. Наконец-то -- о, счастье! о, разум! -- я раздвинул на небе лазурь, которая была черной, и зажил жизнью золотистой искры природного света. На радостях моя экспрессивность приняла шутовской и до предела туманный характер. Ее обрели. Что обрели? Вечность! Слились В ней море и солнце! О дух мой бессмертный, Обет свой храни, На ночь не взирая И пламя зари зари. Ведь ты сбросил бремя -- Людей одобренье, Всеобщий порыв... И воспарил. Надежды ни тени, Молитв ни на грош, Ученье и бденье, От мук не уйдешь. Нет завтрашних дней! Пылай же сильней, Атласный костер: Это твой долг. Ее обрели. Что обрели? Вечность! Слились В ней море и солнце! X X X Я превратился в баснословную оперу; я видел, что все существа подчинены фатальности счастья: действие -- это не жизнь, а способ растрачивать силу, раздражение нервов. Мораль -- это слабость мозгов. Каждое живое создание, как мне казалось, должно иметь за собой еще несколько жизней. Этот господин не ведает, что творит: он ангел. Это семейство -- собачий выводок. В присутствии многих людей я громко беседовал с одним из мгновений их прошлого существования.-- Так, я однажды полюбил свинью. Ни один из софизмов безумия -- безумия, которое запирают,-- не был мною забыт: я мог бы пересказать их все, я придерживаюсь определенной системы. Угроза нависла над моим здоровьем. Ужас мной овладел. Я погружался в сон, который длился по нескольку дней, и когда просыпался, то снова видел печальные сны. Я созрел для кончины; по опасной дороге меня вела моя слабость к пределам мира и Киммерии, родине мрака и вихрей. Я должен был путешествовать, чтобы развеять чары, нависшие над моими мозгами. Над морем, которое так я любил,-- словно ему полагалось смыть с меня грязь -- я видел в небе утешительный крест. Я проклят был радугой. Счастье было моим угрызением совести, роком, червем: всегда моя жизнь будет слишком безмерной, чтобы посвятить ее красоте и силе. Счастье! Зуб его, сладкий для смерти, предупреждал меня под пение петуха -- ad matutinum и Christus venit<$F"ранним утром" и "пришел Христос" (лат.).> -- в самых мрачных глухих городах. О замки, о семена времен! Недостатков кто не лишен? Постигал я магию счастья, В чем никто не избегнет участья. Пусть же снова оно расцветет, Когда галльский петух пропоет. Больше нет у меня желаний: Опекать мою жизнь оно станет. Обрели эти чары плоть, Все усилья смогли побороть. О замки, о семена времен! И когда оно скроется прочь, Смерть придет и наступит ночь. О замки, о семена времен! X X X Это прошло. Теперь я умею приветствовать красоту. Невозможное О, жизнь моего детства, большая дорога через все времена, и я -- сверхъестественно трезвый, бескорыстный, как лучший из нищих, гордый тем, что нет у меня ни страны, ни друзей... какою глупостью было все это! Только сейчас понимаю. -- Я был прав, презирая людишек, не упускавших возможности приобщиться к ласке, паразитов здоровья и чистоплотности наших женщин, которые сегодня так далеки от согласия с нами. Я был прав во всех проявленьях моего презренья: потому что бегу от всего! Я бегу от всего! Я хочу объясниться. Еще вчера я вздыхал: "Небо! Сколько нас проклятых на этом свете! Как много времени я среди них! Я знаю их всех. Мы всегда узна"м друг друга и надоели друг другу. Милосердие нам не известно. Но вежливы мы, и наши отношения с миром очень корректны". Что удивительного? Мир! Простаки и торговцы! -- Нас не запятнало бесчестье.-- Но избранники, как они встретили б нас? Есть злобные и веселые люди, они лжеизбранники, поскольку нужна нам смелость или приниженность, чтобы к ним подступиться. Они -- единственные избранники. Благословлять нас они не станут. Обзаведись умом на два су -- это происходит быстро! -- я вижу причину моих затруднений: слишком поздно я осознал, что живем мы на Западе. О, болота этого Запада! Не то чтоб я думал, будто свет искажен, исчерпана форма, движение сбилось с пути... Да... Теперь мое сознание непременно желает постичь всю суровость развития, которое претерпело сознание после крушенья Востока. Так оно хочет, мое сознание! ....