметил_ появление одного невероятно исключительного урода. Как только они с Шурой приходят -- тут же и он тут как тут. Истинный орангутанг. Почему-то было досадно узнать, что урод оказался ортодоксальным евреем. По имени, кажется, Аврум или Авром -- он был одним из новых посетителей СПА. Больше про него ничего не знали. Длинное, творожистое, не знающее солнечного света тулово, держалось на кривых волосатых ногах. Корявый, кряжистый и длиннорукий человек вперевалку ковылял по бортику бассейна. Сзади, из его спадающих трусов чернела страшная расщелина задницы. Вокруг Аврома витал затхловатый козлиный запашок потеющего, согбенного заседателя, талмудиста или портного. Он не плавал, только, набычившись, шагал по дорожке, рассекая туловом зеленую бассейную воду. Иногда сильно барахтал руками, вроде тонул, как кит, выплевывал изо рта струи. Когда Шура проплывала неподалеку от этого чудовища, Агруйс был готов сойти с ума. Тревожным внутренним зрением он видел органическую грязцу, чешуйки, вирусы орангутанга, атакующие доверчивое чистое тело жены, проникающие в кровь, в плод, вызывающие необратимую мутацию. После нескольких невыносимых эпизодов подобного свойства, Агруйс перестал вовсе ходить с женой на плавание, решив заменить прогулками на свежем воздухе. Корявый хасид, однако, не выходил из Иониной головы. Иногда на прогулках и дома Иона придирчиво разглядывал припухшее, в веснущатом пигменте, не совсем уже Шурино лицо, новые перемены в ее фигуре, стараясь изобличить какие-либо повреждения или слабые на то намеки -- возможные последствия искажающих чужеродных воздействий. Наконец, наступил день отправиться на медосмотр, воочию увидеть ребенка, обрисованного сонограммой-- волнами ультразвукового эхо. На экране прибора в веерном растре подслеповато просвечивали заросли сосудов, шумела кровь, мутно виднелся свет грядущего мира. Иона вложил всю остроту своего зрения, разбирал на экране монитора -- где головка, где ручка и ножка, каковы формы...Куда там! Многого не увидишь на голубой, звуком нарисованной картинке -- одни построчные туманы и тени, таинственный часовой механизм, качающийся в ритме биения сердца. Главное, однако, было установлено. То, что дитя есть ОНА, замечательная и здоровая девочка! По всем данным вполне нормальная. Насколько, конечно, это можно определить по сонограмме. Через несколько месяцев, когда Шура лежала на родильном столе в тяжелых трудах и долгих, безрезультатных схватках, они с ней позабыли Ламаз, уроки и правила. Сам почти что в беспамятстве, Иона гладил потную руку жены, мягко сжимал и получал сильные, иногда довольно болевые пожатия в ответ. Потом повивальная медсестра уверяла, что мистер Агруйс пел и упрямо мычал еврейскую молитву. Откуда она взяла? Он знать не знал подобных вещей. Мычал, возможно -- роды были медленные и трудные. В остановившемся времени Иона, казалось, очнулся от беспамятства только, когда крупная девочка в девять фунтов весом визжала уже на всю операционную.Висела вниз головой, как цыпленок, и голосила. Иона чувствовал, что он самолично родил. Ломило все тело. Первые, как никак, роды! Потом -- счастливые минуты в палате.Теперь уже жена с полузакрытыми глазами гладила руки мужа, выдыхала слабеньким голосом:-- Спасибочки, Иона. Так мне помог, очень спасибо... Хорошо родили Кристиночку... Так они раньше договорились, по Шуриной просьбе, насчет имени. Девочка мирно спала , запеленутая. Личико красное, сморщенное, ничего, конечно, не разобрать, и Шура на глубоком выдохе все говорила: -- Говорят, они потом сильно меняются, я знаю. У Кристиночки бровки и щечки, вылитые, очень на тебя похожие; вон, она во сне улыбается --спасибо тебе, Ионочка, говорит... Дома Агруйс восстанавливал по этапам весь знаменательный день, дивился на замечание медсестры по поводу молитвы и опять ему зачем-то мерещился неуместный Авром. С первых минут Ионе взбрело в голову, что у новорожденной несколько длинноватое тулово и черноватые волосы, гораздо темней, чем у него и жены. Но он понимал, что эти абберации скорее всего есть результат его перевозбуждения, неуверенности в себе и вечной подозрительности. Жена, будто бы