ова несемся в световом луче, убегающем от нас. Я чуть приглушил звук, покрутил ручку. Шорохи и вздохи планеты заполнили кабину. Что возникнет из шороха? "Как прекрасно пахнут ананасы, и как хорошо их есть вместе с тобой, потому что ты пахнешь еще прекрасней, чем эти ананасы"... К черту эту банальную мелодию, не хочу, чтобы она рождалась из шороха! И ананасы поглотились надрывным голосом, тоскующим под гитару. Голос был совсем близким: работал маяк "Европа-1", и парень старался вовсю: полупридыхая, доверительно нашептывал на весь свет о том как он одинок. "Идет дождь, и я сегодня один, в камине трещат дрова, в комнате тепло, но я одинок, потому что идет дождь, и ты не пришла, никогда не придешь, огонь в камине погаснет, и сердце мое остынет, я буду всегда одинок, и, если ты не придешь, дождь никогда не кончится, потому что это дождь моих слез". Так он тосковал, красиво и надрывно, а после него за ту же работу принялись четверо: рояль, гитара, контрабас, ударник. Они выливали свою беду отрешенно и упруго, тренированно сливаясь друг с другом, ударник отбивал палочками синкопы, чтобы они не распадались в своей тоске. Четверо парней сидят в теплой комнате, и над ними не каплет, стены затянуты гофрированным шелком, они тоскуют о том, как хорошо им тосковать вчетвером, когда для тоски созданы настоящие условия, им уютно и бездумно, как в купе ночного скорого, где их слушает молодая супружеская пара, пустившаяся в свадебный вояж; парни оттоскуют свое, спустятся вниз на лифте, пройдут сквозь вертящуюся дверь и зашагают по залитой огнями авеню, де Шанз-Элизе, переговариваясь меж собой, куда бы заглянуть и выпить, потому что они отработали честно. Вот они забрались на высокие табуретки и думают теперь, что бы такое им сообразить на четверых, а ко мне приходит тревожная мелодия, ее выводит могучий оркестр и всякая там электроника с искусственным эхом: звонкая тревога протяжно несется над землей, планета переливается разноязычными голосами, тягучим или пружинистым благовестом инструментов, чтобы не было тоскливо ночью всем затерянным и оставленным, которые бессонно лежат сейчас в постелях или горюют в хижинах, стоят на вахте у штурвала, летят над ватой облаков, несутся сквозь ночь в машине, как мы. Тоска и боль течет над планетой, а те, что лежат под могильной плитой, - им даже не дано услышать этой тоски и боли, мольбы и призыва. Убитые, преданные, они не слышат и не знают, что эта песня есть на свете. И, верно, потому так печальна она. Но что расскажет эта песня живым, как утешит их она, облегчит ли одинокую тоску, пробудит ли веру в настающий день? Эфир наполнен средними волнами, средней музыкой, средними голосами, которые зазывают на все лады: гневно и бесстрастно, азартно и сладко - вся земля окутана невидимой вуалью из звуков, сквозь которые трудно пробиться к истине, а можно только отвлечься или забыться на мгновенье. На том берегу засветились огни, они повторились в воде, стал виден силуэт моста. Я сбросил газ. Антуан тотчас поднял голову. Замелькали фасады домов, сцепляясь в сплошную стену. Антуан командовал, куда поворачивать. Проехали по мосту. Редкие огни дрожали в воде. На перекрестке торчал указатель "Музеум". Антуан показал на боковую улочку. Я притормозил у двухэтажного дома с широкой витриной по первому этажу, в которой стояли манекены. Антуан долго колотил кулаками, удары гулко отдавались меж домов. Наконец засветилось окно. Кузен Антуана Оскар открыл дверь, включил свет, и мы вошли в магазин. - Что вас принесло в такую рань? - беззлобно спросил он. - Я думал, вы приедете позже. И что вам понадобилось в этом Кнокке? - Долго рассказывать, - ответил Антуан. - Ты заказал номер? - Я целый час висел на этом чертовом телефоне. Почему тебе понадобился именно "Палас"? Мог бы выбрать отель попроще. - Оскар мало-помалу просыпался, и вместе с тем в нем пробуждалось недовольство. Черно-белая полосатая пижама Оскара назойливо лезла в глаза, как недоброе воспоминание о прошлом. Мы долго шли мимо манекенов, полок, рядов с вешалками, пока не оказались в просторной комнате, где топилась плита. Оскар продолжал раздраженно: - Ты знаешь, сколько стоит номер в "Паласе"? А мне пришлось заказать люкс, потому что ничего другого не было. - Все равно, - терпеливо сказал Антуан. - Дай нам паспорта и можешь идти спать. - Так вам нужны еще и паспорта? Что такое вы задумали? - Ты должен помочь нам. - Кому вам? - Мне и Виктору. - С какой стати я должен помогать этому русскому фанатику, который растрезвонил о себе в газетах по всей Бельгии? Я присел к столу, закурил и безмятежно слушал их разговор, делая вид, что ни слова не понимаю. - Ты должен помочь, - твердо повторил Антуан. - Или ты забыл, как во время войны сидел в немецком лагере. Ведь мы и сейчас как на войне. - Я никому