на стороне короля Стефана. Ну и, конечно, найдутся такие, кто запросит за свою поддержку немалую цену, ибо за время усобиц многие взяли в обычай, словно флюгер, мнять приверженность, почуяв, откуда дует ветер. Ну да с этим мы как-нибудь сладим. Оливье отставил в сторону кубок и, подавшись вперед, доверительно сказал: -- Откровенно говоря, у меня было, точнее есть, еще одно дело, и я не прочь задержаться здесь на несколько дней, чтобы найти то, что ищу, или хотя бы удостовериться, что искать наде не здесь. Вы упомянули, что на праздник к вам прибыло множество паломников. Эти слова вселяют в меня надежду: ведь тот, кто желает остаться незамеченным, скорее всего постарается затеряться в толпе незнакомых друг другу людей. Я ищу молодого человека по имени Люк Меверель. Вы, случаем, не знаете, нет ли здесь такого? -- Человек с таким именем к нам не приезжал, -- отвечал Хью, заинтересовавшись услышанным, -- но если он скрывается, то наверняка назвался другим именем. А какая у вас в нем нужда? -- Да у меня самого -- никакой. Дело в том, что его возвращения желает одна дама. Сюда, на север, наверное, не успели дойти известия обо всем, что происходило в Винчестере, когда там заседал легатский совет. А там произошло убийство, которое близко затронуло и меня. Вы слышали об этом? Королева, супруга короля Стефана, направила к лорду легату писца с вызывающим посланием. Писец исполнил свой долг, но когда вечером возвращался назад, подвергся нападению -- видимо, его хотели покарать за дерзость. Ему удалось спастись лишь ценою жизни другого человека. -- Эти вести дошли да наших краев, -- сочувственным тоном промолвил Хью. -- Аббат Радульфус был на легатском совете и поведал мне обо всем случившемся. Помнится, рыцаря, что пришел на помощь писцу, звали Рейнольд Боссар. И вроде бы он был вассалом Лорана д'Анже. -- Так же, как и я. -- Я мог бы догадаться об этом по тому, какую неоценимую услугу оказали вы в Бромфилде его племянникам. Когда аббат назвал д'Анже, я тут же вспомнил о вас, хоть и не знал тогда вашего имени. Выходит, этот рыцарь, Боссар, был хорошо вам знаком? -- Целый год мы бок о бок сражались в Палестине, а потом вместе приплыли в Англию. Он был прекрасным человеком, добрым моим другом и погиб с честью, вступившись за противника. Меня не было с ним в тот вечер, а жаль: может быть, тогда он остался бы в живых. Но его сопровождал то ли один, то лидвое, да и те без оружия, а на писца насело пятеро или шестеро. К тому же темнота, сумятица... Убийца скрылся, не оставив следов. А жена Рейнольда Джулиана... Я познакомился с ней, когда вместе со своим лордом приехал в Винчестер, -- главный манор Рейнольда находился неподалеку -- и, узнав эту даму, проникся к ней глубочайшим почтением. Она была достойной супругой лорда, а большего о женщине и сказать нельзя. -- А кто наследует этому благородному рыцарю? -- спросил Хью. Взрослый человек или еще дитя? -- То-то и оно, что детей у них не было. Рейнольду было лет пятьдесят, а Джулиана ненамного его моложе. И она очень красива, -- подуав, добавил Оливье, воздавая ей должное. -- Теперь, когда она овдовела, ей будет нелегко отваживать претендентов на ее руку, но она не собирается вторично выходить замуж. И кроме земель Рейнольда, у нее есть собственные маноры. Понятно, что супруги задумывались о том, кому передать свои владения, и именно потому примерно год назад взяли в свой дом этого юношу -- Люка Мевереля. Ему сейчас, наверное, лет двадцать пять, он дальний родственник леди Джулианы, и своей земли у него нет. го-то Боссары и намеревались сделать наследником. Оливье умолк, подперев ладонями подбородок, и уставился в стену. Дожидаясь, когда собеседник заговорит снова, Хью тем временем рассматривал его лицо. А оно заслуживало внимания: тонко очерченное, с оливковой кожей, обрамленное густыми гладкими иссиня-черными волосами, таинственно поблескивавшими в колеблющемся свете свечей, и с золотистыми, точно у сокола, глазами. Дауд, уроженец Антиохии, сын крестоносца, приплывшего из Британии и служившего в войске Роберта Нормандского, Бог весть какими судьбами оказавшийся на другом краю земли в свите ангевинского барона и ставший не просто своим среди нормандского рыцарства, но эдва ли не большим нормандцем, чем его новые соотечественники... "Да, -- подумал Хью, -- пожалуй, мир не так уж велик, и человеку отважному и предприимчивому ничего не стоит объехать его от края до края". -- Я три раза посещал дом Босаров, -- продолжил наконец Оливье, -- но никогда особо не присматривался к этому Люку. Я знаю о ном лишь то, что слышал от других, а вот другие как раз говорят всякое, и чему верить, чему нет -- решить не так-то просто. Все живущие в маноре в один голос твердят, что он до глубины души предан леди Джулиане, правда, некоторые, и таких немало, заявляют, что любит он ее отнюдь