Но уже истрачены эти два су. Сознание -- авторитет, который желает, чтобы я находился на Западе. Заставить бы его замолчать, и тогда можно сделать свой выбор. Я послал к дьяволу пальмовые ветви мучеников, радужные лучи искусства, гордость изобретателей, рвение грабителей; я вернулся к Востоку и к мудрости, самой первой и вечной.-- Возможно, это только мечта грубой лени? Однако я вовсе не думал об удовольствии ускользнуть от современных страданий. Я не имел в виду поддельную мудрость Корана.-- Но нет ли реальных мучений в том, что, после заявлений науки, христианство и человек играют с собой, доказывают очевидное, раздуваются от удовольствия, повторяя известные доводы, и только так и живут. Тонкая, но глупая пытка; источник моих возвышенных бредней. Природа, быть может, скучает. Месье Прюдом родился вместе с Христом. Не потому ли так происходит, что мы культивируем сумрак тумана? С водянистыми овощами мы едим лихорадку. А пьянство! А табак! А невежество! А безграничная преданность! Разве не далеко это все от мудрой мысли Востока, от первоначальной родины нашей? При чем же тогда современный мир, если выдуманы такие отравы? Служители церкви скажут: "Это понятно. Но вы рассуждаете об Эдеме. Нет для нас ничего в истории восточных народов".-- Верно! Именно об Эдеме я думал. Чистота древних рас, что для моей мечты она значит? Философы скажут: "Мир не имеет возраста. Просто человечество перемещается с места на место. Вы -- на Западе, но свободно можете жить на вашем Востоке, настолько древнем, насколько вам это нужно, и при этом жить там вполне хорошо. Не считайте себя побежденным".-- Философы, на вас наложил отпечаток ваш Запад! Мой разум, будь осторожен. Никаких необузданных, дерзких решений, ведущих к спасенью! Тренируйся! -- Для нас никогда наука не развивается достаточно быстро! Но я замечаю, что спит мой разум. Если бы, начиная с этой минуты, никогда б он не спал,-- отыскали б мы вскоре истину, которая, может быть, нас окружает со всеми ангелами, льющими слезы... Если бы, до наступления этой минуты, никогда б он не спал,-- я не покорился бы, в незапамятную эпоху, смертоносным инстинктам... Если бы никогда он не спал,-- я в глубины мудрости смог бы теперь погрузиться. О чистота, чистота! В эту минуту моего пробужденья твое виденье предо мною возникло. Через разум и приходят к богу. Отчаянное невезенье! Вспышки зарницы Человеческий труд! Это взрыв, который озаряет порой мою бездну. "Нет суеты сует! За науку! Вперед!" -- восклицает сегодняшний Екклезиаст, то есть все восклицают. И однако трупы праздных и злых громоздятся на сердце живых... О, скорее, немного скорее! Туда, за пределы ночи! Разве мы уклонимся от грядущей вечной награды? Как мне быть? Я ведь знаю, что значит работа, как медлительна поступь науки. Пусть молитва мчится галопом и вспышки света грохочут... Я хорошо это вижу! Слишком просто, и слишком жарко, и без меня обойдутся. У меня есть мой долг, и я буду им горд, наподобие многих, отложив его в сторону. Моя жизнь истощилась. Ну что ж! Притворяться и бездельничать будем,-- о жалость! И будем жить, забавляясь, мечтая о монстрах любви, о фантастических, странных вселенных, и сетуя, и понося эти облики мира -- шарлатана, нищего, комедианта, бандита: священнослужителя! На больничной койке моей этот запах ладана, вдруг возвратясь, мне казался особенно сильным... О страж ароматов священных, мученик, духовник! Узнаю в этом гнусность моего воспитания в детстве. Что дальше? Идти еще двадцать лет, если делают так и другие. Нет-нет! Теперь я восстаю против смерти! В глазах моей гордости работа выглядит слишком уж легкой: моя измена миру была бы слишком короткою пыткой. В последнюю минуту я буду атаковать и справа и слева. Тогда -- о бедная, о дорогая душа -- не будет ли для нас потеряна вечность? Утро Юность моя не была ли однажды ласковой, героической, сказочной,-- на золотых