овека - шкипера... Я спрашиваю себя, а что бы я сделал, если бы не было этого тайного подозрения?.. Если бы просто брат убил брата - и только ?.. Грачик с удивлением смотрел на друга. Когда Кручинин сказал пастору об ужасном открытии, тот казался настолько потрясенным, что долго не мог ничего произнести. - Боже правый, - проговорил он наконец... - Господи, прости ему... - Он несколько мгновений стоял, уронив голову на грудь и молитвенно сложив руки. - Вы уверены в том, что здесь нет ошибки? - спросил он. - Законы дактилоскопии неопровержимы, - ответил Кручинин. - Впрочем... мне кажется, что вам это хорошо известно... - Да, да... Но иногда хочется, чтобы наука была не так беспощадна... Братоубийство! Разве это слово не заставляет вас содрогнуться?! Рагна и Оле После обеда приехал наконец фогт. Он совершил несложные формальности и еще раз подтвердил Кручинину официальную просьбу властей помочь им разобраться в этом деле. К удивлению Грачика, Кручинин ни словом не обмолвился о вероятной виновности старого кассира. Благодаря этому прежняя версия о виновности Оле приобретала уже официальный характер. Обнаруженный на месте преступления кастет и бегство проводника казались представителям власти достаточными уликами. Был дан приказ изготовить печатное объявление, о розыске преступника Оле Ансена; все жители призывались содействовать властям в задержании преступника. В течение дня Грачик несколько раз перехватывал вопросительный взгляд пастора, устремленный на Кручинина. Священник как будто тоже не понимал причины молчания Кручинина. Перед ужином Кручинин собрался на прогулку. Было уже довольно темно. Друзья шли узкими уличками городка к его южной окраине. Кручинин подошел к освещенному окну какой-то лавки и, развернув карту, стал ее внимательно изучать. Он разогнул одну сторону листа и проследил по ней что-то до самого края. Ничего не объяснив Грачику, сунул карту обратно в карман и молча зашагал дальше. Так дошли они до последних домов, миновали их; светлая лента шоссе, уходившего на юго-запад, лежала впереди. Кручинин остановился и молча глядел на дорогу. Грачик подумал было, что его друг кого-нибудь ждет. Но тот, постояв некоторое время, отошел к обочине и сел на большой придорожный валун. Грачик последовал его примеру. Тьма сгустилась настолько, что уже трудно было различить лица даже на том коротком расстоянии, на каком они находились друг от друга. Вспыхнула спичка, и зарделся огонек папиросы. - Там граница, - односложно бросил Кручинин, и взмах его руки с папиросой прочертил огненную дугу в направлении, где исчезла едва светлеющая лента шоссе. Помолчав, добавил: - Тот, кому нужно скрыться, пойдет туда. Теперь Грачику стала понятна цель этой рекогносцировки: они искали следы Оле. Кручинин поднялся. Они обогнули скалу, и открылась ночная панорама городка. Почти тотчас же перед ними возник силуэт человека. Фигура была неподвижна. Приблизившись, они увидели женщину. - Я жду вас, - послышался глухой голос. Лицо незнакомки было укутано платком. Заметив движение Грачика, она поспешно сказала: - Нет, нет, не нужно света. Это было сказано так, что Грачик испуганно отстранил руку, будто фонарь, который он держал, мог вспыхнуть помимо его воли. - Я - Рагна Хеккерт, - сказала женщина. Кручинин выжидательно молчал. Она тоже ждала, что они заговорят первыми. - Я знаю, почему убили дядю Эдварда, - сказала она наконец. - И, может быть, знаете, кто убил? - спросил Кручинин. - Нет... этого я не знаю... Хотите знать, почему его убили?.. И вот что они услышали. Отец Рагны - Видкун Хеккерт - оставался в должности кассира ломбарда и во время пребывания тут немцев. Немцы ему доверяли. По каким-то соображениям они не вывезли в Германию наиболее ценные вклады - золото, серебро. Когда стало ясно, что нацисты будут изгнаны, жители снова потребовали возвращения вещей, и тогда-то все услышали, что ценности исчезли - будто бы гитлеровцы увезли их в Германию. Но Видкун Хеккерт не только знал, что ценности остались у них в стране. Он знал и место, где они спрятаны. Немцы под страхом смерти приказали Видкуну хранить тайну и обещали явиться за ценностями при любом исходе войны. Недавно Видкун поделился тайной с братом Эдвардом. Он боялся этой тайны, не знал, что с нею делать, не знал, как поступить - ждать прихода немцев или открыться своим властям? Эдвард осудил поведение Видкуна и сказал, что если кассир не сообщит все властям, то шкипер сделает это сам. Рагна знает, что отец еще с кем-то советовался, но с кем - сказать не может. Ей кажется, что об этих разговорах отца с дядей Эдвардом пронюхала оставшаяся в стране гитлеровская агентура. Рагна уверена, что по приказу этой-то агентуры и убили шкипера, прежде чем он выдал тайну брата-кассира. Если бы знать - с кем отец еще советовался? - Если бы знать, куда ушел Оле! Он, наверно, все