ничего не должен, - вскипел Оскар, размахивая руками. - Война давным-давно кончилась, а мне все твердят: ты должен, ты должен! А я хочу жить для себя. Я был тогда молод и не понимал, за что и против кого сражаюсь. А теперь я кое-что понимаю, и я не хочу. Больше двадцати лет прошло, у меня выросли сыновья, которые не знают, что такое война, и не желают знать об этом. И пожалуйста, не приставай ко мне, я ничего не желаю знать, я ничего не помню, я не имел дела с русскими и не желаю иметь. Хороши бы мы были, если бы эти фанатики победили и установили здесь свою власть! - Уймись, - спокойно сказал Антуан. - Уймись и свари нам кофе. Где лежат паспорта? - Я не дам тебе паспорта, - продолжал кипятиться Оскар, заливая воду в кофейник. - Ладно, ладно, - продолжал Антуан. - Ты не дашь. Прекрасно! Ты мне их не давал и ничего не знаешь. Где они лежат? - В шкатулке, которая стоит на полке рядом с магнитофоном, - как ни в чем не бывало ответил Оскар. - Только не разбуди маму. Антуан засмеялся и пошел наверх. Я попросил у Оскара сварить для себя кофе покрепче. Оскар удивленно вскинул брови. - Вы понимаете по-французски? - Разве за десять дней научишься? Но я понял, о чем вы говорили с Антуаном. - Тем лучше, - с вызовом ответил он. - Меня это не касается, и я объявил об этом. А вы? Зачем вы впутались в эту историю? У вас ничего не выйдет. - Вы правы, мсье Оскар, - ответил я ему. - Я совершенно напрасно впутался в эту историю. Я больше не буду, мсье Оскар. Он улыбнулся: - Ведите себя осторожней. Тото горяч и может наделать глупостей. - Не волнуйся, Оскар, - молвил Антуан, спускаясь по лестнице, - я взял у тебя три тысячи, так что все будет в порядке. - Прекрасное начало, - скривился Оскар. - Сейчас же отдай деньги. И паспорта тоже. Я передумал. С угрожающим видом он придвинулся к Антуану, пытаясь подобраться к бумажнику. Антуан со смехом отпрянул, цепко ухватил Оскара за рукав пижамы. - Откуда у тебя такая прекрасная пижама, дорогой кузен? А ну-ка подари ее мне. - Как откуда? - удивился Оскар, безуспешно пытаясь отцепиться от Антуана. - Это моя пижама. - А я думал, что ты выменял ее у капо на пайку хлеба, - продолжал забавляться Антуан. - Давненько я не видал таких прекрасных пижам! А какой материал... Конечно, пижама-то лагерная, то-то она в глаза бросалась. Не подлинная, разумеется, поновее, хорошего кроя, современной работы: силон, нейлон, перлон. Когда-то Оскар носил такую модель в немецком концлагере, а ныне он почетный член секции бывших узников, вот он придумал и заказал партию в триста лагерных пижам для бывших товарищей по несчастью, разве в этом есть что-нибудь плохое? Пижамы идут нарасхват, Оскар сам не ожидал такого успеха и уже заказал новую партию, это же манифик! Антуан и Оскар бурно продолжали выяснять отношения. Я подошел к полке с книгами. Роскошные фолианты в сафьяновых переплетах, корешки помечены номерами. Я вытащил том наугад, он весь был посвящен салатам. Я заинтересовался: шикарные картинки, то бишь натюрморты, справочный аппарат обширен и удобен - по алфавиту, по предметам и еще в каких-то неведомых мне сочетаниях. Следующий том с той же солидностью повествовал о соусах и маринадах, затем следовали тома: вина, супы, жаркое и так далее, вплоть до кексов, полная энциклопедия живота. "Питайтесь нашими кексами в пижамах фирмы "Оскар Латор и сыновья", и у вас всегда будет прекрасное настроение, пижамы последней модели "Бухенвальд", для женщин имеется модель "Равенсбрюк", всегда в продаже, "Оскар Латор и сыновья" приглашают вас: бывшим узникам лагерей скидка в размере 15 процентов". Так он предает и продает собственную память о прошлом и, похоже, неплохо зарабатывает на том. Не желаю принимать от него подачки! Я с грохотом задвинул том с дичью на полку: - Точка, Антуан. Мы едем! Отдай паспорта и деньги своему дорогому кузену, обойдемся! А вам, мсье Оскар, я советую заказать партию ридикюлей из синтетической кожи под человечью, модель "Эльза Кох". Пойдут бойко, предсказываю. Он понял меня, лицо его сделалось пунцовым. Антуан с готовностью вытащил паспорта из пиджака. - Возьми, Оскар, так в самом деле будет лучше. Багровый Оскар замахал руками. - Зачем ты обижаешь меня, Тото. Оставь их, если они тебе нужны. - Но ты же ничего не видел и не знаешь, - посмеивался Антуан. - Как хочешь, Тото, - униженно просил Оскар. - Если что-либо случится, я не откажусь. - Время дорого, Антуан. О'ревуар, мсье, - я решительно вышел из комнаты. - А кофе? - кричал вослед "Оскар Латор и сыновья". Мы остались без кофе, но с паспортами. И снова мы мчимся сквозь призрачный тоннель, сотканный из зыбкого света, безуспешно стремясь домчаться до противоположного конца, где ждет нас встреча с прошлым. Маас повернул влево, проплыли во мраке последние скалы. Прощайте, Арденны, - и