не сыновней любовью. И хотя другие утверждают, что он не в меньшей степени был предан мессиру Рейнольду, однако голоса их звучат уже без прежней настойчивости. Люк был с ним в тот злосчастный вечер, когда закололи Рецнольда. А два дня спустя он исчез, и с тех пор его никто не видел. -- Теперь, кажется, я начинаю понимать, -- со вздохом промолвил Хью. -- Неужто молодого человека уже начали обвинять в том, что он убил своего благодетеля, желая заполучить его супругу? -- Такой слух пошел сразу после исчезновения Люка. Кто первый его пустил -- нынче не узнать, но если поначалу об этом шептались, то теперь говорят во весь голос. -- Но зачем же ему бежать, когда он добился своего? В этом нет никакого сысла. Останься он дома -- и никаких толков бы не было. -- А мне думается, что без сплетен и пересудов все равно бы не обошлось. Многие завидовали его удаче и были не прочь подставить ножку. И сейчас они находят по меньшей мере пару убедителных объяснений его побега: возможно, молодой человек осознал свою вину и устыдился содеянного или же заподозрил, что кто-то прознал об этом злодеянии и постарается изобличить его любой ценой. Можно предположить, что и в том и в другом случае Люк потерял самообладание и пустился бежать куда глаза глядят. Бывает, -- грустно заметил Оливье, -- то, ради чего человек пошел на убийство, после совершения преступления его уже не прельщает. -- Но вы так и не сказали, -- промолвил Хью, -- что думает по этому поводу сама леди. Уж ее-то мнение всяко следует принять во внимание. -- Она напрочь отвергает все гнусные подозрения и, как прежде, относится к своему молодому кузену с любовью, но с любовью чисто родственной. Она никогда бы не позволила ему даже в мыслях держать что-то иное. И она уверяет, что Люк был готов умереть за своего лорда и, когда тот погиб, обезумел от отчаяния. Горькие воспоминания не давали ему покоя -- вот он и пустился в бега. Ведь Люк сопровождал Рейнольда в тот злосчастный вечер, и лорд погиб на его глазах. Леди Джулиана уверена в его невиновности и хочет, чтобы Люка нашли и вернули домой. Она относится к нему как к сыну и сейчас нуждается в нем больше чем когда-либо. -- Выходит, ради нее вы ищете этого беглеца. Но почему в здешних краях, на севере? Ведь он мог поехать и на юг, и на запал, а то и за море, через Кентские порты. Почему вы решили, что он находится здесь? -- Дело в том, что мы получили о нем весточку -- всего одну, с тех пор, как он покинул манор Боссара. Видели, как он направляется на север по дороге в Нобери. Я приехал сьда тем же путем, через Адингтон и Оксфорд, и повсюду справлялся о молодом человеке, путешествующем в одиночку. Правда, при этом я называл его настоящее имя -- да и откуда мне знать, под каким прозвищем скрывается он сейчас. -- Но вы даже не помните его в лицо! Искать человека, зная лишь приблизительно его возраст, -- это все равно что охотиться за призраком. -- Кто ищет -- тот всегда найдет, достало бы терпения. Страстное лицо Оливье с ястребиным носом отнюдь не наводило на мысль о терпении, но упрямо сжатые губы и твердая решимость в глазах заставляли поверить, что у него хватит упорства для достижения своей цели. -- Ну что ж, -- подумав, промолвил Хью, -- во всяком случае, завтра побываем на празднике перенесения мощей Святой Уинифред, а заодно попросим у брата Дэниса список паломников, что остановились в странноприимном доме, и отметим всех подходящих по возрасту, независимо от того, в одиночку они прибыли или нет. Что касается незнакомцев, приехавших в город, то сведения о большинстве из них можно получить от провоста, мастера Корвизера. У нас в Шрусбери все друг друга знают, и всякий чужак на виду, в аббатстве же странник -- обычное дело, а потому вашеко беглеца, если он здесь, стоит поискать в обители. -- Хью задумаося, покусывая губу, а затем продолжил: -- С утра пораньше я передам перстень аббату и расскажу ему о том, что натворили трое паломников из странноприимного дома. Но прежде чем отправиться на праздник, мне надо будет отрядить с дюжину человек, чтобы они обшарили леса к западу от города -- авось кто-нибудь из упорхнувших пташек да и попадется. Если же они успели перебраться через границу -- тем хуже для Уэльса. Тут я ничего не могу поделать. Однако сдается мне, эти мошенники не из тех, кто бродит по лесам, скорее всего они где-нибудь поблизости. Так что поутру я оставлю вас с провостом: пусть-ка он пораскинет мозгами, где лучше поискать вашего беглеца, я же тем временем займусь поисками своих. Ну а потом мы вместе двинемся к обители: посмотрим, как братья понесут раку с мощами святой, да заодно поговорим с братом Дэнисом насчет его постояльцев. -- Все это меня вполне устраивает, -- весело откликнулся Оливье. -- Я хотел бы засвидетельствовать свое почтение лорду аббату. Припоминаю, что видел его в Винчестере, но