Оцените этот текст:



      Над ними по воздуху сокол катался
     В скрипучней коляске с высокой дугой
     




     Сначала  я  думал,  что меня  схватят  уже в лимузине. Неправдоподобный
кадиллак  с   блеском  концертного  рояля  и  габаритами  чудовищной  таксы,
буквальный  таксо-мотор,  не   спешил,  как  нарочно,  тащился  в  пределах,
дозволенных дорожными указателями .

     С момента, как мы отчалили  от известного номера 222 на нижнем Бродвее,
что  прямо  напротив  часовни святого Павла,  таксист  держал издевательскую
скорость,  не  более  двадцати  пяти  миль в  час.  Ясно, что она  придумана
исключительно для проформы и муниципальных поборов. Как можно на современном
автомобиле мощностью  в сотню  лошадей плестись будто на велосипеде!  Я  был
уверен, что на первом  же светофоре меня вытащат из  машины и прикончат, как
Калдея, на месте.

     Лимузинщику, в щегольском мундире и форменной фуражке было, конечно, не
до  меня. Он сидел, проглотив аршин, придаток  к своему  роялю, отмороженный
концертмейстер;  рулил,  как  по  нотам,  дотошно  соблюдая  дорожные  знаки
препинания.На  меня  через  перегородку  отбритого  его  затылка  источалась
подчеркнуто  услужливая корректность.И, не  сомневаюсь, насмешка. Не  верю я
прислуге сильных мира сего. Водитель меня презирал и одновременно завидовал,
давал возможность  посибаритствовать одному в миллионерском салоне, где все,
что душе угодно - мягкая ароматная кожа, полированный бар, телевизор, факс и
компьютер. Шанс время  от времени  проехаться в лимузине  - один из  лакомых
бенефитов для  любого корпоративного  служащего, вне зависимости от ранга. Я
бы с удовольствием посибаритствовал, почему нет? В какой-нибудь другой раз..
.

     Отъезжая  от фронтона  Швейцарского банка,  я  видел на  тротуаре своих
сослуживцев, их  блестящие глаза,  их раскрытыерты.Кто-то  крикнул - 'Даешь,
Перчик! (Пеппер - часть моей фамилии.).
     Как раз начинался обеденный  перерыв, и меня просто подмывало  откатить
окно в  лимузине, высунуться  и спросить: -  Не найдется ли у кого, господа,
горчицы  Грей-Пуппон? Сам Бог мне велел не унывать и выкинуть эдакое  в моем
положении.

     Как, вдруг,  я заметил  этих русских,  их  смазанные скоростью  рожи  -
типичные  на  вид киллеры...  Увидел,  что  и они  увидели,  опознали  меня,
переглянулись друг  с другом, решили,  конечно: - Гляди, вон, этот  денежный
мешок в своем кадиллаке.-Бросились за угол, где, должно быть, запарковались.

     Идиотский лимузин буквально стоял на месте; кланялся каждому светофору.
Я повторял про  себя  - 'Бедный  Калдей, бедный Витюля...'-Я уже слышал, что
его зверски убили. Видимо, эти самые головорезы.
     Я, в общем, не трус - так мне  кажется. Вполне объективно. Временами, я
даже рискованный человек, почище любого всякого. Способен, знаете ли, подчас
на  неимоверные безумства. В целом,  я  не  боюсь вещей просто так, то  есть
подряд всего, чего можно бояться. Я боюсь, но, как бы вернее сказать, только
того, чего  я не могу уговорить не бить меня.Боюсь удара молнии,  внезапного
инфаркта,  наводнения, некоторых, невнимательных  зверей...  Прошу  у судьбы
единственного  одолжения  -  дайте   мне  шанс  'уговорить'.  Разве  это  не
справедливо?Как уговорю?  -  это моя забота. Только разве  киллеров убедишь?
Безмозглыx.
     Был момент  - я схватил трубку; благо в лимо телефон  под  рукой; решил
набрать всеамериканский SOS  - 911. Тут же задумался: - Что скажу оператору?
Подниметсязаваруха, сирены -  меня быстрее прикончат. Случайные  полицейские
машины, кстати,  попадались  справа и слева. Что  мне  оставалось сделать  -
завопить?    Сидел   оцепенелый.   До   самого   моста   Таппан-3и   никаких
стоящих,связных  мыслей у меня не появлялось, был один страх. Это уже потом,
на территоррии  Нью-Джерси,  когда мне  несколько  засветила надежда, я стал
отчетливее   оценивать   происходящее,   позволял  уже,   свойственные   мне
придирчивые и насмешливые суждения.