начали натягиваться нити, которые протянулись меж нами, от каждого мгновенья, каждой встречи: печально-встревоженная улыбка Николь и ненавидящий взгляд вдовы Ронсо, пожатье Луи и маслянистые слова Мариенвальда, пронзительная труба, поющая над крестом, и отрешенный голос Агнессы Меланже, лесные тропы и потерянные глаза Ивана, шершавые парапеты моста и хриплый голос старого Гастона, прощальный взмах Терезы и одинокая фигура женщины, затерявшаяся среди белых крестов. Нити меж нами не расторгнутся отныне, но натяжение их с каждым километром делалось все пронзительнее и острей. Ах, Тереза, Тереза, верно, ей будет горше всего, но она пройдет через это и выйдет освобожденной. Эх, Иван, он сидел как пришибленный, когда мы с Антуаном обменивались мнениями перед дорогой, и я назвал то главное имя, которое теперь уже одно оставалось на белом камне. Иван, взмахнув руками, тупо повторял: "Этого не может быть! - А потом вскочил и мстительно закричал: - Будьте прокляты, эти проклятые капиталистические страны, если в них одни эксплуататоры и предатели", - и глаза у него сделались беспомощными. "Можешь отдать Антуану сто франков, - сказал я. - Ты проиграл. Инициалы на сосне были вырезаны Щеголем весной, когда я прислал первое письмо Антуану..." Натягиваются нити, но память не отступает. "Желаю успеха", - сказал по телефону Матье Ру. Спасибо, Матье, ты явился по доброй воле и рассказал все. "О'ревуар, Виктор, до свидания", - молвила Сюзанна, прижавшись ко мне щекой, и тоненькая ее фигурка, застывшая в проеме двери, так и стоит перед глазами. Нерасторжимы эти нити, а дорога стремится вдаль, мотор укачивает, и голова сама собой опускается на грудь. В транзисторе - шансонье, мне снится французская речь, стремительная, порывистая, открытая. Яркогласные звуки ее как-то по-особому протекают сквозь гортань и вылетают в мир торжествующе и ясно. И рождается речь. Все в ней расчленено, и все слитно как песня. А это и есть песня, которую поют сто миллионов певцов. Машину тряхнуло на переезде, но Антуан почти не сбросил газ, и мы проскочили по стыкам так, что я подпрыгнул. - Куда спешишь, о Антуан? - со смехом произнес я. - Скажи мне что-нибудь хорошее. - Же т'эм, Виктор, - сказал Антуан. - А ты скажи мне это по-русски. - Я люблю тебя, Антуан. Но зачем мы так несемся? Только начало пятого. - Ты не знаешь наших бельгийцев. Они уже варят кофе. Впереди маячили два красных огонька. Антуан азартно прибавил газ, красные огоньки притянулись к нам, отпечатался в свете фар голубоватый кузов, мелькнуло заспанное лицо над рулем, а впереди тут же зажглись два новых красных огонька, и мы припустили за ними. Небо за спиной постепенно голубело и прояснялось, звезды гасли над горизонтом, а вместо них зажигались огни на земле: окна домов, фары машин. Сложенная гармошкой карта лежала на моих коленях, и по ближайшему указателю я определил: до Брюсселя 25 километров. А Брюссель это уже полдороги, за ним - Гент и Кнокке. Проскочили тесный городок, сумеречно проступающий из тьмы, и вот уж под нами брюссельская автострада. Дорога была еще бессолнечной, но уже ясно проглядывалась до горизонта, и редкие рощицы неспешно отползали назад. Настает новый день. Что же мы узнаем в нем? Я углубился в свои мысли и не заметил, как Антуан выскочил на виадук, пошел по виражу на разворот - раскрылось солнце, зацепившееся нижним краем за дальний лесок. Со всех сторон сбегались к кольцевой дороге ранние пташки, с каждым километром их становилось все больше, но пока они не слились в сплошной поток и двигались каждая по своей воле. А вот и развязка на Гент и Остенде. Проскакиваем ее понизу, ложимся в правый вираж. Боже, что там творится, машины уже не идут, а ползут, за многими катятся трейлеры, отчего машина сразу становится неповоротливой и медлительной. Пришлось притормозить на выезде и торчать перед этим потоком, пока добрый водитель не сделал приглашающего жеста, уступая дорогу. Мы влились в это стадо, и поплелись в нем. На путепроводе стоял взмокший полицейский в черной шинели. Но что он мог - один на один с этим стадом. - О ля-ля! - сказал Антуан, прижимаясь к обочине, и сразу же за путепроводом выскочил из стада. - Хочешь еще кофейку? - удивился я. Антуан не ответил. Мы скатились вниз на кольцевую автостраду, промчались под путепроводом - и снова на правый вираж, к тому полицейскому, который стоял на верхней дороге. Перед нами была чистая полоса и вела она в Брюссель. А стадо плелось навстречу. - Через час встречную дорогу перекроют, - сказал Антуан, - хорошо, что мы проскочили. Мы снова спустились на кольцевую и, вернувшись по восьмерке к исходной точке, благополучно миновали развязку на Гент и Остенде. - Поедем на Дендермон, - пояснил Антуан. Я посмотрел на карту: дорога на Дендермон не имела отчетливого