знает! - воскликнула Рагна. После некоторого размышления Кручинин мягко сказал: - Я не уверен в том, что Оле убил шкипера, и могу сказать: завтра мы будем знать убийцу, кто бы он ни был. Восклицание радости вырвалось у девушки и заставило Кручинина умолкнуть. - Но, - продолжал Кручинин, - если вы скажете кому-нибудь о том, что виделись со мной, я ни на секунду не поручусь за жизнь вашего отца. - Да, да, я буду молчать!.. Конечно, я буду молчать... Я так и думала: нас никто не должен видеть вместе. Поэтому и пришла сюда... Я с утра слежу за вами. - Идите. Пусть ваша догадливость и труд не пропадут напрасно из-за того, что кто-нибудь увидит, как мы вместе возвращаемся в город. - Помоги вам бог, - прошептала Рагна, и ее силуэт быстро растворился в темноте. Не было слышно даже шагов - по-видимому, она была в обуви на каучуковой подошве. - Предусмотрительная особа, - негромко и, как показалось Грачику, иронически произнес Кручинин и опустился было на придорожный камень, но тут же вскочил, словно камень был усыпан шипами. - Сейчас же верни ее! - бросил он торопливым шепотом. - Верни ее! За две минуты, что прошли с момента ее исчезновения, Рагна не могла уйти далеко, а между тем, пробежав сотню шагов, Грачик ее уже не нагнал. Он ускорил бег, но напрасно; метнулся влево, вправо - девушки не было нигде. Ни тени, ни шороха. Грачик исследовал обочины, отыскивая тропинку, на которую могла свернуть девушка, - нигде никаких поворотов. Грачик вернулся к учителю с таким чувством, словно был виноват в исчезновении Рагны. Кручинин молча выслушал его. В темноте вспыхнула спичка: он снова закурил. Его молчание тяготило Грачика. - Зачем она вам понадобилась? - спросил он. - Чтобы исправить свою оплошность... На этом случае ты можешь поучиться тому, как важно не поддаваться первому впечатлению и в любых обстоятельствах сохранять выдержку. На работе нужно забывать о чувствах, нужен только рассудок, способный к вполне трезвому расчету. - О чем вы? - нетерпеливо спросил Грачик. - Я, как мальчишка, впервые вышедший на операцию, обрадовался неожиданному открытию: убийство совершено для сохранения тайны немецкого клада! А о главном забыл: убедиться в правдивости этой версии и предотвратить исчезновение преступников. То, что они удерут вместе с кладом, я смогу пережить, но документы, документы... - Вы уверены, что там хранится и архив? - Они не могли организовать тут несколько тайников. Архив хранится вместе с ценностями, прибереженными для оплаты агентуры. - Значит, вы не верите в то, что этот архив сожжен? - Если наци и сожгли, то скорее книги ломбарда, чем эти документы. Архив должен быть в этом тайнике! - Если Рагна скажет вам, где он... Кручинин молча отбросил в сторону недокуренную папиросу. И тотчас же с той стороны, где в темноте исчез огонек окурка, раздался выстрел. В последовавшей за ним тишине Грачик услышал, как упало на землю тело Кручинина. Издали донеслись тяжелые шаги убегавшего человека. Гнаться за ним в темноте по незнакомой, заваленной камнями местности было бесполезно. Грачик бросился к другу. Рагна, пастор и кассир - Вы не ранены? - с беспокойством спросил Грачик, склонившись над Кручининым. Вместо ответа Кручинин одним движением поднялся на ноги. Уверившись в том, что за ними никто не наблюдает, друзья пошли к дому кассира. Он был расположен на окраине городка. На дверце калитки красовалась белая эмалированная дощечка с фамилией владельца и надписью "Вилла "Тихая пристань". Все это было отчетливо видно даже в темноте. Вокруг домика был разбит палисадник, обнесенный невысокой оградой из сетки, натянутой на бетонные столбики. К удивлению друзей, калитка оказалась не запертой. Они свободно вошли в садик. Кручинин обошел вокруг дома, чтобы убедиться в том, что их не ждут какие-нибудь неожиданности. Лишь после того они поднялись на крыльцо и Кручинин позвонил. Отворила Рагна Хеккерт. Она сразу узнала их и молча отступила в сторону, жестом приглашая поскорее войти. Кручинин ни словом не заикнулся о том, что случилось с ним на шоссе. Его, по-видимому, интересовал только клад. И он непременно хотел отправиться в путь сейчас же. Рагна предложила быть проводником, хотя и не ручалась за то, что ночью приведет их к цели. Пока Рагна надевала пальто, Кручинин оглядел обстановку. Его взгляд остановился на чем-то в углу, возле вешалки. Посмотрев туда, Грачик увидел пару грубых ботинок. По размеру они могли принадлежать только кассиру или другому столь же крупному мужчине. Ботинки были еще влажны, на носках виднелись свежие царапины. Грачик мельком взглянул на Кручинина и по его едва уловимой усмешке понял, какая мысль мелькнула у него в голове. Рагна оделась, и они пошли - она шагов на пять впереди, друзья за ней. Грачик держал руку в кармане на пистолете. В глубине души у него копошилось сомнение: не является ли все