     Среди  прочего,  я  думал  о  том,  что  смерть  в  лимузине, в  черном
полированном катафалке,  согласитесь,  слишком  претенциозна до безвкусия  -
поверхностная метафора из  дешевого  детектива.  Что, скорее  всего, я нужен
бандитам  живой: у меня все концы  и банковские счета...По крайней мере, так
должны  думать  те, что  преследовали меня. Где они, кстати, сейчас, в какой
машине?
     Плотнее  задвинувшись в глухой  угол, стараясь занимать собою как можно
меньше пространства, я  через левостороннее водительское  зеркальце принялся
вычислятьмашины, следующие за  нами. Отбрасывал за  скобки  неподходящие.  В
результате тщательного анализа остановился на трех - тех, что не исчезали за
нами на довольно длительном перегоне.

     Во-первых, ближняя, малолитражка - двухдверный Плимут, вроде Запорожца;
хотя в такую жестянку новые  русские не сядут по  приговору нарсуда. Следом,
чуть  позади, шла золоченая Ауди с ее, не то свадебными, не то  олимпийскими
кольцами  на  носу.  Переднее  колесо Ауди  с искареженным  колпаком  игриво
вихляло, как  бы  подмигивая. Из-за  одного этого  обстоятельства я  не  мог
принимать Ауди всерьез: слишком клоунский  у нее был вид. Третий автомобиль,
что держался  от нас дальше  всех, только неясно  всплывал и  покачивался на
горизонте розоватым пятном.

     Уже в  зоне своего городка,  подъезжая к  своей улице, я как-то сразу -
бац!  -  вспомнил, что я, как-никак, пребываю единолично в такомроскошнейшем
лимузине. В кои-то веки!Я размечтался, чтобы соседка по моему кварталу,некая
Джулиана  П.,  прекрасная  разведенка,  вышла бы  прогулять  своего  мопса и
попалась  мне на  дороге.  Желание  прихвастнуть  и  добить  Джулиану  своим
лимузином,знаю, было неуместным и легкомысленным;  я его честно отгонял, но,
в  оправдание,  мне  вспоминались  истории  о женщинах,  вконец  обреченных,
последним усилием подводящих губы себе перед смертью. Чем я хуже!

     На мою  улицу ни одна из подозреваемых  машин не свернула.Пока еще нет.
Все равно я подобрался, как рысь; у меня было все наготове: в  левой  руке -
закодированная записка для Фаддеева,  приятеля-сослуживца,  начирканная мной
на  ходуна  обороте  компьютерной  распечатки;  на моих  коленях  -  коробка
конторского барахла;  на плече  - сумка;  ключ от  моей Мазды зажат в правой
руке...

     Пулей выскакиваю из лимузина, бросаю коробку в  ящик  у гаража (Фаддеев
там как-то мне оставлял связку пива), ныряю в Мазду, поворачиваю ключ - ж-ж,
ж-ж... Не заводится!
     Кручу,  меня  трясет;  машина  мертва.  Когда  мандражируешь, механизмы
издеваются  над  человеком  -таков  закон.  Вою,  молю,  не  помогает.  Руки
трясутся... Выполняю свои  безотказные глубокие вздохи; при этом, что важно,
высказываю машине полное равнодушие, - не хочешь - не надо! Взревела -
     завелась мигом. (Машина - женского рода!)

     Опережая моторный рев, на красный свет, рванулся на поперечную улочку к
ближайшей дорожной развилкею  Представляю,  как опешил  буквоед-лимузинщик в
фуражке;  хотя, на  этот раз,  он мне  был глубоко безразличен.Я заворачиваю
круто на Кленовую стрит, когда взеркало заднего вида замечаю серебряную пулю
Ауди, неуверенно въезжающую на мою улицу с другого конца, с Дубовой авеню.