он-то, конечно, меня не заметил. И потом, -- золотистые глаза Оливье с длинными черными ресницами затуманились, -- вы помните, что за брат был тогда с вами в Бромфилде... Вы должны знать его. Он по-прежнему живет в здешней обители? -- По-прежнему, -- промолвил Хью. -- Сейчас после ночного молебна он наверняка улегся спать. Да и нам с вами пора на боковую -- ведь завтра спозаранку нас ждут дела. -- Этот брат так много сделал для молодых родичей моего лорда, -- сказал Оливье. -- Очень бы хотелось повидаться с ним еще раз. "Ясно, кого он имеет в виду, -- подумал Хью, с улыбкой глядя на собеседника. -- Имени-то его он небось не знает. Не назвал же он по имени монаха, отнесшегося к нему как к родному сыну. Того самого, благодаря которому Оливье с почтением относится к Бенедиктинскому ордену". -- Вы встретитесь с ним непременно! -- промолвил весьма довольный беседой Хью и поднялся, чтобы проводить гостя в отведенную для него спальню. Глава 8 В день праздника аббат Радульфус поднялся задолго да заутени -- так же как и подначальные ему братья, на которых были возложены обязанности по подготовке к церемонии. Когда у дверей аббатских покоев появился посланец Хью Берингара, стояло свежее росистое утро. Лучи восходящего солнца уже золотили крыши, тогда как большой монастырский двор еще окутывал лиловый сумрак. Деревья и кусты в аббатском саду отбрасывали длинные, расплывчатые тени, отчего изумрудная зелень газонов казалась располосованной мазками гигантской кисти. Аббат принял перстень с радостным изумлением: для него было большим облегчением узнать, что великолепие празднества не будет омрачено последствиями свершившегося накануне святотатства. -- Выходит, эти мошенники, все четверо, нашли приют под нашим кровом? Слава Богу, что мы от них избавились, но если они, как ты говоришь, скрылись в окрестных лесах, надо будет предостеречь наших гостей, когда они собеутся в обратный путь. -- Лорд Берингар послал на розыски этих прохвостов отряд стражников, -- промолвил посыльный. -- сейчас они, наверное, прочесывают опушку. Вчера-то преследовать их было без толку -- ночю в чащобе разве кого углядишь? Ну а днем есть надежда напасть на след. К тому же попался один из их компании, он сидит под замком и, надо полагать, выложит о своих приятелях всю подноготную -- кто они, откуда и какие за ними еще водятся грешки. Но в любом случае праздник они уже не испортят. -- За что я искренне признателен лорду шерифу. Как, несомненно, будет признателен и этот молодой человек Сиаран, когда получит обратно свой перстень, -- сказал аббат и, бросив взгляд на требник, озабоченно нахмурился, вспомнив о предстоящих хлопотах, связанных с праздничной церемонией. -- Увидим ли мы лорда шерифа на сегодняшней утренней службе? -- Да, отец аббат, он и сам придет, и приведет с собой гостя. К службе они непременно поспеют. Он бы и раньше приехал, да пришлось задержаться, чтобы дать наказ стражникам. -- Стало быть, у него гость? -- Да, святой отец. Вчера ночью прибыл посланник императрицы и лорда легата. Это вассал барона Лорана д'Анже по имени Оливье де Бретань. Это имя ничего не значило для Радульфуса, так же как и для Хью, когда тот услышал его в первый раз. Однако аббат понимающе кивнул при упоминании барона, которому служил этот гость. -- Тогда, будь любезен, передай лорду Берингару, что я прошу его и его гостя задержаться после мессы в обители и отобедать со мной в моих покоях. Я буду рад познакомиться с мессиром де Бретань и услышать от него новости с юга. -- Я непременно передам ваше приглашение шерифу, -- промолвил посыльный и, откланявшись, удалился. Оставшись один, аббат Радульфус с минуту задумчиво разглядывал лежавший на ладони перстень. Покровительство легата, бесспорно, надежная защита для всякого путника в тех краях, где существует хотя бы малейшее уважение к закону, -- будь то в Англии или в Уэльсе. Лишь поставившие себя вне закона отщепенцы, которым уже нечего терять, осмелятся тронуть того, над кем простер свою длань столь могущественный прелат. после церемонии перенесения мощей и венчающего праздник торжественного богослужения паломники начнут разъезжаться по домам. Надобно не забыть предупредить их о том, что в лесах к западу от обители могут скрываться любители поживиться за чужой счет, к тому же вооруженные и готовые пустить в ход свои кинжалы. Лучше всего гостям разъезжаться не поодиночке, а группами, чтобы при случае можно было дать отпор лиходеям. Однако при всей своей озабоченности аббат был доволен тем, что может облегчить дальнейший путь хотя бы одному паломнику, вернув ему заветный епископский перстень. Аббат позвонил в маленький колокольчик, и в следующую минуту на пороге появился брат Виталий. -- Будь добр, брат, сходи в странноприимный дом и попроси нашего гостя по имени Сиаран зайти ко мне, ибо нам надо поговорить. Брат