интуитивно сопереживая Ионе, подбадривала его, как могла: --Кристиночка славная, знает, кто ее родил; смотрите, как к тебе она тянется. И все, приходящие в гости полюбоваться и поздравить молодых, с готовностью поддерживали Шурины замечания. Большую поддержку оказывал Агруйсам их старый раменский друг, помогая увековечивать первые дни ребенка на фото и на видеопленке. Так и продолжавший еще проживать в крайней гостевой комнате Родя проявлял завидное терпение; ни разу он не пожаловался на шум, на ночные беспокойства с девочкой, в честь красоты которой он даже сочинил стихи, где рифмовалось Кристинка-- Картинка. Однажды, забежав с репетиции днем домой, Иона увидел свой фотоаппарат, установленный на штативе и, перед ним, как это делается на семейных снимках в фотоателье -- его Шура с Родионом, голова к голове. Кристиночка_между ними. Родион сморкался, смеясь, говорил, что они переснимали все варианты и решили немного почудачить. Иона натужно посмеялся вместе с ними, но, с самого того дня, с ноющей болью стал приходить к неотвязной мысли, что не только длинное тулово и цыганский волос отличает телосложение Родиона Немалых, но и по всем прочим статьям девочка совсем не Ионовой, а совершенно Родионовой закваски. На ужасный прямой вопрос -- Да или нет? Шура зарыдала и согласилась. Просто сказала, когда наплакалась вдоволь. _Ионочка, вы никогда же не спрашивали. Ни одного разочка. Чего я буду вас волновать. Мне было самой сомнительно...сомнительное всеш-таки дело. Спросите кого угодно... И снова -- в слезы, и снова сквозь кашель и рыдания: -- Ионочка, я вас так сильно ценю, так сильно вас уважаю... вы такой хороший человек Как истинный джентельмен, Агруйс оставил почти выплаченный кондоминиум и переехал куда-то за Ньюарк, в сильно 'интегрированную', т.е. черноватую, фабричную местность, где рента была сравнительно невысокой. Ионина душа онемела до бесчувствия настолько, что каждый раз, одиноко возвращаясь в свое жилище, он без дрожи в коленках, будь, чтобудет, проходил в сгущающихся сумерках мимо угрожающей толпы черных парней -- 'бойз-ин-зе-худ'. Иногда шел он, как зомби, как слепой, не видя пути.В полной ночной тьме его обдавало жаром от недавно запаркованных машин. Обдавало подозрительного вкуса дымком и хриплыми выкликами подростков. В чудовищно расклешенных штанах, спадающих ниже пояса по последней моде, толкались они на самых подходах к его дому. Острые их капюшоны торчали на фоне сизого, насыщенного ядохимикатами неба. Что говорить об уличных бандах, в эти времена Агруйса даже не тронула весть о комете Якутаки и о перспективе ее катастрофической метеоритной коллизии с нашей Землей. -- Гори синим пламенем!_была его вялая реакция. -- Столкнемся, и делу конец. Иногда Иона выбирался в СПА, попариться, почувствовать себя прежним живым. Всякий раз ему мерещился на пути Авром, но, на самом деле, никогда не попадался . Может сам давно перестал посещать, больше не числился в клубе. Об этой вероятности, странно, Иона думал с некоторым сожалением. Поздновато, задним числом, он почему-то хотел, даже мечтал снова встретить этого человека. Однажды такое случилось. В часы послеполуденной пересменки, когда посетителей мало, черным силуэтом, существом из иного мира промелькнул Авром между насекомообразными тренировочными аппаратами, заполнявшими пространство на этаже. Похоронный, трагедийный облик Аврома как-то не ладился с невинным предзакатным солнцем, льющимся из широких окон, с блеском никеля ананистических машин, влажных от пота и мышечных упражнений физкультурников -- со всем этим счастливо пошленьким, голеньким и глупеньким -- с развитием мускулатуры, улучшением обмена веществ, закалкой-тренировкой. Ионе всегда казалось, что он натыкается, но не на самого Аврома, а на его тень_так скоро тот исчезал из поля зрения, переходя в какую-то иную плоскость, в зазеркалье, как 'стелс'_не возвращающий радарное облучение реактивный самолет последней модели. Наконец, повезло -- Иона застал его в самый момент разоблачения Арона в соседнем отсеке мужской раздевалки. Застал и осторожно следил. Авром снимал стародревнюю местечковую черную пиджачную пару, верхнюю