     Я Бросился  наверх вдоль  Гудзона, к апстейту Нью-Йорка. Гнал-насиловал
свой  автомобиль, менял линии, уходил от сомнительных  напарников. Опомнился
где-то уже  за мостом Таппан Зи,когда вышел на широкий Трувей. Почувствовал,
что кругом стоит невыносимая  жара.Раньше не  замечал, понятное дело, сидя в
прохладном  раю   лимузина.  В   разбитой  моей  Мазде,   с  неисправныммоим
кондиционером я задыхался  и  угорал; не хватало только  вскипеть радиатору.
Тогда   мне   -   крышка,   верный   конец.   Рекомендованное   инструкциями
гомеопатическое средство  от  перегрева  мотора  -  включить  печку, мне  не
годилось: я без того сидел в печке.

     Осознав свои шансы, я испугался по-новому; уже  не недавним,  несколько
театрально-драматическим испугом -  удостоиться чести быть  застреленным  на
Бродвее  в  готовом  лакированном  катафалке.  Новый  страх  был  простым  и
практическим - куда  я гоню? Что будет, если сию  минуту загорится машина? В
дополнение  ко  всем  напастям  заметно  ухудшалось  мое  самочувствие;  мне
делалось физически не по себе;  я обессиливал; подкатывала паника.Я старался
ее преодолевать единственным универсальным  приемом, приходящим мне в голову
- все теми же  глубокими вздохами.Паника,  на нее я большой мастер, делалась
еще неотвязной.От  усиленных  вздохов  кружилась голова.  Мне казалось  -  я
слепну, мне муторно, вот-вот потеряю сознание...

     Чтобы отвлечься, я  сделал радио громче. Биты музыки  сводили с ума. На
станции с  новостями  говорили об  ограничении  улова  кильки  в  Бискайском
заливе. Меня  подташнивало. Желеообразный,  лишенный  кислорода воздух висел
над   расплавленным  шоссе;  рваными  кусками,  медузами  покачивался  перед
глазами.
     - А, что - довольно интересный эффект,  -  подал реплику сидящий внутри
меня дежурный  врач-психиатр. -Не следует  заострять на  себе  внимание, так
каждый  может  свихнуться. Посмотрим лучше, как воздух сгущается в  желейную
призму, как, преломляясь через нее, чудесно преображается мир.

     С  окружающим миром  у  меня  старые  счеты. Думаю, кое-кому из  нашего
эмигранского племени знакомы возникающие временами предчувствия или  миражи.
Инопланетное, халовинное ощущение Америки. В обычной, повседневной жизни оно
запрятано за  углом,  за порогом сознания. Подозрение  в том, что  невинный,
'такой же, как и везде'красивенький американский ландшафт - всего лишь обман
зрения,  каверзная   виртуальность.  Что   сейчас   произойдет   дьявольское
расслоение пространства; отлетят полоски слюды и убедишься, что давным-давно
пребываешь в пустоте загробного мира.

     В былые времена метафорой обмана служили  зеркальные комбинации. Теперь
- чехарда микрософтных 'окон'; клик - ты в ином свете.Стоит мне завестись, я
жду -  сейчас  сменится  экран-заставка,  и я более  не  смогу  пренебрегать
очевидным фактом, что хожу вверх ногами по чужой стороне планеты. Не  думаю,
что один я такой,  кто не удосужился здоровым образом  отупеть; что  лишь  у
меня редкаяэмоциональная лабильность  и ожидание мистификаций.Первый, я  сам
хочу  верить,  что  американская  'мейн стрит'  естьпродолжение улицы  моего
детства; что  здесь,  как и там, проливается тот же  дождь и  те  же  ползут
облака.  Не тут-то было, не  получается. Выдает - то странное  освещение, то
запах.  Как  ты  ни  бейся,  для  перемещенныхлиц  первого  поколения страна
детствапо гроб жизни не разжимает своей мертвой хватки.Рефлексы,  привитые с
детства, ломают  нам произношение, преломляютзрение, заставляют не смотреть,
но больше сравнивать, не познавать - припоминать похожее, делить все на наше
и ненаше. Когда неразборчивые случайные звуки слышатся русской речью, когда,
ни  к  селу  ни  к  городу,  проезжая  пенсильванский поселок,  попадаешь  в
подмосковную  Малаховку.   Иногда  благословление,   иногда  проклятье,  это
неотвязное  свойство   не  дает  мне   шанса   стать  в  меру  безразличным,
обыкновенным местным жителем, равным среди  равных. Чтобы окончательно стать
своим   человеком  в  НовомСвете,  видеть  все  'как  есть',  без  сносок  и
параллелей,  нужно,  вероятно, пройти  лоботомию  или  хотя  бы оказаться  в
положении, когда контакты с русскими и на русском исключаются бесповоротно.