Кадфаэль в тот день тоже поднялся задолго до заутрени и поспешил в свой сарайчик, чтобы разжечь жаровню и поддерживать в ней медленный, ровный огонь на тот случай, если во время праздничной церемонии возникнет срочная нужда в успокоительном отваре из ромашки для какого-нибудь чересчур экзальтированного богомольца или в теплом компрессе, ежели кого, неровен час, придавят в толпе. Он знал, что простодушно и истово верующие люди порой не ведают меры в выражении своего восторга. Кадфаэлю надо было сделать кое-какие дела, и он обрадовался возможности самому заняться ими. Молодому Освину было позволено выспаться: паренек мог оставаться в постели до самого колокола. В скором врмени брат Освин закончит ученичество и будет переведен в богадельню Святого Жиля, где сейчас находилась рака с мощами Святой Уинифред. Там находли приют и уход те, кого, опасаясь заразы, не впускали в городские ворота. Монахи призревали несчастных сколько было необходимо. Служил там в свое время и брат Марк, любимый ученик Кадфаэля, которого порой так недоставало травнику. Однако Марк уже оставил это служение и был рукоположен в дьяконы, что было всего лишь ступенью к осуществлению его давней мечты -- стать вященником. Вспоминая о нем, Кадфаэль всякий раз думал, что посеянные им семена дали добрые всходы. Освин, конечно же, не Марк, но и он парнишка старательный, работящий и наверняка будет старательно заботиться о несчасных, которые окажутся на его попечении. По пологому склону, засаженному горохом, Кадфаэль спустился к берегу изрядно обмелевшего ручья Меол, по которому проходила западная граница аббатских владений. Золотые стрелы лучей восходящего солнца, скользнув по крышам монастырских построек, пронзали разбросанные там и сям купы деревьев на противоположном берегу, поросшем густой сочной травой. Выше по течению от Меола была отведена протока, по которой вода поступала в аббатские рыбные пруды, приводила в движение колесо монастырской мельницы, а затем возвращалась в ручей, который, в свою очередь, впадал в Северн. Сейчас вода в Меоле стояла низко, и оттого обнажились многочисленные отмели и гладкие островки выступившего на поверхность донного песка. "Нехудо, -- подумал Кадфаэль, -- чтобы Господь послал нам хороший дождик. Но нынче еще рановато: пусть солнечная погода продержится денек-другой". Монах повернул обратно и снова стал подниматься по пологому склону. Ранний горох с полей был уже убран, а остальной поспеет как раз после праздника. пройдет всего пара деньков, возбуждение уляжется, и обитель вернется к размеренному ритму повседневных трудов, оставаясь в стороне от суетной переменчивости мирской жизни. Кадфаэль свернул по тропке к своему сарайчику и увидел, что перед закрытой дверью в нерешительности стоит Мелангель. Заслышав его шаги, она оглянулась. В жемчужном свете ясного утра ее простенький домотканый наряд не казался грубым, а юное личико выглядело особенно прелестным. Девушка сделала все, чтобы в праздник не ударить в грязь лицом. Юбки были безупречно отглажены, темно-золотистые волосы аккуратно заплетены в косы и уложены вокруг головы. Отливавший медью венец был таким тугим, что кожа на висках натянулась, приподняв линию бровей, отчего опушенные темными ресницами глаза казались глубокими и таинственными. Своей голубизной они напомнили Кадфаэлю цветы горечавки, которые давным-давно, по пути на Восток, он встречал в горах южной Франции. Нежный румянец тронул ее бледные щеки. Лицо Мелангель светилось ожиданием и надеждой. Зардевшись, девушка грациозно присела перед монахом и с улыбкой протянула ему небольшой сосуд с маковым отваром, который Кадфаэль вручил Руну три дня назад. Флакон так и не был откупорен. -- С твоего позволения, брат, я возвращаю тебе это снадобье. Рун говорит, что оно может пригодиться кому-нибудь другому, тому, кому оно нужнее, потому как сам он в силах терпеть свою боль. С этими словами Мелангель вложила в ладонь Кадфаэля пузырек, заткнутый деревянной пробкой с прокладкой из тонкого пергамента, обвязанный навощеной нитью. Затычка была не тронута. Три ночи паренек провел в обители, покорно позволял монаху проделывать с ним всевозможные манипуляции, был неизменно кроток и уступчив, однако, получив средство хотя бы на время избавиться от боли, с необъяснимым упорством отказывался облегчить свои страдания. "И Боже упаси, чтобы я его уговаривал, -- подумал Кадфаэль. -- В таком деле советчиком может быть разве что святой, не иначе". -- Ты на него не в обиде? -- спросила Мелангель. В голосе ее слышалось легкое беспокойство, но на устах по-прежнему светилась улыбка: по-видимому, ей не верилось, что кто-то может сердиться в такой счастливый день, когда любимый обнял и поцеловал ее. -- Поверь, брат, он не стал пить снадобье не оттого, что усомнился в тебе. Он сам говорил мне об этом. И еще он