направления к морю и пролегала примерно в середине между Гентом и Антверпеном. Но, увы, хитрость Антуана не удалась: и эта дорога оказалась забитой машинами, хоть и не столь плотно. Но не таков Антуан, чтобы терпеть эту стадность. На первом же съезде он выбросил машину из потока, и мы пошли крутить по проселкам. Мы бросались то вправо, то влево, поворачивали под прямым углом и даже назад, как яхта на встречном галсе. Проселки были пусты в этот ранний час, и все машины, которые попадались нам по пути, спешили навстречу - к стаду. Антуан жал изо всех сил, я уже не мог уследить за всеми причудливыми его бросками, потому что не все дороги были отмечены на карте, но Антуан ни разу не сбился, не дал ни одного предупреждающего сигнала, ни разу не попал на такую дорогу, которая не имела бы продолжения. Мы обогнули Дендермон с севера, а Гент, наоборот, с юга. Три раза проносились по путепроводам под теми самыми автострадами, по которым полз, тащился, влачился, а то и просто стоял поток машин и тогда Антуан весело издевался над земляками. Брюгге остался западнее. Мы шли вдоль голландской границы, и тут я поймал указатель. Голубая стрелка указывала: "Кнокке - 12 километров". И перед нами стлалась чистая полоса. - Салют, Антуан! - торжествующе засмеялся я. - Сегодня утром ты перехитрил миллион бельгийцев. Будь в моей власти, я бы присвоил тебе звание штурмана высшего класса. Антуан не ответил, прижался к обочине, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Я глянул на спидометр. От Ромушана до Кнокке по указателю карты двести сорок один километр, а спидометр накрутил триста девяносто пять. Обратная стрелка указывала на Гент и Антверпен. Я давно уж заметил, что эти дороги проложены для дураков: стрелки ведут их по кратчайшим расстояниям, подсказывают, разжевывают, наставляют. На всех перекрестках щиты со схемами и стрелки, стрелки. Следуйте по стрелкам - и вы приедете. Антуан пошел против стрелок - и мы обогнали всех. На часах было десять минут восьмого. Я вышел из машины, постучал по скатам, припустился вперед по дороге. Одинокий "фольксваген", весело гуднув, обогнал меня: там тоже сидел не дурак, на плече у него дремала подружка. Я вернулся к машине. Транзистор, который я забыл выключить, меланхолично выбалтывал синкопы. Я потянулся к кнопке, но Антуан приподнял руку: не надо. Над дорогой поплыл голос Пиаф: Завтра настанет день!.. Кажется, рухнуло все, но все начинается снова. Завтра настанет день! Голос рождался из глуби, то ниспадал, то взмывал ввысь. Он растекался над утренней землей, наполняя ее своей страстью. - Завтра настало, - сказал Антуан, не открывая глаз и дремотно улыбаясь. - Достань-ка фотографию братьев Ронсо. Я извлек из папки фотографию. - Переверни ее, - продолжал он с той же улыбкой, - что там написано? Мише... и буквы "л" не хватает. Но это не так. Пьер Дамере был прав, он не соврал старому Гастону. И Тереза сказала нам правду. Она не вспомнила клички дяди, зато теперь я могу сказать ее. Мишель никогда не был Мишелем. Он всегда был миш. - Еще один ребус? - я засмеялся и полез за словарем. - Миш - это миш, - сказал Антуан. Наконец-то он открыл глаза, лукавство светилось в них. Но и я уже разобрался со словарем: миш - это Буханка, и кличка у Пьера, верно, появилась еще в детстве или со школы, коль Густав Ронсо упомянул ее еще до войны. Буханка пришел в особый отряд со своей кличкой, он говорил русским: "я - Миш", зовите меня "Миш", но те переиначили кличку на русский лад. Так появился Мишель: это и стало его новой кличкой. Значит, Мишель никогда не был и Щеголем: он всегда оставался Пьером Дамере по кличке "Мишель". Братья не были родными, они жили отдельно, а во время войны дороги их и вовсе разошлись: один стал "кабаном", другой сделался рексистом, и не было у Мишеля мотива мстить за убитого предателя. Вот и Альфред написал в синей тетради: "Буханка не виноват". Но только сейчас я узнал, как возникла эта кличка, - и распалось задуманное тождество. Старый Гастон выстроил стройную цепь, но он добросовестно заблуждался. Фазаны подвели старика Гастона, всего два фазана. Буханка забрал у Гастона двух фазанов, чтобы накормить товарищей. На этих фазанах и попался в ловушку Гастон, извечная крестьянская психология... А Пиаф продолжала в ликующей надежде: Кажется, рухнуло все, но все начинается снова, Завтра настанет день!.. И звон колокольный в небо взлетит голубое Завтра, И месяц новый, месяц медовый взойдет над тобою Завтра, От сегодняшней грусти не останется даже следа, Ты будешь смеяться, любить и страдать - всегда, всегда. Завтра настанет день! Завтра! - Ну что ж, Антуан, - сказал я. - Вот тебе и ответ на твой вопрос о ноже. Луи был прав, ругая меня за то, что я взял чужой нож. Я предполагал, что этот нож вовсе не обязательно должен