это ловушкой, подстроенной, чтобы от них отделаться? Мелькнула было мысль и о том, что если все же убийца шкипера Ансен, то Рагна - его сообщница. Через десять минут они миновали последний дом городка и вышли на дорогу, проложенную в уступе скалы над берегом моря. Волны шумели где-то совсем под ними. Но постепенно дорога удалялась от моря и его шум затихал. Навстречу путникам из глубоких расселин поднималась холодная тишина. Грачик много раз бывал ночью в горах, но никогда, кажется, не встречал там более неприветливого молчания. С завистью глядел он на размеренно шагающего Кручинина, единственной заботой которого, казалось, было не потерять бесшумно скользящую впереди тень женщины. Так они шли час. Рагна остановилась, дождалась, пока они нагнали ее, н лишь тогда свернула в сторону. Грачик не заметил ни тропинки, ни какого-нибудь характерного камня, которые позволили бы ей опознать поворот. Но она шла по-прежнему уверенно. Так же двигался за нею Кручинин. За ним шел Грачик, изредка спотыкаясь о торчащие острые камни, покрытые талым снегом. Он вздохнул с облегчением, когда наконец Рагна остановилась и сказала: - Здесь. Однако это "здесь" вовсе не было концом. Предстояло пролезть под огромный камень, висящий так, что, казалось, он вот-вот обрушится от малейшего прикосновения. Грачик оглядел камень и обследовал землю вокруг него. Он изучил при свете карманного фонаря проход, по которому надо было лезть. - Они сильно потеряли бы в моих глазах, ежели бы проход сюда был свободен всякому желающему, - сказал Кручинин. - Нет ли тут мин? После тщательной разведки Грачик протянул Кручинину обнаруженный им конец электрического кабеля. Остальное было ясно без объяснений. - Остается убедиться в том, что они не обеспечили взрыв вторым замыкателем, - сказал Кручинин. Грачик продолжал поиски, пока не убедился в отсутствии второй проводки. Тогда он обезвредил мину, и проход был открыт. Узким лазом, едва достаточным для того, чтобы проползти одному человеку, друзья проникли в большую естественную пещеру. Там действительно оказалось несколько крепких деревянных ящиков. Кручинин решил не вскрывать их. Прикинув их вес, друзья убедились в том, что они действительно наполнены чем-то очень тяжелым. Это с одинаковым успехом могли быть ценности или бумаги... Скорее всего то и другое. Уверенность, с которой действовала дочь кассира, наводила на мысль о том, что она была здесь не в первый раз. Впрочем, Рагна и не отрицала того, что приходила сюда с отцом. Осмотрев ящики, Кручинин с усмешкой сказал: - И тут немцы остались немцами. Совершенно очевидно, что они не могли втащить сюда эти ящики. Все упаковывалось здесь, на месте, но посмотри, как добротно все сделано! Молодцы, ей-ей, молодцы. Убедившись в том, что Рагна их не обманула, друзья отправились в обратный путь. Как только они дошли до шоссе и больше не опасались заблудиться, Кручинин предложил Рагне идти вперед, чтобы никто не увидел их вместе. Обратный путь был проделан значительно скорее. Поравнявшись с калиткой своего дома, Рагна подождала друзей и, оглядевшись, прошептала: - До свидания! Кручинин уже приподнял было шляпу, но вдруг спросил: - Скажите, что за ботинки стоят у вас в прихожей? - В прихожей? - переспросила она, силясь сообразить, о чем идет речь. - Этакие большие мужские ботинки, немного грязные и с поцарапанными носами. - Это ботинки отца! - Куда он ходил в них сегодня? - Не знаю... Право, не знаю. Если хотите, я спрошу его. - Нет, нет, не стоит. - Вероятно, он заходил, когда меня не было дома, и оставил их потому, что они промокли... Хотя нет... позвольте... Утром они стояли в кухне. Значит, он зашел, чтобы надеть их, вышел в них и, промочив, снова снял... Да, вероятно, так оно и было. - Благодарю вас, фрекен Рагна, - дружески проговорил Кручинин. - С вами приятно иметь дело. Хлопнула входная дверь, и друзья остались одни. Кручинин несколько мгновений постоял в раздумье и молча пошел прочь. Когда они вернулись в "Гранд-отель", его дверь оказалась уже запертой, но окна кухни были еще ярко освещены. Грачик отворил дверь своим ключом. Друзья намеревались прошмыгнуть в свою комнату незамеченными, но из кухни выглянул хозяин и приветливо пригласил их войти. Там они застали все ту же компанию: около полупотухшего камелька сидели кассир, пастор и Эда. Грачик сразу вспомнил о ботинках Видкуна Хеккерта, стоящих в его собственном коттедже. Сейчас кассир был обут в те же самые сапоги, в каких был вчера и нынче утром, со времени поездки на острова. Грачик хорошо помнил, что эти сапоги старик надел именно перед поездкой на "Анне", взяв их у шкипера. Значит, сегодня ему понадобилось забежать домой, чтобы переобуться. Не потому ли он менял обувь, что в этих тяжелых морских сапожищах было неловко бродить по горам?.. В особенности, если предстояло поспешно убегать... после