сказал -- правда, я не очень-то его поняла, -- что пришло время предложить какое-то подношение и что он будто бы свой дар приготовил. -- А ночью он спал? -- спросил Кадфаэль. Известно: иногда для того, чтобы успокоиться, достаточно знать, что болеутоляющее средство у тебя под рукой. -- Конечно же, я не в обиде, с чего бы это? Но скажи мне, дитя, он спал? -- Он говорит, что спал. Должно быть, это правда, потому как выглядит он бодрым и отдохнувшим. Я усердно за него молилась. Переполняемая только что обретенным блаженством, лучившаяся от счастья разделенной любви, Мелангель испытывала потребность излить свою радость на окружающих. А брат Кадфаэль твердо верил в то, что любовь способствует обретению благодати. -- Знаю, ты молилась от всего сердца, -- промолвил монах, -- и не сомневайся: твоя молитва не была напрасна. Ну а отвар я, как и советует Рун, приберегу для какого-нибудь страдальца, того, кому он нужнее. Думаю, его вера добавила силы этому снадобью. Ну ладно, дитя, ступай, сегодня я еще увижу вас обоих. Девушка ушла легкой, упругой походкой, откинув голову, словно хотела вобрать в себя весь утренний свет и безбрежную синеву неба, а брат Кадфаэль заглянул в сарайчик удостовериться, что к долгому и нелегкому праздничному дню все приготовлено. Итак, все глубже проникаясь верой, Рун подошел к той грани, за которой душе открывается высшее знание, когда становится ясно, что физическая боль ничтожна и преходяща в сравнении с невыразимым таинством соприкосновения с Божеством. "И кто же я таков, -- размышлял монах, уединившись в тишине своего сарайчика, -- чтобы осмеливаться просить святую ниспослать знамение? Уж коли мальчик терпеливо сносит боль и ни о чем не просит, мне остается лишь устыдиться своего сомнения". Легким шагом Мелангель шла по тропинке из сада. По правую руку от нее, на западе, небосклон сиял отраженным, смягченным, но все же таким ясным светом, что девушка не удержалась и, повернувшись, устремила взгляд к горизонту. Волна света поднималась по склону и, перехлестнув бугор, растекалась по саду. Где-то там, на дальнем краю монастырских угодий, две волны встречались и свет запада тускнел перед лучезарным великолепием востока, но здесь громады зданий странноприимного дома и церкви заслоняли восходящее солнце, уступая место мягкому предрассветному свечению. И тут девушка увидела, как вдоль дальней изгороди цветочного сада, глада себе под ноги, осторожно и неуверенно ступает человек. Он был один. Тень неразлучного спутника не маячила у него за спиной. Вчерашнее волшебство еще сохраняло свою силу. Не веря своим глазам, Мелангель уставилась на Сиарана -- на Сиарана без Мэтью. Это уже само по себе было маленьким чудом: похоже, сегодня воистину выдался день чудес. Девушка наблюдала за тем, как паломник спускался по склону к ручью, и в тот момент, когда на виду оставались лишь его голова и плечи, она, повинуясь внезапному порыву, повернулась и пошла следом за ним. Тропка, спускавшаяся к воде, вела по краю горохового поля, вдоль густой зеленой изгороди над мельничным прудом. На полпути вниз по склону она остановилась, ибо засомневалась, стоит ли нарушать уединение паломника. Между тем Сиаран спустился к ручью и, стоя на берегу, обозревал обмелевшее за три жарких недели русло: островки зеленого донного ила, песчаные отмели и выступившие на поверхность валуны. Посмотрев вверх и вниз по течению, он ступил в мелкую, едва доходившую ему до щиколоток воду, наверняка ласкавшую своей прохладой его натруженные ноги. И все же, как странно, что он здесь один. До вчерашнего дня Мелангель ни разу не встречала неразлучных спутников поодиночке. Неужто теперь пути их разошлись? Девушка уже начала жалеть о том, что пошла за Сиараном, и собралась было потихоньку уйти и оставить его в покое, но ее задержало любопытство. Она приметила, как паломник, державший в руке какую-то крохотную вещицу, продел в нее тоненький шнурок, завязал, подкргал, чтобы удостовериться, что держится крепко, и поднял руки, чтобы привязать кончик этого шнурка к веревке, на которой висел крест. Мелькнувший в воздухе маленький талисман блеснул на солнце, а затем Сиаран спрятал его за ворот рубахи. И тут девушка поняла, что это за вещь, и не смогла удержаться от восклицания, ибо от всей души порадовалась тому, что Сиаран вернул себе перстень и мог спокойно продолжать свое паломничество. Хот возглас ее был почти беззвучен, молодой паломник услышал его, испуганно вздрогнул и настороженно огляделся. Смутившись, девушка замерла на месте, а потом, сообразив, что все равно обнаружена и таиться нет никакого резона, поспешила вниз по травянистому склону. -- Выходит, нашелся твой перстень! -- затараторила она на ходу, стремясь замять неловкость, -- ведь он, чего доброго, мог подумать, что она за ним подглядывала. -- Я очень за тебя рада! Значит, и вора