униформу хасида, почему-то слишком тесную, распираемую его раздавшимся телом; разматывал промежуточный черно-белый полосатый талес со старушечьей бахромой; потом белое, почти что серое и потраченное, но аккуратно подштопанное исподнее, наоборот, великоватое размером -- огромную рубаху и кальсоны, такие, в которых, должно быть, хоронят; ну еще там -- ермолку достал из-под шляпы, всякие штрипки, тесемки, длинные аскетические трусы цвета литого чугуна... И тут, в завершение всего, Агруйс узрел первочеловека. Или, скажем -- питекантропа -- широкая багроватая шея, длинные руки и бледное волосатое тулово на кряжистых, откровенно кривых ногах. Авром даже не пытался ставить ноги в художественный перехлест или со сдвигом, не применял тех смягчающих поз, которыми обыкновенно, часто невольно, пользуются кривоногие люди. Пускай то был далеко не журнальный красавец, вероятно, Иониного возраста человек, или даже моложе, чем Иона; но такой он был первозданный, что Агруйс сразу готов был зачислить его в свои предки, посчитав кем-то вроде своего бобруйского деда, толедского прапрадеда или кого-нибудь и того древнее. На глаз время можно определять по-разному, не только по срезам дерева. Оставим в стороне фасоны одежды. Судя по картинкам, в прежние времена даже голые люди выглядели иначе, чем мы сегодня. Сейчас страно выглядят не только жирафистые мамзели Кранаха или свиноматки Рубенса, но и сравнительно современные нам дегасовские чернавки-уродки в балетных пачках. Сам силач Поддубный и даже довоенные красотки 30-ч имеют другое, не совсем наше строение тела. Не другую моду нарядов, само тело иное. Нравится нам или нет, мы предков себе не выбираем. Хотя позже, с немалым удивлением, Иона узнал точно, что Авром, действительно, был моложе его, он старшинство его принял сразу, без каких-либо колебаний, нутром. Так подростки и дети, глядящие со старых фото или из старых фильмов, снятых до нашего рождения, всегда будут казаться нам старше нас. Мы это чувствуем еще до всякого знания и расчетов; видим родительскую умудренность в их, вроде-бы, детских еще глазах. Самая корявая фигура Аврома была явно из старых времен, с каких-то бюргерских гравюр; теперь таких людей не делают_ не модно. И ведь, можно сказать, он красивый --Авром! Своей древней красотой красивый человек. Так, к своему удивлению, рассуждал теперь про себя Иона. Между тем, Авром закрывал свой шкафчик, потом как-то повернулся из обычной, видимой грани, в параоптическое зазеркалье и, враз, совершенно изчез из Иониного поля зрения. И -- все. Проходили недели; Авром более не попадался. Иногда снова чудилось его видение то там, то здесь, но всегда пропадало бесследно. Однажды судьбе было так угодно, что Авром, как ни в чем не бывало, привычно явился Ионе, возник перед ним в парной из мутносерых клубов горячего тумана. Агруйс находился в парилке, как ему казалось, в гордом одиночестве, как, вдруг, он узрел соседа. Под запотевшими слеповатыми фонарями парной, где трудно было видеть собственную ладонь на вытянутой руке, Иона сначала различил некоторое затемнение, пятно в сплошном мокром тумане_ как на плохом рентгеновском снимке. Жаркие испарения кололи кожу со всех сторон, перехватывали дыхание. Угрожающе шипел кран, готовый взорваться новым выбросом, поддать пару. Чернея во млеке, пятно оказалось бородой, вытягивая за собой пейсы и шапку волос, всю огромную голову Аврома. Тот сидел на кафельной пристенке, сильно согнувшись, уткнувшись носом в свои обе ладони, покачиваясь, как молятся правоверные евреи. Потом Иона разобрал детали -- близко к глазам своим Авром держал в руках книгу; верно, читал свой молитвенник. Читал, и все это в совершенно непроглядном пару! Еврей читал и качался. В такой момент можно ли было его беспокоить вопросом? Не окажется ли это бестактностью? Подождать подходящей паузы? От подобных вопросов и нагнетающегося пара у Ионы закладывало уши; сердце бешено колотилось, частило. В облаках горячего пара Авром, молясь, покачивался, возникал и пропадал. Пока не пропал окончательно. И тогда Иона почувствовал себя больным, как никогда прежде. Буквально назавтра по календарю был