принадлежать кому-то из "кабанов". Просто кто-то захватил его с собой, когда "кабаны" были в "Остелле", ведь нож необходим в лесу. Так что придется вернуть его хозяйке. - Я передам его через Терезу. Вместе с записочкой, а? - Антуан снова хитро прищурил глаза. - Но кто же в таком случае ждет нас в Кнокке? Как ты думаешь? - Не все ли равно, - беспечно откликнулся Антуан, включая скорость. ГЛАВА 25 7.25. Удалось поставить машину прямо против "Паласа" так, что можно сразу выехать на дорогу в сторону Вендюне и Брюгге. Справа столб, прямо белая черта, так что нам трудно перекрыть выезд. "Палас" расположен в долгом ряду других отелей, выстроившихся шеренгой вдоль берега, на вид ничем от них не отличается и выглядит вполне респектабельно. По другую сторону улицы ряды ларьков и купален - здесь променад. Еще дальше - полоса пляжа, утыканного цветными зонтами. Час ранний, народу почти не видать. День обещает быть теплым и чистым. Начинают подъезжать машины. 7.40. Все идет по графику: устроились. У подъезда нас встретил швейцар в ливрее: "Мест нет". - "У нас есть", - небрежно бросил Антуан, и сквозь вертящуюся дверь мы проникли в холл. Администратор встретил нас радушно: "Мсье Оскар Латор с сыном? Да, да, мы ждем вас. Как прошла дорога? Сегодня ожидается что-то невероятное! По радио передавали, что к морю двинулись три миллиона человек". Я стоял в сторонке и помалкивал, старательно изучая расписание пароходов из Остенде. Потом переключился на брюссельское расписание самолетов. Каракас, Манила, Тегусигальпа, Порт-о-Пренс, Карачи, Парамабиро, Мельбурн, Монреаль. Какой бы городок мне выбрать? А вот и наш рейс 041, вылет из Брюсселя в 10. 25 - все у нас по-прежнему. Краем глаза наблюдаю за Антуаном. Тот заполнил бланки, выложил паспорта и две тысячи франков, по тысяче за сутки, подумать только! Двести франков Антуан подал отдельно, заложив под паспорт: "Силь ву пле, мсье". Администратор мигом все оформил, даже не раскрыв паспортов: приехали отец с сыном, экая невидаль! Слизнул ассигнации и вернул оба паспорта Антуану. Поднялись на лифте на третий этаж, нас проводили в номер. Горничная в наколке поиграла глазками в нашу сторону. "Прикажете завтрак, мсье?" - "Пожалуйста, не беспокойте нас, мы будем отдыхать с дороги", - и еще сто франков, полетели наши денежки! Антуан запер дверь, задернул портьеры. - Спать, Виктор. Я буду спать целый час. Шестьдесят минут. - Валяй, Антуан. Остаюсь на вахте. Антуан разоблачился и юркнул в постель. Номер что надо: огромная комната с балконом и альковом, в котором высятся две роскошные кровати. Современная мебель, телевизор, холодильник, столик для телефона с белым аппаратом - вот что нам всего нужнее: и выходить не придется из номера, Щеголь сам заявится как миленький, едва услышит кое-что по телефону. Заглянул в коридорчик. Там была еще одна дверь, за ней оказалась ванная - и вполне приличная: с розовой плиткой, никелированными кранами, широким зеркалом и всем остальным, что полагается в таких местах. Даже две зубные щеточки, завернутые в целлофан, - "Покупайте предметы гигиены только у Гиббса..." 7.50. Погулял по номеру, заглянул в холодильник: набит бутылками - дело у черного монаха поставлено на широкую ногу. Ни разу мне не приходилось останавливаться в таких шикарных апартаментах. Все для Виктора Маслова, сына Бориса! Ведь они не только миллионы, они, если на них поднажать, и Терезу мне отдадут. Будут у меня апартаменты почище этих, "ягуар" и "кадиллак" - непременно две машины, как мечтает Николь. И Тереза будет. И поплывем мы на белом пароходе на остров Кюрасао, нет, лучше в Австралию, на Веллингтон-стрит. Газеты будут давать отчеты в светскую хронику: "Вчера молодая чета нанесла первый визит мистеру Чарли". Или еще трогательнее: "Их отцы были врагами, но они полюбили друг друга", а мы тут как тут с крошкой Зизи на фоне нашей яхты. Научусь болтать по-французски. "Же т'эм, май дарлинг" - "И я тебя же т'эм". Но не до шуточек мне теперь... Вышел на балкон. На пляже было нелюдно. Волны плоско накатывались на берег, шум их был приглушенным и спокойным. Приморская улица уходила к северу до самого мыса. Машины шли вереницей. 7.55. Пустился в разведку. Наш номер рядом с лифтом и лестницей, это неплохо. В лифте малый в ливрее спросил меня: "Куда, мсье?" - "Восьмой этаж", - ответил я по-немецки, посмотрев на кнопки. Он глянул на меня с бесстрастием, и мы поехали наверх. Такой же длинный коридор с дверьми по обе стороны. Лестницы на чердак не нашел. В холле тоже есть балкон. Оттуда виден кусок дороги, ведущей в Вендюне, там машин меньше: почти все сворачивают в нашу сторону и останавливаются перед отелями. С лестницы удалось выглянуть во двор, но темно-синего "феррари" не видать. Прошел по седьмому этажу в другой конец коридора, спустился на первый этаж. Администратор улыбнулся мне, я улыбнулся ему. Ресторан пуст, парикмахерская открыта. Табличка оповещает, что кабинет управляющего находится на втором этаже. Вышел из отеля, прошел по улице. С обеих сторон к "Паласу" примыкают два соседних отеля так, что выезда со двора нет, очевидно, ворота выходят с тыльной стороны. Двинулся дальше. За мной никто не следил. В витринах пестрая мелочь, сувениры, гуси-лебеди. Купил на углу несколько цветных открыток и каталог с планом Брюгге. Рекогносцировка проделана. Возвращаюсь обратно. 