     Именно бесповоротности,- делаю язаключение - вот, чего мне не достает!
     И, находясь в целительном  пафосе отвлеченных таких рассуждений, я-таки
беру поворот,  первый подвернувшийся  выезд  с  шоссе и  въезжаю  в тенистый
городок,  какихтут  тысячи.Паркуюсь  намеренно  ближе к полиции. - Хорошо, -
свыкался я с мыслью, - сейчас, положим, я теряю сознание, клаксоню слабеющей
рукой; а там, где полиция, тамтебе отыщетсяи госпиталь и охрана.
     Я пользую иногда маленькие хитрости - смирением и готовностью к худшему
пытаюсь задобрить судьбу. Подействовало и на сей раз.  Состояние было вполне
сносным. В обморок я не падал.

     Вылезая  из машинной духоты в полуденный жар,  я, правда, заметил,  что
ноги  меня  могли  бы  держать по-крепче.  Горячий асфальт  под  ногамиплыл.
Инопланетность окружающего пространства меня  все еще не оставляла. Какие-то
опять же русские слова ко мне доносились будто бы от придорожных ворон.Или -
от собравшейся у рекламного щита группы местных обитателей.

     В толпе каркалось,  повторялось - Крремль, крремл...  Отчего  мне стала
мерещитьсяна  щите  Красная  площадь  с Василием Блаженным.  В  американских
газетах мне уже попадались  картинки с причудливым нашим  собором, причем, в
самой  неожиданной  связи.   Чаще   на  рекламах,  где  изображались  винтом
закрученные розетки мороженого.  (Хорошо  б  эскимо  в такуюжару!)  В другом
варианте, вафельный  стаканчик с мороженым  помещался в поднятой руке Статуи
Свободы.

     На  неверных  ногах  я  подошел  ближе  к щиту  объявлений и отчетливее
рассмотрел,  что,   в   самом   деле,   там  были  нарисованы   незабываемые
купола-розетки, все же,  на  мой  взгляд, больше похожие на чалму индийского
Тадж-Махала.  Что ж - и такое мне попадалось. Если не ошибаюсь, то был анонс
нового индийского ресторана. Представляю - какой-нибудь мальчишка-оформитель
решил  подработать,  кликнул  мышкой, скопировал  Блаженного на  компьютере.
Какая  ему  разница!  Ясноглазому  американскому  подростку,   простодушному
гражданину вселенной  нет  на  свете границ и стилей.  Подошел, смотрю  - на
плакате приблизительно, а-ля по-русски, воспроизведен наш знаменитый 'огород
невиданных овощей' и снизу, волною идет сопровождающпя подпись скачущими,  с
намеком на юмор, литерами - "Кремль Без Штанов".
     ....................................................................................................................................................
......



     Он зачитал: -...Называется( предварительное название) -
     "ОГРАБЛЕНИЕ ШВЕЙЦАРСКОГО  БАНКА".  Глянул  на  меня на  секунду  поверх
очков.
     -  Посвящается товарищу  Ювачеву  Даниилу  Иванычу, то есть  Хармсу.  С
превеликим почтением.