поймали? -- А, это ты, Мелангель, -- промолвил Сиаран. -- Вот уж не чаял увидеть тебя в такой ранний час. Да, ты права: Господь смилостивился надо мной, и мое сокровище снова у меня. Лорд аббат вручил мне его всего несколько минут назад. Жаль, вора схватить не удалось. Говорят, он и его сообщники скрылись в лесу. Правда, теперь я могу без страха продолжить свой путь. Он широко раскрыл темные, глубоко посаженные глаза под густыми бровями и улыбнулся ей, и девушка, привыкшая воспринимать его ак безнадежно больного, неожиданно для себя увидела, что, несмотря на свой недуг, он молод и хорош собой. То ли ей почудилось, то ли он и вправду держался прямее, чем обычно, отчего казался выше ростом, да и лихорадочный блеск в его глазах, хотя и не пропал, но смягчился. Лицо его как будто озарял свет вновь обретенной надежды. -- Мелангель! -- порывисто и страстно заговорил молодой человек. -- Ты представить себе не можешь, до чего я рад встрече с тобой. Сам Господь послал тебя сюда. Я уже давно хочу поговорить с тобой наедине. Не думай, что раз я болен, то не замечаю того, что происходит у меня на глазах. Я все примечаю, особенно если это касается тех, кто мне дорог. У меня есть к тебе просьба, даже мольба -- не говори Мэтью о том, что мне вернули перстень. -- А разве он не знает? -- удивилась Мелангель. -- Нет. Его не бвло рядом, когда аббат пислал за мной. Он не знает и не должен знать. Сохрани мой секрет, если ты хоть немного сострадаешь моему горю. Я никому не говорил о том, что получил назад перстень, не говори и ты. Лорд аббат наверняка не станет об этом распространяться, ему нынче не до того. Если мы с тобой помолчим, никто и не узнает. Мелангель растерялась, к глазам ее подступили слезы жалости и сочувствия. -- Но почему? -- спросила она. -- Почему ты хочешь скрыть от него свою радость? -- Ради него и тебя, да, по правде сказать, и ради себя самого! Думаешь, я не заметил, и уже давно, того, что он любит тебя. И того, что ты тоже к нему неравнодушна. А кто стоит между вами, препятствуя вашему счастью? Я! Разве не горько мне сознавать это? Не хочу больше быть вам помехой. Единственное мое желание -- чтобы ты и он были счастливы вместе. И если он всегда был так предан мне, то почему я не могу позаботиться о его благе? Но ты ведь знаешь, каков Мэтью. Он пожертвует и тобой, и собой, и всем на свете ради того, чтобы довести до конца начатое и доставить меня в Абердарон. Но мне не нужна его жертва, она мне в тягость, и я ее не принимаю. Для чего вам обоим отказываться от своего счастья? сейчас Мэтью думает, что я, лишившись своего перстня, не осмелюсь отправиться в дорогу -- ну и пусть. Не разубеждай его. А я уйду, оставив вам на прощание свое благословение. Страсть, которую вкладывал в свои слова Сиаран, передалась девушке. Слушая его, она трепетала, словно лист на ветру, не зная, что и думать. -- Чего ты хочешь? -- спросила она. -- Что я должна делать? -- Всего лишь сохранить мою тайну, -- отвечал Сиаран. -- Сохрани ее, а сама вместе с Мэтью отправляйся на сегодняшнее торжество. О, я уверен, он будет рад пойти рядом с тобой в праздничной процессии и не удивится тому, что я предпочел дожидаться возвращения святой здесь, в обители. Уж он-то знает, как тяжело мне ходить. Я же тем временем уйду своей дорогой. Ноги мои почти зажили, и теперь, когда у меня снова есть перстень, ничто не помешает мне исполнить обет. Ты можешь за мея не беспокоиться. Главное, постарайся отвлечь его. Пусти в ход все свои чары, не отпускай его от себя. Это все, о чем я тебя прошу. -- Но он все равно узнает, -- возразила девушка, -- как только спохватится и поймет, что тебя нет, он тут же примется всех расспрашивать, и привратник скажет ему, что ты ушел. -- Ничего подобного. Я уйду не через ворота, а этим путем, через Меол, благо он обмелел и перейти его вброд ничего не стоит. Видишь, воды здесь, дай Бог, по щиколотку будет. Прошагать несколько миль невелик труд, а там, глядишь, доберусь и до Уэльса, где у меня есть родня. К тому же, пусть даже он и хватится меня, вряд ли удивится, если не найдет сразу в этакой-то сутолоке. Да что там, если ты исполнишь свою роль как следует, он обо мне долго не вспомнит. Так что позаботься о Мэтью и знай, что я освобождаю его от всякой заботы обо мне и от всего сердца благословляю вас обоих. Со своей задачей я и сам справлюсь, тем паче, что знаю -- ты по-настоящему его любишь. -- Да, это так, -- со вздохом промолвила девушка. -- А если так, не упускай случая освободить его от обузы с моего ведома и согласия. А потом, но только потом, не сразу, -- добавил Сиаран с загадочной улыбкой, -- ты сможешь рассказать ему правду. Пусть знает, что я сам все это задумал. -- Неужто ты и вправду это сделаешь? Ради него и меня? Уйдешь один, чтобы мы... О, как ты добр! -- страстно воскликнула Мелангель и порывисто