8.15. Сижу на балконе. Антуан спит как младенец. Смотрю на море, оно точно такое, как на открытках, только более блеклое. Когда на море смотришь с большой высоты, оно однообразно и похоже на застывшее стекло. А вблизи оно живое, переменчивое. Купающихся мало. Где сейчас Щеголь? Что-то поделывает в эту минуту? Продрал глаза, чешет грудь и обдумывает ситуацию. Впрочем, поднялся он нынче чуть свет. Знает ли он про Терезу? Ее побег насторожит его еще больше. Ведь он понимает, что Тереза расскажет нам и про дядю, и про ван Серваса. А может, все-таки Щеголь и есть тот самый ван Сервас? Чего гадать, скоро мы узнаем и это. Что чувствует предатель, погубивший девять жизней и пустивший пулю в десятого? Конечно, много времени прошло... Но страх-то все-таки должен таиться. Страх разоблачения, кары. Как бы ни был он уверен, что замел все следы, какое бы ни выстроил алиби, но этот страх сидит в самых тайных извивах души - никуда от него не денешься. То-то он так зашевелился: страх его гонит, и он готов умчаться хоть на край света, чтобы заглушить свой страх. А может, он уже летит в самолете. Я запомнил расписание: утренний самолет из Остенде уже ушел. А дневной - в два часа. Летит мой Щеголь, стюардесса ему улыбается, а он сидит себе посмеивается и в ус не дует. Тогда и я улечу завтра ни с чем. На улице зазвучал оглушительный глас: - Зачем предал ты, Иуда окаянный, господа нашего Иезуса Христа, сына божия, на муки и смерть? Ведь не в радость тебе стали гнусные сребреники твои. Сам, окаянный, невдолге удавился, не порадовавшись гнусной плате своей. Покайтесь, верные. Вспомните Иуду-предателя и жалкую его судьбу... Огромный автофургон с белыми крестами медленно катился вдоль домов, изливая на страждущих гневные слова проповеди. Впереди фургона, припрыгивая, бежал мальчишка, верно, только мы вдвоем и слушали проповедь. Сначала поп изливался по-фламандски, потом перешел на немецкий, а под конец - на французский. Но слова были те же. Зачем ты предал, Щеголь? Из корысти? страха? ненависти? тщеславия? Принесли ли тебе радость сребреники твои? Меня тоже предавали два раза. В первый раз мне было 13 лет, я пришел на день рождения к Димке, с которым мы учились в 7 "Б". Я принес ему марку: австралийский кенгуру, оливковый, трехпенсовый - довольно редкий. Тогда мы все были филателистами, и мой подарок произвел фурор. Я преподнес "кенгуру" в прозрачном пакетике, и Димка никому не разрешал доставать ее оттуда: наслаждайтесь не трогая. Марка ходила по рукам, именинник был забыт. Наконец, Димка недовольно упрятал ее в альбом, сели за стол, но ребята все равно приставали: покажи "кенгуру". Димка не давал и сердился. А я плел всякие истории о редкостных марках, об этом я мог распространяться часами. После чая кто-то попросил еще раз показать марку. Димка с готовностью кинулся к папке и раскрыл альбом. Марки, конечно, не было. Димка закатывался в истерике и тыкал в меня пальцем: это он, он! Сам подарил и сам выкрал. Вор! Вор! Все сидели пристыженные. Вмешалась мать. Я недоуменно пожимал плечами. "Ага, ты не хочешь, чтобы тебя обыскали". - "Пожалуйста, - ответил я ему, - только это глупо". Димка полез в мою куртку и вытащил из кармана "кенгуру". До сих пор не знаю, как он это сделал, однако он сумел. До чего же подл он был в своем торжестве. Я влепил ему пощечину и убежал. Весь год мы не разговаривали, а потом он перевелся в другую школу и исчез с горизонта. Но вот что все-таки удивительно: половина ребят была уверена, что я в самом деле украл свою же марку - и с этим ничего нельзя было поделать. Страшно быть преданным, но и предавать, верно, нелегко. А мстителем быть просто, черт возьми! Не хотел я быть мстителем, не для того пришел в эту прекрасную страну к ее красивым людям. А все же пришлось, потому что пепел Клааса стучит в мое сердце, и до Брюгге, где Тиль расправился с рыбником, всего 19 километров. Резкий гудок вывел меня из задумчивости. Автопоп с магнитофонной проповедью уехал уже далеко, и голос его был едва слышен. У нашего подъезда остановились две машины. Из первой вылез тучный человек с толстым портфелем, из второй служители таскали чемоданы и коробки. Одна из машин - "феррари", но масть не та. 8.35. - Сладко же я вздремнул, - Антуан стоял