выстрела в темноте... А может быть, он был даже настолько дальновиден, что не хотел оставить на сапогах следы острых камней? Царапины могли бы привлечь внимание и вызвать расспросы... Если так, то расчет кассира был верен. И если так, то нужно признать самообладание этого старика: хладнокровно рассчитывая каждый шаг, он ловко разыгрывает роль убитого горем человека. Грачик был так поглощен размышлениями, что не слышал разговора окружающих. Его внимание привлек странный жест, повинуясь которому кассир опасливо приблизился к Кручинину. Ни Грачику, ни остальным не было слышно, о чем они шептались. И только один Грачик видел, как Кручинин передал кассиру довольно внушительную пачку банкнотов. Кассир поспешно спрятал ее и вернулся к столу. Вскоре все заметили, что хозяйка с трудом сидит за столом. Пора было расходиться и дать ей покой. Кассир нехотя поднялся со своего места и выжидательно поглядел на пастора. Можно было подумать, что он боится идти один. Пастор, в течение всего дня не отстававший от него ни на шаг, на этот раз резко заявил: - Идите, идите, господин Хеккерт, я вас догоню. К удивлению Грачика, кассир не высказал неудовольствия, наоборот даже как будто обрадовался и поспешно ушел. - Можно подумать, что старик боится ходить один, - сказал Грачик пастору. - Так оно и есть, - подтвердил тот. - А получив от вашего друга столько денег, - пастор выразительно глянул на Кручинина, - он будет трястись, как осиновый лист. Грачик не заметил смущения на лице друга. - Согласитесь, старик заслужил эту тысячу крон, - спокойно сказал Кручинин. - Это лишь малая доля того, что он должен получить в награду за открытие клада. - Не понимаю - о каком кладе вы говорите?! - воскликнул пастор. - О ценностях ломбарда, спрятанных гитлеровцами. - А при чем тут кассир? - Теперь я знаю, где они спрятаны. И, должен вам признаться, не понимаю, как вы, при вашей проницательности и влиянии на кассира, давным-давно не узнали от него эту тайну. - В моем положении, знаете ли, было бы не совсем удобно соваться в такого рода дела, - степенно заявил пастор. - Я здесь совершенно посторонний и случайный человек. - Завтра я вам покажу это место в горах, там, в сторонке от Северной дороги, - с любезнейшей улыбкой проговорил Кручинин. - Меня это мало интересует! - гораздо менее любезно ответил пастор и, вдруг спохватившись, заторопился: - Однако мне пора, а то кассир подумает, что я его покинул на волю злодеев, которые, по его мнению, только и знают, что охотятся за его особой. Спокойной ночи! Весело насвистывая, Кручинин направился к себе в комнату, сопровождаемый Грачиком. Не успели они затворить за собой дверь комнаты, как на улице один за другим раздались два выстрела. Через минуту к ним в комнату уже стучался хозяин. - Кассир... пастор... оба убиты... - бормотал он побелевшими от ужаса непослушными губами. - Эда!.. Где ты, Эда?! Во имя отца и сына Не успел Грачик опомниться, как Кручинин был уже на улице. Несколько человек возились около лежащего на земле кассира. Пастор приказал положить Хеккерта на разостланное пальто и внести в комнату. Сам пастор остался почти невредим: в его куртке была лишь сквозная дыра от пули, слегка задевшей ему бок. Не обращая внимания на собственное ранение, с ловкостью, достойной медика-профессионала, пастор принялся за оказание помощи Хеккерту. У того оказалось пулевое ранение в верхнюю часть левого легкого. Остановив кровь и наложив повязку, пастор наскоро рассказал, как все произошло. Нагнав медленно бредущего кассира, пастор взял его под руку. Едва они успели сделать несколько шагов, как им в лицо сверкнула вспышка выстрела, и пастор почувствовал, что кассир повис на его руке. Тотчас раздался второй выстрел. Пастору показалось, что пуля обожгла ему левый бок. Выстрелы были произведены с такой близкой дистанции, что буквально ослепили и оглушили пастора. Он не мог разглядеть стрелявшего. Прибежавшая Рагна, узнав о положении отца и о том, что, по мнению пастора, он будет жить, попросила оставить их наедине. Через несколько минут она вышла из комнаты и сказала, что уходит за фогтом и аптекарем. Так хочет отец. Пока пастор и Грачик помогали ей одеваться, Кручинин вернулся в гостиную к больному. Но пробыл он там очень недолго. - Я не хотел расстраивать девушку, но ваш диагноз не совсем точен, - обратился Кручинин к пастору. - По-моему, кассир плох. - Вы думаете... он умрет? - Совершенно уверен, - решительно произнес Кручинин. - В таком случае мне лучше всего быть возле него, - сказал пастор. - Да, конечно. Во всяком случае до тех пор, пока не придет хотя бы аптекарь. - Господи, сколько горя причиняют люди друг другу! - в отчаянии воскликнул пастор. - Но нет, всевышний не должен отнимать жизнь у этого несчастного... - Думаю, что вмешательство хорошего врача помогло бы тут больше, - с раздражением