     Фаддеев, Халдеев и Пепермалдеев  гуляли по нижнему  Манхеттену в  ланч.
Над ними по  воздуху катался  надувной пляжный матрац. Дирижабль Гудиер плыл
невысоко  в  ультрамариновом небе. С уличной глубины были  видны его  швы  и
заклепки. В расщелинах башен,  ровно в лесу,  слоями  висело  пыльное солще.
Прекрасный денъ, прекрасное настроение. Нежный весенний пух улетал, не желая
смешиваться  с  запахом  горелых  претцелей и хотдогов. Ограблением  еще  не
паxло...

     Роман,  заметьте,  плагиатства  тут   нет.  Заимствовать,  если  только
тон-камертон,  никому не возбраняется.У Хармса, друзья, если помните, гуляли
в дремучем  лесу; Фаддеев в цилиндре, Калдеев в перчатках, авы, Пепермалдеев
- с ключом на носу.
     У меня диспозиция совершенно другая:

     В липучую жару приятели  были  в  белых сорочках с галстухом  из  Брукс
Бразерс и в легких итальянских туфлях.
     Видите, у  меня  совсем по-другому. Положим,  настоящие  ваши имена, то
есть имена моих героев,  для соблюдения прайвеси - другие. Но, могли быть, и
те же  самые.  Это  не  умаляет правды жизни.  Ведь несмотря  ни  на что, не
исключая симпатичного ключа на вашем носу,в стихах Хармса правды больше, чем
в 'Правде' тех же самых тридцатых годов....

     ... гуляли втроем.  Одному  -  тоскливо. Вдвоем -  рискованно; возможна
любовь, от которой до ненависти  только шаг. Больше трех  - толпа, расколы и
разнобой. Втроем - в  самый раз, что подтверждается  примерами  литературы и
искусства: васнецовские рыцари на перепутье, тройки парткомов и мушкетеры...

     Друзья  задирали  головы, отчего в высоте нью-йоркские башни рискованно
раскачивалясь, вслед за облаками кружились, готовые обрушиться на смотрящиx.
Мычали машины, шаркали шаги; из гуляющей  толпы в воздух  взлетали отдельные
голоса и крики. Фаддеев, старый крот, командовал, где повернуть. Он различал
в толпе,  кто есть  кто. Указывал, вон  - лох яз  Огайо;  вон  -  бременский
музыкант; тот - наркоман из Гааги, этот -  переодетый коп, дальше - охотница
до  распродаж...  Наших  Фаддев  легко  узнавал  по извиву спины,  тем более
счетоводов  из нашего Швейцарского банка и других мировых корпораций калибра
Форчун-1000,   не   менее.   Гуляющие,   такие   же   клерки,  как   и  наши
друзья-программисты, с утра дожидались ланча. Мечтали продлить его до отбоя.
Подневольные  люди,  они, случалось,  завидовали праздношатающимся.  Пока не
вспоминали,  что,  в  отличие  от  зевак,  им  начисляется зарплата. Зависть
проходила.

     ...Итак,  гуляли  они  в солнечный  день. Может  быть,то были  'дни'  ,
слившиеся в один бесконечный нью-йоркский  полдень.  Гуляли, не думая о том,
что проживают беспечнейшее  время своей жизни.  Когда нет  ни беды, ни горя,
когда  небо  -  синее  не  бывает. Такие  пасторали  полагается  подавать  в
солнечных пятнах, в хороводе белых мух, в усыпляющем полете теней, облаков и
звуков. Ветер воспоминаний рвет занавески, пузырит женские юбки....