передо мной в дверях балкона. - Красивое у нас побережье, правда? Я вскочил: - Пойдем? Вперед, Антуан! - Конечно, пойдем. Пойдем на море и будем купаться, - он пребывал в самом благодушном настроении. - А Щеголь? - не удержался я. - Попробуем найти его среди волн и утопим, - Антуан похохотал. - За что же я заплатил денежки? Я заплатил их за море и за солнце. Я должен кое-что получить за эти денежки. А потом мы потребуем проценты на вложенный капитал. - Хорошо, Антуан, пойдем на море, - покорно согласился я. Мы переоделись, прихватили полотенца и двинулись. В холле все было по-прежнему, машины уже отъехали от подъезда. Антуан подошел к администратору. - Простите, пожалуйста, мсье Пьер Дамере не приезжал? - спросил он. - Дамере? - удивился администратор. - Первый раз слышу это имя. Пришлось Антуану давать задний ход. - Разве я не просил вас передать мне, если приедет Пьер Дамере, это мой кузен. - Я уверен, мсье, что не слышал такой просьбы. - О, пардон, мсье, если он все же спросит меня, передайте, что я на пляже. Они поулыбались друг другу, инцидент был исчерпан. На пляже Антуан отыскал кабинку, которая прилагалась к нашим шикарным апартаментам, и открыл ее ключом. - Надо пококетничать с горничной, - сказал я. - Она может знать, где сейчас Мариенвальд. Щеголь сейчас с ним, я уверен. - Тс-с, - Антуан показал глазами на стены. - У этих фанерных стен бывают уши. Вперед! - задорно крикнул он и первым припустился по песочку. Мы долго шлепали по мелководью, вскидывая ноги, потом поплыли. Вода была колючей и въедливой, но я пошел баттерфляем и быстро согрелся. Покатые волны катились навстречу, я прошел метров пятьдесят и сбавил темп, выбрасываясь на буруны и озираясь: процентов на вложенный капитал среди волн не наблюдалось, пора возвращаться на сушу. 8.58. Антуан на берегу растирается полотенцем и разговаривает с крепким загорелым мальчишкой лет десяти. Я неспешно шагаю по мелководью, крутя руками мельницу, чтобы согреться. - Хелло, Майкл, - крикнул мне Антуан, - этот парень не верит, что ты прилетел из Америки. Мальчишка с интересом смотрел, как я подхожу. На пляже было пустынно. - Хау ду ю ду, май дарлинг, - подхватил я, подыгрывая Антуану. - Ол райт, янки дудл, уойс оф Америка. Уаш пудель лайт энд кусайт, йес? Боинг корпорейшен, ай лав герлс, твейс мишен супер долларс, тен миллионс, ду ю спик инглиш? - Он очень извиняется, Майкл, что не знает твоего языка, - продолжал Антуан. - Вообще-то он фламандец и живет в Брюгге, но по-французски он умеет говорить. Ты понимаешь меня, Майкл? Но главное не это. Хендрик увидел, как ты здорово плаваешь баттерфляем и сразу догадался, что ты чемпион Америки. - Вери матч, беби. Майкл чемпион оф Тексас энд Калифорния. Ай плау Миссисипи энд Велики океанз. Гран при, голд долларс, Майкл купишен ранчо ин Тексас. - Мистер Майкл счастлив познакомиться с тобой, Хендрик, - перевел меня Антуан. - Он приглашает тебя к себе на Миссисипи, у него там великолепное ранчо. А ты знаешь, Майкл, кто этот малыш? Его зовут Хендрик ван Сервас, он сын хозяина "Паласа", в котором мы остановились, и приехал сюда из Брюгге на каникулы. - Вери гуд, Хендрик, - гнусавил я. - Удай уапу. Бувайшн здоровс. - Мой папа не хозяин, а только старший управляющий, - ответил Хендрик, глядя на меня с восхищением. - Наш хозяин мессир Мариенвальд. Я видел его утром в Брюгге. - Много ты знаешь, Хендрик, - Антуан усмехнулся. - Мессир Мариенвальд живет в Вендюне, и мы сейчас поедем к нему. Мистер Майкл хочет купить отель у мессира Мариенвальда. - Нет, я видел его в Брюгге, мсье Оскар, - упрямо повторил Хендрик, покраснев от незаслуженной обиды. - Он давно не приезжал к нам, но я хорошо его помню, не думайте, что я такой маленький. - Мессир Мариенвальд сейчас в Брюгге, а Хендрик ван Сервас сейчас в Кнокке. Как же ты мог его видеть? - Я ночевал сегодня дома и рано утром приехал сюда со старшим администратором. А мессир Мариенвальд приехал к нам еще раньше на Каренмаркт. - Твой папа живет на Каренмаркт? - взволнованно воскликнул Антуан. - И его зовут Питер? Значит, я знаю твоего папу, по-моему, он был партизаном в Армии Зет. Да? - Что вы говорите, мсье Оскар, - засмеялся Хендрик. - Мой папа не мог быть на войне, ему всего тридцать три года. Лицо у Антуана вытянулось, он глянул на меня. Я прошелся колесом по плотному песку и вернулся обратно. - Значит, я ошибаюсь, Хендрик, жаль, - Антуан покачал головой. - Хотелось бы встретиться со старым партизанским другом. Но если ему всего тридцать три года, тогда это не он. - Ол, райт, Хендрик. Ол райт, мистер Тото. Хендрик сегойшен мотайт фром Брюгге, ун вери гуд беби. - Так, значит, они были в Брюгге? - переспросил Антуан. - Тогда и мы поедем туда, какая разница? Хочешь поехать с нами, Хендрик? - Увайс, Хендрик, гуд путешейзен тудей