прижала его руку к своей груди. Сердце ее было исполнено признательности этому самоотверженному человеку, добровольно отказавшемуся от общества единственного друга, способного скрасить его последние дни, и подарившему ей целый мир, полный радужных надежд. И она понимала, что скорее всего у нее никогда больше не будет возможности поблагодарить его. -- Я никогда не забуду твоей доброты! -- воскликнула девушка. -- Я буду молиться за тебя всю свою жизнь. -- Нет, нет, -- возразил Сиаран все с той же таинственной, мрачной улыбкой, -- не благодари, а забудь обо мне сама и помоги в этом ему. это лучшее, что ты можешь для меня сделать. И довольно слов. Ступай найди его. Сейчас все зависит только от тебя. Она отступила на несколько шагов, не сводя с Сиарана благодарного, восхищенного взгляда, неловко поклонилась и, послушно повернувшись, поспешила вверх по склону, на ходу ускоряя шаг. Наконец она побежала, и сердце радостно стучало в ее груди. Разговевшись, монахи, служки, гости аббатства и горожане собрались на большом дворе. Не так часто в стенах обители скапливалось столько народу, да и предместье полнилось гулом голосов. Туда подтягивались представители городских цехов: провост, старейшины и почтенные мастера намеревались присоединиться к торжественной процессии, что двинется из обители к частовне Святого Жиля. Половине монастырской братии во главе с приором Робертом предстояло направиться к часовне и, взяв оттуда раку с мощами, принести ее в обитель, где их встретят со свечами, цветами и пением церковных гимнов остальные монахи во главе с самим аббатом. Не приходилось сомневаться в том, что многие паломники и богомольцы из города и предместья, во всяком случае, здоровые и крепкие телом, пристроятся в хвосте монашеской процессии и проследуют к часовне за приором, тогда как немощные и увечные будут дожидаться святую возле обители, чтобы вместе с аббатом Радульфусом поприветствовать ее по возвращении. -- Ой, как бы мне хотелось пройти с этими братьями до самой часовни, -- промолвила раскрасневшаяся, возбужденная Мелангель, стоявшая рядом с братом и тетушкой среди заполневшей двор праздничной толпы. -- И ведь это совсем недалеко. Жаль тольк -- Руну никак не поспеть за процессией. Опиравшийся на костыли Рун был молчалив и сосредоточен. Он весь светился, словно величие праздника сделало еще светлее его льняные волосы. Его огромные ясные глаза смотрели куда-то в пространство, как будто он не замечал царившей вокруг суеты. Однако он тут же откликнулся на слова сестры. -- Я и сам хотел бы пройти за братьями хоть немножечко, пока не отстану. Но вам нет нужды оставаться со мной. -- Ишь чего удумал, -- закудахтала тетушка Элис, -- я тебя одного не брошу. Мы с тобой вместе дождемся здесь возвращения святой. Ну а у Мелангель ножки крепкие, вот пусть и пойдет с процессией да заодно и помолится за тебя по дороге туда и обратно. Небось это всяко не помешает, а мы с тобой и вдвоем не пропадем. Склонившись к племяннику, тетушка заботливо поправила ворот его рубахи, стараясь придать ему безупречный вид. Ее тревожила чрезвычайная бледность юноши: добрая женщина боялась, что чрезмерное возбуждение может свалить его с ног, хотя Рун был спокоен и безмятежен, а его отсутствующий взгляд устремлен куда-то вдаль. Мысли его витали там, куда она не могла последовать. Натруженной ткацкой работой рукой Элис пригладила и без того аккуратно причесанные волосы, убирая каждый волосок с высокого лба, и, обращаясь к Мелангель, промолвила: -- А ты, дитя, ступай, только не иди одна. Держись кого-нибудь из знакомых: мистрисс Гловер или вдовы лекаря. А то сама ведь знаешь, к процессии всякий народ может прибиться. С иными греха не оберешься. -- Мэтью собирается пойти с братьями, -- промолвила девушка, заливаясь румянцем. -- Он сам мне сказал. Я встретила его сегодня, когда с заутрени возвращалась. Это было правдой, хотя и не совсем. На самом деле Мелангель сказала, что хочет пройти весь путь, шаг за шагом, вознося молитвы за тех, кто ей дорог и близок. Она не называла имен, но Мэтью сразу подумал о ее несчастном брате. Однако девушка имела ввиду и двоих неразлучных друзей, один из которых недавно доверился ей. Осмелев, Мелангель решилась заикнуться о Сиаране. -- Жаль, что твой бедный друг не сможет поспеть за процессией. Ему, как и Руну, придется подождать в обители. Но разве им не зачтется, если мы с тобой проделаем за них этот путь с молитвою на устах? И все-таки Мэтью колебался. Он растерянно оглянулся, но затем снова повернулся к Мелангель и, глядя ей в глаза, решительно заявил: -- Да, пойдем. Пройдем с тобой рядом хотя бы этот короткий путь. Думаю, я имею на это право... И весь путь, с первого до последнего шага, я буду неустанно молиться за твоего брата. -- Ну что ж, девочка, -- успокоилась, услышав это тетушка Элис, -- коли так, ступай