праздник -- Халуин. Еще затемно Иона понял, что тянет горелым. Встал, сделал несколько шагов. Кухня была полна дыма. На высокой кухонной табуретке сидел Авром, голый, но под талесом, продолжал свое чтение. На коленях его покоилась не совсем книга, но раскрытая стопка пластин листового стекла. Большое разделительное стекло Авром держал торчком. На стыках хрупкое это сооружение опасно попискивало и скрипело, готовое треснуть и в кровь порезать голое тело. Иона содрогнулся, уже предчувствуя боль и осколки, но Авром бесстрашно погружал курчавую свою голову то с одной, то с другой стороны стекла-разделителя. Медленным круглым движением руки он пригласил Иону подойти ближе. Стеклянная стопка напоминала известное устройство для срисовывания. Картинки и слова -- слева отражением появлялись справа как на экране. Левая путаница, мешанина мыслей -- справа выходила четким образом и ясным текстом. Сначала для Ионы на листе справа вспыхнул компьютерным шрифтом титул -- "Каббала"; и пропал, заменившись на подзаголовок -- "Разгрузка Памяти". Слева -- появились соседские 'бойз-ин-зе-худс', черные парни в капюшонах с надписью-- Хэй-мен! Справа_они же обернулись островерхими капюшонами куклусклановцев с горящим крестом и словом_Амен!. Следующим, на левом входе всплыло провинциально подкрашенное фото, где веером_ Шура, Кристиночка и Родион, а справа -- все трое, дружной семьей на фоне статуи Свободы. Надпись гласила -- Привет из Алушты! Кариатидами промелькнули колоннообразные Променадовы среди колоннады своего нового дома. Пошли черныеслова -- Смерть всех уравняет... В этот момент как раз, Ионе показалось, что, если он повернется в постели -- умрет. Стояла ночь. Такой страшно мертвый ночной час, когда будто навеки вымер весь мир. Оставил тебя , как перст, одного. В такой час меж собакой и волком нельзя беспокоить вымерших-спящих. Нельзя звонить даже близким, отчужденным бесчувствием сна. Иона, теряя надежду, с трудом дождался рассвета. Слабой рукой он набирал номера; никого не заставал на месте. Наконец, набрал мой номер. Мы с ним давно не виделись, с самой той поездки на Брайтон. Он спросил меня странным голосом:-- Слушай, как случается инфаркт? Где точно должно болеть? Я приехал к нему, в его черный район, сейчас же. Иона сидел на высокой табуретке перед телевизором в кухне; на столе валялись оранжевые цилиндрики лекарств; он не знал, что надо глотать и сколько. -- Прости, я тебя с толку сбил. Бессовестно мандражирую. Со мной уже ничего. Честно. Только зачем мне так ясно все помнится? Философический бред. Сны положено забывать. Почему так и вижу милых моих смешных Променадовых-- у них там стол, стулья -- все_ на соответствующего размера колончиках и колоннах? С вьющимся транспарантом -- Да здравствует!- Да здравствует колониальный стиль! Какая-то чепуха. У меня и сейчас еще плывут, множатся на уме слова -- Бред разночинцев.Бал в лакейской. Королевский журнал. Царь-царевич, король-королевич... Сраные мы, в сущности, аристократы....Не вспомнишь ли, с какого времени в Союзе пошла эта мода на вельможные времена? Поручики Варшавские, неуловимые мстители, мушкетеры короля, королева Шантеклера, аллапугачевская королевская дребедень. Так и есть -- бал в лакейской. Смотри_простительная эта страстишка всегда у униженных и оскорбленных. Та же картина у американских черных, где пущены в ход все громкие, далеко не африканские имена --Кинг, Принц, Маршал, Дюк... По телевизорус утра шли детские мультики_ Сесами Стрит, Барни, Артур... _По-существу, забавные они зверюшки,--сказал Иона.-- По-своему тоже красивые где-то... Знаешь, боюсь, этот раввин стал моим навождением.. Может, мне психиатру пора показаться? Может быть я_ ку- ку ? Я рассказал ему про хасида с диковинным попугаем на плече. Прохожий спрашивает хасида, -- Откуда такого достал? -- О, в Боро-Парке таких полно! -- отвечает. Попугай отвечает, конечно. Потом я вспомнил, как однажды, в самом деле, в большой Манхеттенской фирме увидел среди сотрудников классического хасида в черном, со спиральными пейсами из-под шляпы, в пенсне и все такое...