энд назай. Майкл покупайт "Палас" энд конструирс кондишен. Твойс папа стэйтс дженераль директор Майкл компани. Ду ю хотейш? - Мистер Майкл говорит, - снова перевел Антуан, - что он купит "Палас" и сделает тут все по-американски. А твой отец станет президентом новой американской компании. Ты будешь присутствовать на наших переговорах. С мессиром Мариенвальдом приезжал кто-то еще? - Они приехали вдвоем, - ответил Хендрик, - но того господина я не знаю. Я сделал два задних сальто и снова стал перед Хендриком. Тот по-прежнему смотрел на меня с восхищением. - Наверное, это адвокат мессира Мариенвальда, - предположил Антуан. - Так ты поедешь с нами, Хендрик? - А какая у вас машина? - Мистер Майкл прилетел на своем самолете, все его "ягуары" остались за океаном. Сейчас мы путешествуем на моем "рено". - Вы дадите мне повести вашу машину? - загорелся Хендрик. - Я умею водить папин "феррари", но он мне не разрешает. - В таком случае можно считать, что мы договорились, - заключил Антуан. - Ждем тебя через час, мы живем в триста третьем номере. - Гуд бай, Хендрик, до свидейшен. - Я взял низкий старт и пустился к купальне, потому что на ветру было холодновато. 9.12. У подъезда остановились две машины. Из первой извлекают чемоданы, тут же застыла холеная мадам с надменным лицом, демонстрируя прохожим драгоценности и бархатную болонку, уютно разместившуюся на ее груди. Вторая машина пуста. Это темно-синий "феррари". Я посмотрел на номер, так и есть: 9325Х. На заднем сиденье брошена развернутая карта Бельгии. Дверцы закрыты. Из вертящейся двери выходят люди, в холле тоже порядочно народу, администратор занят и на нас ноль внимания. Внимательно оглядываем холл, но тех, кого мы ждем, здесь нет. 9.14. Вошли в номер. Антуан кидается к бутылкам с лимонадом, жадно пьет. Портьера в алькове задернута и подозрительно колышется. Пройдя на цыпочках, резко отдергиваю ее, там никого нет, зато постель аккуратно прибрана. Антуан смеется над моей оплошностью. - Порядок, Антуан, - отвечаю. - Итак, небольшое резюме. Пьер Дамере отпадает, можно даже не звонить в Лилль. Терезиной бабушке. Ван Сервас тоже вышел из игры. Остается последнее имя. - Не хотел бы я называть его, - сосредоточенно говорит Антуан и подходит к телефону. Звоним в "Храбрый Тиль". Начинается традиционный обмен любезностями: бонжур, пардон, силь ву пле. Нельзя ли попросить к телефону мсье Мариенвальда? На какой предмет? Это "Храбрый Тиль" так осторожничает. - Кто со мной говорит? - У телефона Фернан Ассо. - Пардон, не расслышал, кто? - Метр Ассо из Намюра, поверенный барона и все такое прочее. - По какому делу? "Храбрый Тиль" явно настороже. - Черт возьми, - раздражается Антуан, - мсье Мариенвальд сам просил позвонить меня по этому телефону и дал ваш номер. Я поверенный барона. Какое вам дело до наших дел с мсье Робертом? Или вы хотите, чтобы я рассказал ему о нашем разговоре? Тогда вам не поздоровится. Но не так просто прошибить "Храброго Тиля", тот невозмутимо отвечает: час назад метр Ассо, его супруга и мессир Мариенвальд отбыли в машине. Так что давай не прикидывайся, а то тебе не поздоровится. Антуан в сердцах бросает трубку: мы разоблачены. 9.17. Осторожный стук в дверь. На пороге Хендрик. - Мой папа приехал, - радостно сообщает он, - и с ним мессир Мариенвальд и третий господин. - Ты их видел? - спросил Антуан. Я подошел к Хендрику и потрепал его по щеке. - Еще нет. Я увидел у подъезда папину машину и побежал на второй этаж. Но секретарь не пустил меня к папе: у него важное совещание с этими господами. Тогда я попросил передать папе или мессиру Мариенвальду, что из Америки прилетел мистер Майкл, который хочет купить отель, и сразу помчался к вам. Секретарь очень обрадовался и сказал, что немедленно доложит про мистера Майкла. Всегда так выходит: Хендрик сделался разведчиком-двойником, сам того не ведая. Я легонько дернул его за ухо. - Уак поживайте, беби? Дуай мотайт отсюлейшен энд скорейшен, - и вытащил из кармана сто франков. - Мистер Майкл благодарит тебя, - перевел Антуан, - и говорит, что мы еще покатаемся вместе на машине. А пока купи себе мороженое, мистер Майкл дает эти деньги тебе. Хендрик схватил бумажку и был таков. Вот так-то, Антуан. Сколько еще времени в нашем распоряжении? Во всяком случае, считанные минуты, а то и секунды. Секретарь пройдет в кабинет и бесстрастно доложит. Это значит, что мы не только разоблачены, но и оказались в западне в роскошном нашем триста третьем номере. Надо опередить их. - Внимание, Виктор, - говорит Антуан, - сейчас я позову его. Готовься. - Я готов, Тото, - я и в самом деле был готов, давно готов: всю жизнь готовился к этой минуте, не зная, что она все-таки придет ко мне. 9.19. Антуан снял трубку: - Алло! Могу я поговорить с мсье Мариенвальдом? - Разумеется, мсье. Пе