проговорил Кручинин. Пастор взглянул на него с укором. - Уста ваши грешат помимо вашей воли... - О нет!.. Право же, ваши познания в медицине... - Они более чем скромны. - И все же они нужнее ваших же молитв. Пастор покачал головой. Его голос был печален, когда он сказал: - Господь да простит вам... Однако я пойду к нашему бедному Хеккерту, и да поможет мне бог... Во имя отца и сына... С этими словами он скрылся за дверью гостиной, где лежал раненый кассир. Жестом приказав Грачику остаться у двери, Кручинин на цыпочках подошел к вешалке, где висели пальто кассира и верблюжья куртка пастора, снял их и поспешно унес к себе в комнату. Через несколько минут он выглянул в дверь и, поманив Грачика, сказал: - Дай мне твою лупу. Постарайся занять пастора, если он выйдет. Но ни в коем случае не мешай ему говорить с кассиром. Мне кажется, что этот разговор кое-что прояснит. Грачик был утомлен переживаниями этого дня и, по-видимому, задремал на несколько минут. Во всяком случае ему показалось, что он во сне слышит шум подъехавшего автомобиля. Открыв глаза, он успел увидеть, как гаснет за окном яркий свет фар. Вероятно, услышал приближение автомобиля и Кручинин: он вбежал в холл и повесил на место куртку пастора и пальто кассира. Пастор, сидевший в гостиной, окна которой выходили на другую сторону, ничего не знал. Он вышел в холл лишь тогда, когда там уже были фогт и привезенный врач. Следом за врачом мало-помалу возле больного очутились и все остальные, кроме Кручинина и фогта. Фогт отвел Кручинина к окну и, понизив голос, осведомился о его мнении насчет случившегося. Оказалось, что высшие власти предупредили его по телеграфу об истинной миссии Кручинина: выловить скрывающегося нациста - такого же врага этой страны, как и Советского Союза. Фогт заверил Кручинина в том, что готов помочь ему всем, чем угодно, но тут же признался, что на деле он не может быть полезен почти ничем, кроме авторитета представляемой им власти. - Быть может, - с грустной усмешкой сказал фогт, - для вас это прозвучит несколько странно, но, право, до этой войны мы никогда не думали, что в таких местах, как это, нужно держать полицейского. А тут еще, как на грех, заболел и наш милейший сержант Ордруп... Впрочем, - тут фогт сделал рукой движение, означающее безнадежность, - и старина Ордруп принес бы вам немногим больше пользы, чем я сам. Кручинин с удивлением и печалью слушал фогта. Он думал о том, что и за патриархальным укладом жизни можно было бы признать некоторые преимущества, если бы места вроде этой страны в бурном океане современного мира не являлись островками, доживающими последние дни безмятежности под натиском суеты и пороков. Даже столь незначительные происшествия, как нынешний случай, застают их врасплох, с беспомощно разведенными руками, вместо того чтобы заставить сжать кулаки и нанести смертельный удар врагу. Кручинину был симпатичен фогт - полнокровный человек с седою бородой, как у ибсеновского героя. Быть может, если его копнуть, он окажется стопроцентным буржуа, полным предрассудков и даже пороков своего класса, ярым приверженцем старины и собственником, искренне полагающим, что все красное несет его обществу гибель. И тем не менее в нем было много человечески располагающего своей патриархальной простотой и сердечностью, рождаемой суровой и скромной жизнью в этом краю малых потребностей, тяжелого труда и трудного хлеба. Пока фогт и Кручинин беседовали в своем уединении, врач, осмотрев Хеккерта, заявил, что опасности для жизни нет. Сделав профилактическое вспрыскивание, он переменил повязку и сказал, что утром извлечет застрявшую в левом боку Хеккерта пулю. И вдруг все вздрогнули от смеха, которым огласилась гостиная. Оказалось, что смеется пастор. - Простите, - сказал он, несколько смутившись. - Не мог сдержать радости. Он будет жить! Это хорошо, очень хорошо! Хвала всевышнему и неизреченной мудрости его! - Пастор подошел к врачу и несколько раз потряс ему руку. Это было сказано и сделано с такой заразительной веселостью и простотой, что все улыбнулись, всем стало легче... Как раз в это время вернулась и Рагна. Она привела аптекаря. Но, к счастью, ему уже нечего было делать около больного. Грачик все еще не мог понять, почему Кручинин держит фогта в неведении и не расскажет ему, кто истинный убийца шкипера. Когда же наконец он намерен навести власти на правильный след и избавить их от поисков ни в чем не повинного Оле? - Кстати, нам так и не удалось найти след Ансена. Парень исчез. Боюсь, что он перешел границу, - сказал фогт. - Десница всевышнего настигнет грешника везде, - уверенно ответил пастор. - Мне от души жаль Оле: он заблудился, как многие другие, слабые волей. Нацисты хорошо знали, в чьих рядах им следует искать союзников. Моральная неустойчивость, чрезмерная тяга к суетным прелестям жизни... Да, жаль нашего Оле! - Таких нужно не жалеть, а беспощадно наказывать! - сердито поправил фогт. - Позвольте мне с вами поспорить, - неожиданно сказал Кручинин. - Мне все же кажется, что Оле наказывать не следует. - Вы хотите сказать, что в преступлениях молодежи бываем виноваты и мы, пастыри, не сумевшие воспитать ее? - спросил пастор. - Я сразу в этом признался. - Вас я тоже не хочу решительно ни в чем обвинять. - Простите меня, но я совершенно не понимаю, о чем идет речь, - удивился фогт. - Надеюсь, что очень недалека минута, когда вы все поймете, - сказал Кручинин. Все невольно замолчали и тоже напрягли слух. В наступившей тишине можно было расслышать легкое гудение, потом едва слышный щелчок - и все смолкло. Кручинин рассмеялся. - Я едва не забыл об этой игрушке, - сказал он и достал из-под дивана, на котором лежал кассир, ящик магнитофона. Приезжие с изумлением смотрели на аппарат; не меньше удивился и пастор. - Как он очутился здесь? - сдерживая раздражение, спросил он у Кручинина. - О, мы забыли предупредить вас, господин пастор, - виновато проговорил хозяин гостиницы. - Мы разрешили русскому гостю записать вашей машинкой несколько песен... Верно, Эда? Пастор сделал было шаг к аппарату, но Кручинин преградил ему путь. - Зачем вы его запустили сейчас? - негромко спросил пастор. - По оплошности, - сказал Кручинин. - Прошу вас... дайте сюда аппарат! - В голосе пастора слышалось все большая настойчивость. - Позвольте мне сначала взять мои ленты. - Нет, позвольте мне взять аппарат!- настаивал пастор. По лицу Кручинина Грачик понял, что пастору не удастся овладеть своим аппаратом. И тут в пасторе произошла столь же резкая, сколь неожиданная перемена: минуту назад высказав требование вернуть ему аппарат, он уже, как всегда, заразительно смеялся и, беззаботно махнув рукой, сказал: - Делайте с этой штукой что хотите. Я дарю ее вам на память о нашем знакомстве... и, если позволите, в залог дружбы... Вместе со всем, что там записано. - Вы даже не представляете, какое удовольствие доставляете мне этим поистине королевским подарком! - воскликнул Кручинин. Он поднял с пола аппарат и переключил рычажок с записи на воспроизведение звука. Аппарат долго издавал монотонное шипение. Пастор принялся набивать трубку. И когда все были уже уверены, что ничего, кроме нелепого шипения, не услышат, совершенно отчетливо раздались два голоса: один принадлежал пастору, другой - кассиру. Между ними происходил диалог: Кассир. ...сохраните мне жизнь... Пастор. Вы были предупреждены: в случае неповиновения... Кассир. Клянусь вам... Пастор. А эти деньги?! Он знает все. Он сам сказал мне. Кассир. Я честно служил вам... Пастор. Пока вы служили, мы платили... а изменников у нас не щадят... Единственное, о чем сожалею: вас нельзя уже повесить на площади в назидание другим дуракам. Никто не будет знать, за что наказан ваш глупый брат и вы сами... Готовьтесь предстать перед всевышним... Во имя отца и сына... Больше присутствующие ничего не услышали: два удара - по магнитофону и по лампе - слились в один. Прыжком звериной силы пастор достиг двери. Еще мгновение - и он очутился бы на улице, если бы Кручинин не оказался у двери раньше него. Грачик услышал злобное хрипение пастора. Через мгновение фонарик помог Грачику прийти на помощь другу. Им удалось скрутить пастору руки. Тот лежал на полу, придавленный коленом Кручинина. Но преступник не смирился. Он пускал в ход ноги, зубы, голову, боролся, как зверь, не ждущий пощады, и успокоился лишь тогда, когда ему связали ноги. Первое, что Грачик увидел в ярком свете электричества, было лицо кассира Хеккерта. Без кровинки, искаженное судорогой боли, оно было обращено к фогту. Слезы текли из мутных глаз Хеккерта. Это было так неожиданно, что Грачик застыл от изумления. - Подойдите ко мне, - обратился кассир к фогту. - Я знаю, меня нужно арестовать. Я должен был раньше сказать вам, что он был оставлен тут гуннами, чтобы следить за нами, следить за мною, чтобы охранять ценности. Он должен был переправить их в Германию; когда гунны прикажут. - Пастор ?! - удивился фогт. - Он никогда не был пастором, он... он фашист. - Вы знали это? - укоризненно сказал фогт. - И вы... вы скрыли это от меня, от нас всех?! Кассир упал на подушку, не в силах больше вымолвить ни слова. - Прежде всего, господин фогт, - сказал Кручинин, - вам следует послать своих людей в горы, чтобы они взяли спрятанные там ценности. Рагна Хеккерт знает это место. - Как, и вы?! - воскликнул фогт. Девушка молча опустила голову. - Рагна искупила свою вину, - вмешался Кручинин. - Она показала, где спрятаны ценности, награбленные нацистами. - Она знала это и молчала?! - не мог успокоиться фогт. - Вы узнали все на несколько часов позже меня, - сказал Кручинин. - А скажи я вам все раньше, вы сочли бы меня сумасшедшим. Кто поверил бы, что шкипера убил пастор? Кто поверил бы, что в кассира стрелял пастор? Кто, наконец, поверил бы тому, что пастор спрятал ценности? Вот теперь, когда вы знаете, что этот человек никогда не был тем, за кого вы его принимали, я объясню вам, как все это случилось, и тогда вы поймете, почему я молчал. - Но Оле! Где же Оле и что с ним будет? - вырвалось у Рагны. Он хочет говорить на равных началах С чего же начать?.. - задумчиво проговорил Кручинин, когда все уселись, и поглядел на сидящего рядом с Грачиком связанного по рукам и ногам лжепастора. - Если я в чем-нибудь ошибусь, можете меня поправить, - начал Кручинин. - Итак, первую совершенно твердую уверенность в том, что так называемый пастор... - Насколько я понимаю, - скривив губы, сказал пастор, - речь пойдет обо мне?! Вы считаете это достойным: глумиться над связанным?.. - Вы имеете возможность возражать мне, спорить со мной, - спокойно произнес Кручинин. - Или вам хотелось бы участвовать в беседе как равному? - Я не дам вам говорить!.. Слышите, я не дам вам произнести ни слова!.. Я буду кричать! - взвизгнул пленник. - Это не принесет вам пользы. - Если вы не трус, - крикнул преступник, - развяжите меня - и тогда можете говорить что хотите... Иначе я буду кричать. - И с лицом, перекошенным злобной гримасой, он процедил сквозь зубы: - Разве это не унизительно для вас - спорить со связанным? - А разве я собираюсь с вами спорить?! - удивился Кручинин. - О, разумеется, о чем вам спорить?! Вы спокойно можете оплевать беззащитного человека. - Хорошо... Сурен, развяжи ему руки. Если ему хочется поговорить со свободными руками - пусть говорит. В конце концов, преступник ведь имеет право оправдываться... Пусть говорит, хотя ему и нечего сказать. Ведь если он и не непосредственный убийца шкипера, то во всяком случае имеет основание скрывать истинного виновника. Это я понял после фразы, произнесенной им еще на борту "Анны" в утро смерти Эдварда Хеккерта. Так называемый пастор сказал мне: "Мой взгляд нечаянно упал в иллюминатор, и я увидел Оле... Я успел различить его фигуру, когда Оле бежал вдоль пристани и скрылся за первыми домами". Преступник, однако, упустил одно: ведь и я мог взглянуть в тот же самый иллюминатор! Я мог сделать это чисто машинально, даже если бы безусловно доверял "пастору". А к стыду своему, должен признаться, что до того момента я ему верил... Но тут он утратил мое доверие: иллюминатор, в который "пастор" якобы увидел убегающего убийцу, выходил на глухую стену пакгауза. Этот пакгауз загораживал пристань, и при всем желании нельзя было увидеть происходящего на пристани. Кроме того, иллюминатор был еще задернут шторой. Вероятно, поэтому "пастор" и не знал, куда оно выходит. Я тогда спросил "пастора": "Не трогали ли вы тело убитого?" И он ответил: "Нет!" А между тем штора была придавлена телом шкипера. Значит, она была задернута до, а не после убийства. Это было первым уязвимым звеном в показаниях "пастора". После этого я вынужден был не доверять ему ни в чем. Именно так: я обязан был не доверять ему. Не знаю, что толкнуло "пастора" затеять игру с отпечатками пальцев на хлебном мякише, - продолжал Кручинин. - Может быть, сначала он хотел только проверить, имеем ли мы - я и мой друг - представление о дактилоскопии. Быть может, он уже и подозревал: не из пустого же любопытства мы ездили на острова и кое-что смыслим в делах, которыми он занимается. "Пастора" снедало сомнение: опознаю ли я его, если мне удастся получить его отпечатки и сличить их со следами на кастете и на клеенке, которую я, кстати говоря, по оплошности взял при нем со стола в каюте? Увы, тогда я еще не знал точно, с кем имею дело! А на клеенке оставалась вся его левая пятерня, когда он оперся о стол, нанося удар несчастному шкиперу. Может быть, он этого и не заметил, но инстинкт опытного преступника, никогда не забывающего о возможности преследования, заставил его заметать следы "на всякий случай". Именно ради этого он "склонился в молитве" перед телом убитого шкипера. Эта поза, надеялся он, даст ему возможность у меня на глазах стереть рукавом свой след с клеенки. И он действительно несколько раз провел рукавом по клеенке, но все мимо следов. Вообще, такие вещи редко удаются: уж раз след оставлен, так он оставлен. Поздно его уничтожать... Тут, господин "пастор", вы просчитались, несмотря на свой опыт и отличную выучку, полученную в школе Генриха Гиммлера. - А я никогда там и не был, в этой школе, - насмешливо перебил лжепастор. - Ах да, простите, - тотчас поправился Кручинин, - я оговорился: вас обучали в системе адмирала Канариса. Но я не вижу тут разницы. - Это были совершенно разные и даже враждебные друг другу ведомства! Кое-кто из слушателей рассмеялся. Не мог удержать улыбки и Кручинин. - Это уточнение делает честь вашей чисто немецкой пунктуальности. Однако властям этой страны, приютившей и обогревшей вас, вероятно, все равно, как звали атамана вашей шайки, Гиммлер или Канарис, - оба они были подручными обер-бандита Гитлера. С вас спросят здесь по законам этой страны за преступления перед этим народом. Для него вы не только военный преступник, подлежащий выдаче, - вы еще и убийца. И оставленные вами следы ведут вас прежде всего в тюрьму этой страны. - Я не оставлял никаких следов, - поспешно возразил Эрлих. - Так говорит почти всякий преступник: "Я не оставил следов", - но редкий из них бывает в этом уверен. И практика расследования преступлений, которой я слегка интересовался, почти не знает случая, чтобы хоть где-нибудь преступник не оставил своей визитной карточки... Ведь он не дух, а человек. Чтобы действовать среди вещей, он вынужден к ним прикасаться. - Говорят, - заметил хозяин отеля, - преступники надевают перчатки. - Да, некоторые думают этим спастись, но, во-первых, и перчатка часто оставляет след, достаточно характерный для опознания. А во-вторых, невозможно все делать в перчатках. Рано или поздно их сбрасывают, и тогда происходит нечто еще более гибельное для их обладателя. Привыкнув не бояться прикосновений, преступник действует уже не так осторожно и дарит нам целую коллекцию своих отпечатков. Вообще, надо сказать, что если бы идущие на преступление знали то, что знают криминалисты, они редко решались бы на подобные проступки. - А что знают криминалисты? - с любопытством спросил фогт. - Они знают, что как бы ни остерегался преступник, какие бы меры предосторожности ни принимал, сколько бы усилий ни потратил на то, чтобы обеспечить себя от улик, это никогда не удается. - Никогда? - снова спросил фогт. - Почти никогда, - повторил Кручинин. - Звериный, атавистический инстинкт толкает преступника на то, чтобы как можно тщательнее запутать свои следы. Но в его сознании ни на минуту не исчезает это слово - "следы". Его мозг буквально сверлит эта неотступная мысль: "Следы, следы..." Потом, когда уже все сделано, когда он пытается проанализировать случившееся, доминантой его размышлений над содеянным опять-таки является: "Следы, следы..." Его начинает мучить сомнение в правильности своих действий - и главным образом в том, не оставил ли он не уничтоженных, не заметенных, недостаточно запутанных следов. Чем дальше, тем меньше делается его первоначальная уверенность в том, что он не оставил следов. Только неопытным преступникам кажется, что они не оставили следов своего преступления. Поэтому бывает, что инстинкт, подчас помимо воли и логических рассуждений преступника, толкает его обратно на место преступления - проверить, не оставил ли он следов, а если оставил и если есть еще возможность их уничтожить, то постараться сделать это. К числу таких случаев относится и то, что мы видели здесь: "пастор" явился на "Анну", чтобы проверить, все ли чисто у него за кормой. Кручинин сделал паузу, чтобы закурить. - Если так, - заявил пленник, - то почему же вы, вместо поисков убийцы Оле Ансена, занялись игрой в хлебные шарики? Вы же не могли не увидеть следов Ансена на кастете. - Мы это знаем. - И знаете, что шкипер убит этим кастетом? - Знаем. - Так какого же черта?! - Тише, тише! Страсти не к лицу такому искушенному человеку, как вы. Сейчас я объясню присутствующим все. Он, - Кручинин кивком головы указал на лжепастора, - принимает нас за простаков, все еще полагая, что ему удастся убедить нас, будто следы пальцев оставлены на кастете при совершении преступления. А в действительности они оставлены на нем задолго до убийства. Пленник расхохотался с наигранной развязностью. - И вы воображаете, что сумеете убедить какой-нибудь суд, будто кастет, побывав в руках у меня или другого воображаемого убийцы, сохранит старые следы Ансена?.. Вы заврались! - Правда, здесь не суд и мы могли бы не заниматься подобными разъяснениями, но, вероятно, мой друг, - Кручинин сделал полупоклон в сторону Грачика, - не пожалеет пяти минут, чтобы рассказать присутствующим, как вы попытались убедить нас в том, что кастет носит следы Ансена, а не ваши. - На нем действительно были и сейчас имеются следы Оле Ансена, - сказал Грачик, - именно Оле! Но как "пастор" этого достиг? Он покрыл поверхность кастета, а вместе с нею и имевшиеся на ней жировые узоры пальцев прежнего владельца - Ансена - тончайшим слоем лака. Этим он предохранил следы от стирания. А свои собственные, отпечатавшиеся поверх лака, смыл. Но преступник, так же как вначале и я, не учел одной, казалось бы, пустяковой детали: стоит посыпать отпечаток пальца тонким порошком, хотя бы тальком, и жир удержит тонкую тальковую пыль, а с остальной поверхности предмета порошок слетит. - Элементарный разговор, - с пренебрежением проворчал бывший пастор. - Совершенно справедливо. Это я и говорю не для вас, - усмехнулся Грачик. - Но тем удивительнее, что вы, та