Оказался нашим, из диссидентов. Милейший человек. Приятно было поговорить. Агруйс слез с табурета и уже бодро расхаживал по квартире. Я никого абсолютно не виню. Ни его, ни ее. То был исключительно мой собственный выбор. Я первый схватил ее за руку, не отпускал; колдунью-лесалку в исполнении Марины Влади. _Слышал, Влади сама не большой подарок,_сказал я. _Да-с, короткое было отцовство. Не переиграешь...ребенка в смысле... в тюбик... зубную пасту взад не засунешь. Пусть будут здоровы... Обязательно должен увидеть раввина. Обязан,_продолжал Иона. _Если он из русских, того лучше. У них может быть совершенно другой взгляд на вещи. Мы, знаешь, безбожники, отрезанные ломти, безнадежные люди... Вот, если раввину все рассказать. Он, думаю, поймет. Скажет мне Слово. Жизнь свою увижу по-другому. Свет... Аврома мы заметили с Ионой неожиданно. Все было точно, как Иона рассказывал_парная, углубленное чтение, исчезновения из тумана... Интерес наш был невероятно велик; мое собственное любопытство было разогрето не в меньшей степени. Заблаговременно я первым оставил парную, где мы только что находились все вместе. Скурпулезно, начиная от выходной двери я обыскивал по очереди все раздевальные отсеки и, в одном из них, таки-да! _обнаружил Аврома, уже одетого и готового к выходу. Когда он успел? На мой зов из душевой прибежал Иона. Не теряя времени, сходу, произнес несколько фраз по-русски_так, в пространство, на всякий случай. Авром никак не прореагировал, плотнее застегивал хасидский свой лапсердак. Тогда Агруйс обратился прямо к нему громче и, на этот раз, по-английски. _Минуточку, ребе. Извините нас, пожалуйста. Мы здесь давно, сами из России, так сказать... Можно вам пару вопросов по делу? Обычно, как это бывает; мы где-то этого ожидали, американец тут же расплывется в улыбке или признается, что и у него родственники из всегдашнего Пинска--Минска; разговор завязывается по шаблону, сам по себе. Авром, опять-таки, не включился; напротив, даже нахмурился. Я же на всякий случай надежно держал, заслонял своим телом выход. Мало-по-малу, слыша английский, Авром все же ответил нам скороговоркой:-- Лисн-гайс...я не раввин. Будем приятно иметь разговор в другой раз. Хорошо? Любые ваши проблемы.. Буду рад... Вечно опаздываю... Он на ходу сунул нам по визитке, кивнул, убегая в дверь. Я отстранился. На визитных карточках значилось --"Страховые полисы, налоговые декларации. Лицензированный ПА_Паблик Аккаунтант-Авром Гефлейш_президент". Ниже, шрифтом помельче -- "Также можно вопросы финансовых инвестиций". Он еще немного шьет, -- сказал Иона.У раздевального шкафчика на полу мы нашли мокрый еще журнал для домохозяек и книгу какого-то галантерейного каталога, каких много валяется на полках при входе в наш Клуб Здоровья. Периодика, рекламы, журнальчики_как в любой парикмахерской или приемной врача. Потом мы находили эти подсохшие или еще заметно вохкие, искареженные сыростью издания во всех возможных углах. _Народ Книги, -- констатировал Иона, -- не может без усердного чтения. Не важно какого. Без пищи для ума. И тут нашло на нас, мы начали предаваться историческим параллелям, вспоминали русские разновозможные места, в том числе и отхожие, тесные, заставленные ведрами и тазами, жесткие плацкартные койки, бревна, пеньки, гулкие вокзальные залы ожидания и закутки_места перманентного российского кукования, где нас выручал любой обрывок с печатными знаками на нем. Квитанция, трамвайный билет... И ничего, можно было жить дальше. Иона, по случаю, вспомнил, как на безлюдной пересменке в пионерском лагере он перетерпел целых два дня с жуткой зубной болью, исключительно благодаря вырванной неизвестно откуда страничке стихов 3аболоцкого. К вечеру мы ехали с ним в Нью-Йорк; заметно повеселевший Агруйс угощал меня жареными семечками, и на мосту Джорджа Вашингтона, сам за рулем, Иона пел и в голос кричал известное из Заболоцкого. Про то, что есть такое Красота -- сосуд, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде? Мотив для попутного пения Иона сочинял сам; и, надо сказать, даже в шуме и клацканьи автомобильного траффика через мост Ионино пенье напоминало мне какую-то старую еврейскую молитву. Какую? Этого сказать не берусь. 1998