страницах о ней бы писать,-- о избыток удачи! Каким преступленьем, какою ошибкой заслужил я теперь эту слабость? Вы, утверждающие, что звери рыдают в печали, что больные предаются отчаянью, что мертвые видят недобрые сны,-- попробуйте рассказать о моем паденье, рассказать о моих сновиденьях! А сам я теперь изъясняюсь не лучше последнего нищего с его бесконечными Pater и Ave Maria. Разучился я говорить! Однако сегодня мне верится, что завершилась повесть об аде. Это был настоящий ад, древний ад, тот, чьи двери отверз сын человеческий. Все в той же пустыне, все в той же ночи, всегда просыпается взор мой усталый при свете серебристой звезды, появленье которой совсем не волнует Властителей жизни, трех древних волхвов,-- сердце, разум и душу. Когда же -- через горы и через пески -- мы пойдем приветствовать рождение мудрости новой, новый труд приветствовать, бегство тиранов и демонов злых, и конец суеверья: когда же -- впервые! -- мы будем праздновать Рождество на земле? Шествие народов! Песня небес! Рабы, не будем проклинать жизнь! Прощанье Осень уже! -- Но к чему сожаленья о вечном солнце, если ждет нас открытие чудесного света,-- вдали от людей, умирающих в смене времен. Осень. Наша лодка, всплывая в неподвижном тумане, направляется в порт нищеты, держит путь к огромному городу, чье небо испещрено огнями и грязью. О, сгнившие лохмотья, и хлеб, сырой от дождя, о опьяненье, о страсти, которые меня распинали! Неужели никогда не насытится этот вампир, повелитель несметного множества душ и безжизненных тел, ожидающих трубного гласа? Я снова вижу себя покрытым чумою и грязью, с червями на голове, и на теле, и в сердце; я вижу себя распростертым среди незнакомцев, не имеющих возраста и которым неведомы чувства... Я мог бы там умереть... Чудовищные воспоминания! Ненавистна мне нищета! И меня устрашает зима, потому что зима -- это время комфорта. -- Иногда я вижу на небе бесконечный берег, покрытый ликующими народами. Надо мною огромный корабль полощет в утреннем ветре свои многоцветные флаги. Все празднества, и триумфы, и драмы я создал. Пытался выдумать новую плоть, и цветы, и новые звезды, и новый язык. Я хотел добиться сверхъестественной власти. И что же? Воображенье свое и воспоминанья свои я должен предать погребенью! Развеяна слава художника и создателя сказок! Я, который называл себя магом или ангелом, освобожденным от всякой морали,-- я возвратился на землю, где надо искать себе дело, соприкасаться с шершавой реальностью. Просто кестьянин! Может быть, я обманут? И милосердие -- сестра смерти? В конце концов я буду просить прощенья за то, что питался ложью. И в путь. Но ни одной дружелюбной руки! Откуда помощи ждать? X X X Да! Новый час, во всяком случае, очень суров. Я могу сказать, что добился победы; скрежет зубовный, свист пламени, зачумленные вздохи -- все дальше, все тише. Меркнут нечистые воспоминания. Уходят прочь мои последние сожаления,-- зависть к нищим, к разбойникам, к приятелям смерти, ко всем недоразвитым душам.-- Вы прокляты, если б я отомстил... Надо быть абсолютно во всем современным. Никаких псалмов: завоеванного не отдавать. Ночь сурова! На моем лице дымится засохшая кровь, позади меня -- ничего, только этот чудовищный куст. Духовная битва так же свирепа, как сражения армий; но созерцание справедливости -- удовольствие, доступное одному только богу. Однако это канун. Пусть достанутся нам все импульсы силы и настоящая нежность. А на заре, вооруженные пылким терпеньем, мы войдем в города, сверкающие великолепьем. К чему говорить о дружелюбной руке? Мое преимущество в том, что я могу насмехаться над старой лживой любовью и покрыть позором эти лгущие пары,-- ад женщин я видел! -- и мне будет дозволено обладать истиной, сокрытой в душе и теле. Апрель-август 1873 Иллюстрации rimbaud_1.jpg ║ rimbaud_1.jpg rimbaud_2.jpg ║ rimbaud_2.jpg rimbaud_3.jpg ║ rimbaud_3.jpg rimbaud_4.jpg ║ rimbaud_4.jpg rimbaud_5.jpg ║ rimbaud_5.jpg rimbaud_6.jpg ║ rimbaud_6.jpg