да разыщи его. Уж Мэтью-то за тобой пригладит, не сомневаюсь. Смотри-ка, братья уже строятся, так что тебе лучше поторопиться. Иди, а мы с Руном будем тебя ждать. Мелангель как на крыльях полетела к воротам, где приор Роберт и регент Ансельм уже выстроили братьев. За стройными рядами монахов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, толпились, образуя длинный извилистый хвост паломники и местные богомольцы. Цветы, разноцветные восковые свечи, кресты и хоругви придавали процессии торжественный и красочный вид. Мэтью уже стоял там и ждал девушку. Завидев Мелангель, он протянул ей руку. -- Значит, тетушка отпустила тебя со мной. Выходит, доверила... -- А ты не беспокоишься о Сиаране, -- не сдержавшись, с тревогой спросила Мелангель. -- Хотя он вообще-то прав, что остается здесь. все равно ему не осилить весь путь. Монашеский хор атянул псалом, и процессия двинулась через распахнутые ворота. Впереди шествовал приор Роберт, за ним выстроившиеся парами братья, следом городские старейшины и наконец многочисленные почитатели святой. Те из них, кто знали слова и мелодию псалма, воодушевленно подпевали монахам. Многолюдная процессия выплеснулась за ворота аббатства и, свернув направо, двинулась к часовне Святого Жиля. Брат Кадфаэль пошел к часовне вместе с монашеским хором, а рядом с ним вышагивал брат Адам из Ридинга. Путь процесси пролегал по широкой улице, тянувшейся вдоль монастырской стены, мимо большого, покрытого вытоптанной травой треугольника ярмарочной площади. Затем богомольцы еще раз свернули направо и двинулись по дороге, пролегавшей через пожухлые от солнца поля и пастбища, по обочинам которой попадались домишки и хозяйственные постройки. Дорога тянулась до самого конца предместья, где на фоне ясного небосклона на вершине изумрудно зеленого холма отчетливо вырисовывалась темная приземистая часовенка. Рядом с ней из-за длинного плетня, огораживавшего сад, виднелась крыша приюта. По пути шествие становилось все более красочным и многолюдным, ибо житель предместья в лучших праздничных нарядах выходили из своих домов и присоединялись к процессии. В маленькой темной часовне Святого Жиля места хватило только для братьев и самых именитых горожан. Остальные богомольцы сгрудились у входа, поднимаясь на цыпочки и вытягивая шеи в надежде хоть краешком глаза увидеть, что происходит внутри. Брат Кадфаэль шевелил губами, почти беззвучно повторяя слова псалмов и молитв, и следил за тем, как пламя свечи играло на серебряном узоре, покрывавшем великолепную дубовую раку Святой Уинифред, высившуюся на алтаре часовни, как и четыре года назад, в тот день, когда ее доставили сюда из Гвитерина. Он сам добился права в числе восьми братьев нести ковчег из часовни в обитель, но теперь размышлял о том, были ли его помыслы достаточно чисты и нельзя ли счесть такое желание претензией на некие особые отношения со святой. Правда, намерение нести раку можно было расценить и как смиренное стремление к покаянию. В конце концов, ему уже за шестьдесят, дубовый ковчег, как помнилось монаху, изрядно тяжел и больно врезается в плечо, а путь до обители достаточно долог, чтобы основательно притомиться. Ежели после такой прогулки у него прихватит поясницу, сразу станет понятно, одобряет ли Святая Уинифред то, что он некогда совершил в Гвитерине. Служба закончилась. Восемь избранных ратьев примерно одного роста подняли раку на плечи. Величественно склонив седую голову, приор Роберт ступил сквозь низенькую дверь из полумрака часовни навстречу свету солнечного утра, и нетерпеливо дожидавшаяся толпа раздалась в стороны, чтобы дать дорогу святой. Теперь порядок процессии был несколько иным. Впереди, как и по дороге в часовню, шествовал приор, за ним -- хор, за хором -- братья с ракой на плечах, а по бокам от них богомольцы с крестами, хоругвями и свечами и многочисленные прихожанки с гирляндами живых цветов. Грянул торжественный гимн, и чинная процессия двинулась в аббатство, чтобы с благоовением и восторгом доставить в монастырскую церковь и установить на алтаре святые мощи или то, что эти невинные души почитали святыми мощами. "Любопытно, -- подумал Кадфаэль, старательно подлаживая шаг под остальных братьев, несущих раку, -- кажется, нынче рака полегче, чем была в прошлый раз. Могло ли такое произойти всего за четыре года?" В свое время Кадфаэль немало узнал о свойствах человеческой плоти, и живой, и мертвой. Ему довелось побывать в затерянной среди пустыни галерее пещер, в которых жили, умирали и были погребены первые христиане. Он знал, что плоть усыхает под воздействием сухого воздуха и от некогда грузного тела может остаться лишь легкая, почти невесомая оболочка. Но то в пустыне! Однако, что бы ни находилось внутри, дубовая рака легко лежала на плече монаха, ничуть не отягощая его. Глава 9 На обратном пути к аббатству Мэ