     Калдеев  просился к  фонтану  -  туда, где на солнце  жмурятся девушки,
вкушают из белых картонок китайскую еду.  Калдеев канючил, потому что больше
всего  на  свете  любил  женщии  с  талией,  как  у песочных  часов.  Ими он
изрисовывал  свои деловые бумаги.  Одну  фигуру неплохо набросал  гвоздем  в
туалете.  Фаддеев  знал  слабость  товарища.  Он  подгадывал  маршрут  таким
образом, чтобы завернутъ по  дороге в одну  из малопристойных лавок. Там - у
индуса под пыльным  стеклом  прилавка лежали как освежеванные муляжи половых
частей. Правда, после этих визитов Калдеев  делался болен; у него понижалась
конторская производительность  на весь остаток рабочего дня. Но  Фаддеев ему
потакал. Сам - женатый и  многодетный, закоренелый  семъянин,  он к  женским
приманкам был счастливо равнодушен. Предпочитал наесться до отвала и промытъ
горло пивом, чтобы уже до пяти дремать перед компьютером, переваривать пищу.
В обеденный перерыв Фаддеев шел исключительно за едой. Он знал, как избегать
грабительских цен общепита;  шел прямо к заветным  прилавкам, где еда стоила
баснословно дешево.  Ему  был  знаком  облюбованный  еврейскими иммигрантами
заветный   подвальчик  под   польским  костелом.   Там  бедная,   но  гордая
вшистка-една  скармливала потрясающие галушки  по дайму за  штуку. За доллар
можно было лопнуть во славу милости и дотаций католической ксензы. Беда - за
галушками было далековато  ехать, так  что временами,  по  случаю  цейтнота,
Фаддеев вел товарищей в ближние потайные места.

     В  любом закутке  американской  дешевизны,  обнаруживались  русские.  В
грудах мануфактуры, на тряпичных копеечных свалках, дуных, без кондиционера,
с гудящим фабричным вентилятором, в муравейнике дерущихся  за дармовые кофты
различались спины  родимых  извивов.  Их попадалось  немало и в  продуктовых
лавках, где  цены непостижимым образом держались на уровне довоенныx. За это
требовалось  стоять  в  очереди.  Страсть  к халяве -  пособница очередей. В
дальнем  хвосте какая-нибудь бабка подучивала внучку,  уверенная,  что ее не
понимают: - Ты пойдь уперед Халя, скажи им, что сил нет, спешу на кружок. На
данц-класс, по-ихнему, скажи им - плииз...

     Откушав,  друзья усаживались в  тени стального метеорита  работы  Исаму
Нагучи перед Центром  Мировой Торговли. Калдеев  закуривал  и  наблюдал, как
девушки  его  мечты, чувственно  примериваясь,  надкусывают  хот-доги, ловят
открытым  ртом китайскую лапшу -  волосатый ло-мейн,  вылизывают из картонок
хот-н-саур - наперченный странный супчик.

     Пепермалдееву зрелище отрыгалось словами. Сядя  на бортике фонтана,  он
болтал  ногами  и, как  всегда,  волновался.  Роман  страдал интеллигентским
неврозом, по неволе делавшим его аналитиком, пугливым и многословным. Он все
накалывал  на  булавку,  главным образом, слова. Голова его была  замусорена
канцелярщиной   и   архаизмами  псевдокультурного   слога   -   'собственно,
чрезвычайно, достаточно, как-бы...' .Безвредные эти козявки сылались из него
в изобилии.
     Он вопрошал: - Чрезвычайно  мне интересно -  как американец, собственно
говоря,  знает,  что  я  хочу  -  теплый  суп  -'ворм' или,  как-бы,  суп  с
'ворм'-червяками?

     Калдеев, завороженный  девушками, не слышал вопроса; а  Фаддев, твердил
одно - как неохота идти возвращаться в контору - 'ишачить'.

     По   нижиему  Бродвею,  мешая   траффику,   двигались   республиканские
демонстранты  с  плакатами   -  'за  жизнь,  против   абортов'.   Солидарный
республиканец  Фаддев  рявкнул и  поддержал.  Крикнул: - Долой  компьютерные
аборты!  Пояснил,  что  имел  в  виду  зверскую  команду  'аборт'  на  языке
программирования.
     - Аборты - гадость. - Калдеев, сплюнул. - Но у меня, братцы, есть лучше
идея. Слабо нам сбить дирижопль? Так - для смеха. Можно из рогатки? Или, как
один у нас, в Костроме - бутылкой...
     Вдруг  его лицо по-новому озарилось.  - А  слабо нам, братцы,  ограбить
Швейцаров! А что? Денег у них навалом... И он запел: - Родной наш банк гудит
как улей, а нам-то xули... - и далее, по известному тексту...



     Запросить полный текст - E-mail: BOBAP21@Hotmail. Com


Last-modified: Sun, 14 Oct 2001 11:44:02 GMT
Оцените этот текст: