лес. На берегу стояла маленькая бревенчатая избушка. Однако все это было довольно далеко. - Стоит ли идти туда? - сказал я. - Разве плох этот берег? - А тот лучше! - возразил Андрей. Я примкнул к большинству, и мы пошли под изволок к реке. Мост через нее никак не походил на то, что мы обычно подразумеваем под этим словом. Просто в двух местах были вбиты сваи, и с берега на берег были перекинуты три связи из бревен, по два бревна в каждой. Никаких перил не было. Андрей первый ступил на этот мост, за ним Нина, я же замыкал шествие. Мы шли осторожно. Вода внизу была темна от глубины, она бурлила у свай, здесь чувствовалась сила течения. Слева от моста река сразу расширялась - там был омут. Маленькие водовороты тихо двигались по его поверхности. - Как хорошо! - сказала Нина, остановясь и заглядывая вниз в глубину. И вдруг, потеряв равновесие, испуганно вскрикнув, она упала вниз, в эту темную от глубины воду. И в то же мгновение Андрей кинулся за ней с моста. Он забыл снять рюкзак, и я понял, что он может утонуть - ведь плавать-то он так и не научился. Тогда, скинув с плеч свой рюкзак, я положил его на бревна, затем быстро снял ботинки и швырнул их на берег. После этого я нырнул в воду. Когда я вынырнул, то увидел, что Нину уже далеко отнесло течением, и она плывет к берегу. Я за нее не боялся, так как знал, что она хороший пловец. Андрея же нигде не было видно. Я стал нырять и наконец нашел его под водой. Сорвав с него рюкзак, я вытащил своего друга на поверхность и поплыл с ним к берегу. Вскоре ноги мои коснулись дна. Я вынес Андрея на берег - на тот самый, куда мы направлялись, - и тут ко мне подбежала Нина. - Что с ним? Что с ним? - крикнула она. - Это я во всем виновата! - Ни в чем ты не виновата, - успокоил я ее. - Просто ему не следовало кидаться за тобой. Не зная броду - не суйся в воду, - так говорит старинная пословица. Ведь он плавать не умеет! А ты, чем попусту плакать, лучше окажи ему помощь. Мы сняли с Андрея куртку и рубашку. Он не шевелился и не дышал, тело его было совсем бледное, и только у плеча синел небольшой шрам - след взорвавшейся золотой трубы, когда он производил опыты в Вольной лаборатории. Мы стали делать ему искусственное дыхание, но он оставался недвижим. Поняв, что дело серьезное, я решил вызвать Врача. Я никогда не снимал с запястья Личного Прибора, и теперь он пригодился. Я нажал кнопочку автокоординатора и кнопочку с красным крестом и восклицательным знаком - срочный вызов Врача. - Нина, я буду делать ему искусственное дыхание, а ты беги вон на ту полянку и маши руками. Или, еще лучше, сними свою блузку и размахивай ею. Тогда Врач из экстролета скорее обнаружит нас. Я взглянул на Личный Прибор. Рядом с кнопкой вызова уже засветилась зеленая точка - знак, что вызов принят. Но я продолжал делать Андрею искусственное дыхание, хоть от этого и было мало толку. Вдруг из лесу послышался хруст валежника, шум раздвигаемых веток - и на берег выбежал Человек. Вид у него был такой, будто он спрыгнул с ленты старинного фильма. Рукава его рубашки были засучены по локоть, в правой руке он держал опущенный дулом вниз старинный дуэльный пистолет. На запястье одной руки его блестел Личный Прибор, - что было вполне современно, - но на запястье другой виднелось нечто напоминающее ручные часы. "Болен потерей чувства времени, бедняга", - успел подумать я. Человек бросил пистолет на песок и, подбежав к лежащему без движения Андрею, положил руку с приборчиком, который я принял за часы, ему на лоб. Тогда я догадался, что никакие это не часы, а просто ЭСКУЛАППП [Электронный Скоростной Консилиум, Указывающий Лечащему Абсолютно Правильные Приемы Помощи - старинный медицинский агрегат; ныне заменен более совершенным, действующим дистанционно]. Значит, Человек этот был Врач. Едва Врач приложил ЭСКУЛАППП ко лбу Андрея, как на приборе засветилась тонкая зеленая черточка. Затем ЭСКУЛАППП негромко, но внятно заговорил: - Семьдесят восемь болевых единиц по восходящей. Летальный исход предотвратим. Внутренних повреждений нет. Состояние, по Мюллеру и Борщенко, - альфа семь дробь восемь. Делать искусственное дыхание типа А три. Делать искусственное дыхание. Летальный исход предотвратим. - Ну, это уж я сам знаю, - сказал Врач, обращаясь не то к прибору, не то к нам, не то к самому себе, - и стал делать Андрею искусственное дыхание по всем медицинским правилам. Вскоре Андрей начал подавать признаки жизни. Врач снова приложил ЭСКУЛАППП к его лбу. Зеленая черточка на приборе теперь не дрожала, она стала шире. Прибор снова заговорил: - Летальный исход предотвращен. Одиннадцать болевых единиц по нисходящей. Данные, по Степанову и Брозиусу, - бета один плюс зет семь. Больному нужен полный отдых четверо суток. Питание обычное. Летальный исход предотвращен. Андрей тем временем совсем ожил. Он только был очень бледен после пережитого. - Пусть он полежит еще немного, - сказал Врач. - Потом отведите его в ту избушку, и пусть он отоспится. А затем его надо как следует накормить. Моя помощь больше не нужна. Сейчас мне предстоит куда более неприятное дело, пойду убивать зайца. Понимаете, я только прицелился - и вдруг ваш вызов... - А вас-то за что наказали охотой? - спросил я Врача. - Меня? А разве вы не слыхали об этом ужасном случае в районе Невского? Там умер Человек девяноста шести лет от роду. Не дожил до МИДЖа целых четырнадцать лет! А я - Врач-Профилактор, я отвечаю за длительность жизни Людей в этом районе. Я сам на собрании Врачей потребовал себе наказания. - А почему вы избрали такое неудобное орудие убийства? - спросил я. - Ведь из ружья легче попасть. - У меня есть друг - Смотритель Музея Старинных Предметов, он дал мне этот пистолет и научил из него стрелять. Пистолет легче носить. Врач поднял свое оружие и направился в лес, а мы с Ниной остались возле Андрея. Вскоре он почувствовал себя настолько хорошо, что смог передвигаться. Я навьючил на себя рюкзак, затем мы с Ниной взяли моего друга под руки и речным берегом повели его к озеру, где среди валунов виднелась старинная деревянная избушка в одно окно. - Постойте! - спохватился я и, быстро вернувшись к месту происшествия, разделся и нырнул в омут, где довольно быстро отыскал рюкзак Андрея. Вскоре мы добрели до избушки. Она была очень старая. Внутри там были печь, стол, стул, а на полу толстым слоем лежало сено - оно здесь хранилось для зимней подкормки лосей. На чердак вела лестница. Там тоже лежало сено. - Чур, я на чердаке ночую! - крикнула Нина. - Здесь так уютно. - О ночлеге думать еще рано, - резонно возразил я. - Прежде всего нам надо обсохнуть и поесть. Ты, Нина, иди на ту сторону избушки и раздевайся там, а мы расположимся по эту сторону. Вскоре мы с Андреем уже лежали голышом на песке, а наша одежда была расстелена рядом. Я лежал на спине и смотрел на небо. Оно было светло-голубое, даже белесоватое, как всегда в жаркие безоблачные летние дни. Я думал о том, что это легкое, невесомое небо, как бы состоящее из ничего, всегда остается самим собой, а вот на прочной вещественной Земле все меняется. - Пока ты бегал вытаскивать мой рюкзак, Нина мне рассказала, как все произошло, - прервал мои размышления Андрей. - Мне обязательно надо выучиться плавать... Я знал, что Андрей благодарен мне, но в наше время выражать благодарность было уже не принято. Ведь если А благодарит Б за то, что тот поступил как должно, то этим самым А как бы предполагает, что Б мог поступить и иначе. Из-за избушки послышался смех Нины. Потом она закричала: - Он бежит к вам, он мой платочек утащил! - Кто бежит? - крикнул я. - Никого тут нет. - Ежик! Подошел и платочек унес! Такой хитрый. Действительно, из-за угла избушки показался еж. На его иглы был наколот платочек. Я взял этот платочек, еж сердито зафыркал. Вскоре у всех у нас одежда просохла, и мы втроем принялись за еду. Рюкзак Андрея промок, но в нем, к счастью, лежали консервы, а им ничего не сделалось. Хлеб же и дорожная посуда находились в моем рюкзаке. Лесные птицы летали и прыгали возле нас, собирая крошки, которые мы им бросали. ДЕВУШКА У ОБРЫВА Утром я проснулся поздно, очень хорошо было спать на сене. Когда я открыл глаза, то увидел, что Андрей сидит у окна за столом и что-то пишет. Он почувствовал мой взгляд и обернулся ко мне. - Ничего, что я взял из твоего рюкзака тетрадь и разнял ее на листы? - спросил он. - В моем рюкзаке была бумага, да она вся промокла. - Работай, работай, - ответил я. - Только там у меня записаны кое-какие мысли по поводу "Антологии", ты не вздумай делать поверх них свои записи. - Нет, что ты! - сказал Андрей. - Я пишу на другой стороне. Я встал и подошел к нему. Весь стол был покрыт исписанными листками [эти листы ныне хранятся в музее Светочева; на их обратной стороне действительно есть записи Матвея Ковригина]. - Только цифры, формулы, знаки и значки и ни одного человеческого слова, - сказал я. - И давно ты встал? - С рассветом, - ответил Андрей. - Я спал очень крепко, но потом меня словно что-то толкнуло. Я проснулся и сел сюда. - Ты уже хорошо себя чувствуешь? - Физически - не очень. Есть еще какая-то слабость, усталость. Но голова работает хорошо. Знаешь, я, кажется, прихожу к важному решению. - Ты уже много раз приходил к разным важным решениям, а потом оказывалось, что это - ошибки. - Нет, теперь - нет. Кажется, на этот раз я поймал черта за хвост. Совсем неожиданный вывод. Я даже сам не понимаю, как я мог до этого додуматься. - По-моему, тебе надо как следует выспаться, отлежаться. А потом, на свежую голову, ты опять можешь заняться этим делом, - осторожно посоветовал я. - Ты, кажется, думаешь, что я свихнулся? - засмеялся Андрей. - Если я и свихнулся, то со знаком плюс. Ты знаешь, если взять сто электронных машин и перед заданием расшатать их схемы, то девяносто девять машин впадут в технический идиотизм, а сотая может впасть в состояние гениальности и дать какое-то парадоксальное, но верное решение... - Не буду спорить с тобой, - мягко ответил я. - А Нина все еще спит? - Нет. Она на озере. Вот она стоит. Я выглянул из окна. Нина стояла на невысоком песчаном обрыве и смотрела куда-то через озеро, вдаль. Ветер чуть шевелил ее платье. Солнце освещало ее сбоку, и она была очень хорошо видна. - Девушка у обрыва, - сказал вдруг Андрей. - Как в одном стихотворении. - Что за стихотворение? - поинтересовался я. - Просто там девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Перед ней озеро, кувшинки в воде; за ней - лес и утреннее солнце. А она стоит и смотрит вдаль. И кто-то смотрит на нее и думает: "Вот девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль. Теперь я ее буду помнить всегда. Она уйдет в лес, а мне все будет казаться, что она стоит у обрыва. И когда я состарюсь, я приду к этому берегу и увижу: девушка стоит у обрыва и смотрит вдаль..." - Не понимаю, чего хорошего нашел ты в этом стихотворении? Не люблю этих сантиментов... В Двадцатом веке и то лучше писали. Андрей что-то пробормотал в ответ и уткнулся в свои записи, а я пошел на озеро. У самого берега росли в воде водяные лилии и купавы. Я прошел по шатким деревянным мосткам к открытой воде и долго умывался. Затем я пошел к Нине. Она все еще стояла на невысоком песчаном обрыве и бесцельно смотрела куда-то через озеро. - Нина, ты хорошо спала? - спросил я. - Очень хорошо. Вначале мне мешали летучие мыши. Они все влетали в окошечко и вылетали. Но они совсем бесшумные. Сейчас они там спят вниз головой - такие забавные. А ведь когда-то Люди боялись их. - Нина, а ты не забыла об "Антологии"? - напомнил я. - Нам надо возвращаться в город. - Нет, я останусь здесь на четыре дня, - спокойно ответила она. - Андрею нужно четыре дня покоя. Я буду готовить ему еду. - Ну, не так уж он слаб, чтобы ему нужно было готовить еду, - возразил я. - Больной Человек не встанет с рассветом и не сядет за стол, чтобы выводить какие-то бесконечные формулы. Если Человек болен, он лежит и не рыпается. - Что-что? - переспросила Нина. - Лежит и что?.. - Не рыпается, - повторил я. - Это такое идиоматическое выражение Двадцатого века. - Но я все-таки останусь, - сказала Нина. - Что ж, поступай так, как считаешь нужным, - ответил я. - Как-никак, мы живем в Двадцать Втором веке и знаем, что разубеждать решившегося - недостойное дело. Если зрячий идет к пропасти - останавливающий его подобен слепцу. - Ах, не читай мне школьных прописей, - досадливо ответила Нина. - И к пропасти я пока что не иду. - Она спрыгнула с невысокого обрыва на береговой песок и, сбросив туфли, вошла в воду и стала рвать кувшинки. - На тебе! - крикнула она, бросая мне цветок. - И не делай строгого лица. Я вернулся в избушку. Андрей все корпел над своими формулами. - Вот смотри, - сказал он, когда я подошел к нему. - Вот она. Он показал мне одну из страниц, всю исписанную и исчирканную. Внизу, обведенная жирной чертой, видна была какая-то формула, очень длинная. - Ну и что? - спросил я. - Я нашел то, что искал. Теперь надо только проверять, проверять и проверять себя. - Ладно, проверяй себя, а мне нужно возвращаться в город. Нина останется тут. - Нина приносит мне счастье, - задумчиво сказал Андрей. - Никогда я не верил в такие вещи, но она приносит мне счастье. Вскоре я отправился в город. Дойдя пешком до границы заповедника, я вызвал легколет и вскоре был в Ленинграде. САПИЕНС СКАЗАЛ "ДА" Вернувшись в Ленинград, я так погрузился в работу над "Антологией Забытых Поэтов XX века", что на время позабыл все и вся. Правда, мне не хватало Нины - ее помощь была бы весьма ощутимой, но тем не менее работа моя двигалась. Целые дни я проводил в трудах и лишь изредка покидал свой рабочий стол, чтобы подышать свежим воздухом. Однажды я поехал на Острова. Я шел по аллее и вышел на площадку, где стоят памятники Победителям рака Иванову и Смиту, Экипажу "Марс-1" и Антону Степанову - одному из крупнейших Поэтов XXI века. Здесь же возвышается памятник Нилсу Индестрому, автору Закона Недоступности. Вы все знаете этот памятник: на черном цоколе стоит гигант из черного металла; простертая его рука как бы застыла в повелительном жесте, пригвождающем все земное к Земле, вернее - к Солнечной Системе. В те годы на цоколе памятника виднелась бронзовая доска со словами Индестрома: "Путь к Дальним Мирам закрыт навсегда. Тело слабее крыльев". Под этими словами была начертана формула Недоступности - итог жизни Нилса Индестрома. Формулу эту мы все знали со школьной скамьи. Она доказывала, что, если даже человек создаст энергию, достаточную для проникновения за пределы Солнечной Системы, ему никогда не создать такого материала, который не деформировался бы во время полета. Мне никогда не нравился этот памятник. Мне вообще казалось странным, что люди поставили его Ученому, который доказал нечто отрицательное. Я присел на скамью и поделился своими мыслями с Человеком, сидящим рядом. Судя по значку на отвороте куртки, это был Студент технического направления. Он не согласился со мной и сказал, что своим отрицательным законом Ниле Индестром спас много жизней. Далее он добавил, что памятник этот должен стоять вечно, если даже Закон Недоступности будет опровергнут. - Закон потому и закон, что он неопровержим, - возразил я. - Сейчас он неопровержим, но под него уже подкапываются, - сказал Студент. - Вся специальная техническая пресса пестрит статьями о том, что мы накануне технической революции. Человечеству нужен единый сверхпрочный универсальный материал. Человечеству тесна его металло-каменно-деревянно - пластмассово-керамическая рубашка. Она трещит по швам. - Не знаю, меня эта рубашка вполне удовлетворяет, - возразил я. - Да и где в наш век найдется такой Человек, который сможет создать материал, о котором вы говорите? - В этой области работает много ученых, - ответил Студент. - В частности - Андрей Светочев и его группа. Правда, они идут очень трудным путем, но Светочев утверждает... - Разве у него есть какие-нибудь реальные достижения? - перебил я своего собеседника. - В обычном понимании - нет. Но если... - Если бы да кабы, да во рту росли грибы, - ответил я старинной пословицей, после чего мой собеседник замолчал, ибо ему, как в старину говорилось, крыть было нечем. Я ведь тогда еще не знал, что формула Светочева в скором времени обратится в техническую реальность. На следующий день, когда я работал над своей "Антологией", ко мне явилась Нина. Я сразу же заметил, что у нее какой-то праздничный вид и что она очень похорошела за эти дни. - Тебе пошел на пользу воздух заповедника, - сказал я, и она почему-то смутилась. - Я пробыла там вместо четырех дней целую декаду, потому что Андрей был так занят... - каким-то извиняющимся тоном произнесла она. - Я готовила ему еду. Если его не накормить, он сам не догадается поесть. Но он очень продвинулся в своей работе. Он проверил свою формулу, и она... - А еды вам хватило? - спросил я. - Ведь в заповедник нельзя вызывать транспорт. - Я два раза ходила к Смотрителю. Это такой славный Человек. А его жена вернулась из Австралии, и... - Нина, меня интересует не Австралия, а "Антология", - мягко сказал я. - И хоть твоя помощь сводится только к чисто технической работе, но все же твое участие весьма желательно. Но договаривай об Андрее. Итак, он проверил свою формулу, и она, как и все у него, оказалась ошибочной? Ведь так? - Пока что ничего не известно. Он сдал материалы в Академию, а там их отдали на проверку САПИЕНСу [САПИЕНС (Специализированный Агрегат, Проверяющий Исследователю Его Научные Сведения) - старинный агрегат XXI века]. Но расчеты, представленные Андреем, настолько сложны и парадоксальны, что САПИЕНС бьется над ними уже сутки и не может ни опровергнуть их, ни подтвердить их правильность. А ведь обычно САПИЕНС уже через несколько минут решает, прав или не прав Исследователь. - Я хоть не электронный САПИЕНС, а простой гомо сапиенс, но и я могу предвидеть результат, - пошутил я. - Опять будет неудача. Нина промолчала, сделав вид, что погружена в чтение материала для "Антологии". - Мне не очень нравится твой подбор авторов, - сказала вдруг она. - Ты обедняешь Двадцатый век. Он был сложнее, чем ты думаешь. Так мне кажется. - Меня удивляет твое замечание! - сказал я. - Не забудь, что "Антологию" составляю я, а ты только моя Техническая Помощница. Этот выпад Нины против моей работы так расстроил меня, что в тот вечер я долго не мог уснуть. Уснул я только в два часа ночи, а в три часа был разбужен мыслесигналом Андрея. - Что случилось? - спросил я. - Нужна помощь? Сейчас выхожу. - Помощи не нужно, - гласила мыслеграмма Андрея. - Поздравь меня. Три минуты тому назад САПИЕНС подтвердил правильность моей формулы. - Поздравляю, рад за тебя, - ответил я. - Все? - Все. Мыслепередача окончена. Я был очень рад, что Андрею наконец-то повезло. Правда, меня несколько удивило, что он не сообщил мне это известие каким-либо другим способом. Ведь в наше время к мыслеграмме прибегали только в случае крайней необходимости. Только много позднее я понял, какие огромные перемены в наш мир внесло открытие Андрея. На следующее утро, когда я работал над своей "Антологией", ко мне опять пришла Нина. Прямо с порога она мне сообщила новости: - Ты не представляешь, что у Андрея в Академии творится! Туда спешно прилетел Глава Всемирной Академии Наук, прибыла целая делегация от Института Космонавтики! Андрею и андреевцам выделяют специальный институт, лаборатории, им дают право набирать любое количество помощников. Андрей... - Ты уже успела побывать у него? - спросил я. - Да, - ответила она. - А что? - Так, ничего. Я спросил просто так. - Можно подумать, что ты не рад успеху своего друга! - сказала Нина. - Я очень рад его успеху, - ответил я. - Но меня несколько беспокоит эта обстановка сенсации, которая создается вокруг Андрея. Можно подумать, что мы вернулись в Двадцатый век. - В нашем веке тоже возможны великие открытия, - возразила Нина. Я не стал с ней спорить, зная, что это бесполезно. Вместо этого я напомнил ей, что начинаются каникулы, и предложил отправиться вместе на Гавайские острова. - Нет, это лето я хочу провести в Ленинграде, - ответила Нина. - Что ж, вольному воля, спасенному рай, - отпарировал я старинной поговоркой. - Сейчас я пойду в Бюро Отпускных Маршрутов. - Иди, - сказала Нина. - И не сердись на меня. - Она положила ладони мне на плечи и поцеловала меня в лоб. - Желаю тебе счастья. СОБЫТИЯ РАЗВИВАЮТСЯ В раздумье шел я по людному проспекту. Мне было грустно. Прав был старый Чепьювин - он сразу понял, что Нина меня не любит и никогда не полюбит. В чем-то тут была и моя ошибка, но в чем - я не знал. И вот я шагал по светлой улице, среди веселых и счастливых Людей, а сам был невесел и не слишком-то счастлив. В дальние края лететь мне уже не хотелось, и я решил провести свои каникулы в работе и только переменить на время свое местопребывание. Зная, что в Новосибирске есть большая библиотека, где много старинных книг, я решил отправиться на лето туда. А по пути я заеду в Москву, там мне нужно навести кое-какие библиографические справки в Центральной библиотеке имени Ленина. Придя к этому решению, я вернулся домой, взял портфель и поехал на подземный вокзал, чтобы сесть в пневмоснаряд. В то время этот вид скоростного транспорта был в новинку, и я часто пользовался им. - Есть свободные места? - спросил я у Дежурного. - Есть одно, - ответил тот. - Отправка через четыре минуты. Садитесь в коллективный скафандр. Он открыл герметическую дверь, и я вошел в длинный круглый баллон из очень толстой самосветящейся резины. Внутри были сиденья из того же материала, на них уже сидели пассажиры, я был последним, пятидесятым. - Скафандр-амортизатор подземно-баллистического вагона-снаряда пассажирами укомплектован полностью! - сказал Сопровождающий в микрофон. - Двери загерметизированы, ждем отправки. Заряжайте! Наш скафандр начал слегка покачиваться. Это означало, что его вставляют в полый металлический снаряд. Потом покачивание усилилось - это заливали амортизационной жидкостью пространство между наружными стенками скафандра и внутренними стенками металлического снаряда. Скафандр как бы плавал внутри снаряда. - Все готово! - послышался голос из репродуктора. - Стреляйте нами! - скомандовал в микрофон Сопровождающий. Я, как обычно, почувствовал легкий толчок, затем у меня захватило дыхание от нарастающей скорости, Чувство было такое, будто я нахожусь в сверхскоростном лифте, который движется не вертикально, а по горизонтали. Затем в тело вошла приятная легкость, а вскоре я уже плавал в воздухе, держась за поручень, как и остальные пассажиры. Баллистический подземный вагон-снаряд летел по идеально гладкой трубе-тоннелю. Вскоре скорость замедлилась, состояние невесомости прекратилось. Затем вагон-снаряд остановился, двери открылись, и я поднялся лифтом на улицу Москвы и направился в библиотеку. Там я просидел до вечера, делая нужные мне выписки. Я сидел в тихом зале и работал, а в памяти моей нет-нет да и всплывал недавний разговор с Ниной. Но я отгонял грустные мысли и с новым упорством принимался за работу, зная, что труд мой нужен Человечеству. Когда я вышел из библиотеки, уже стемнело, и от самосветящихся мостовых исходил ровный, спокойный свет. Пора думать о ночлеге. К счастью, в мое время это уже не было трудной проблемой для всех, приезжающих в знакомые и незнакомые места. Гостиницы еще существовали, но пользовались ими главным образом в курортных городах, в остальных же крупных и мелких населенных пунктах они уже были непопулярны. Любой Человек мог войти в любой дом, и всюду ему были рады и встречали как друга. Спрашивать гостя, откуда он, кто он и зачем приехал в этот город, считалось невежливым. Гость, если хотел, рассказывал о себе, а если не хотел - не рассказывал. Мне понравился один небольшой дом на берегу Москвы-реки, и я вошел в его подъезд и поднялся лифтом на двадцатый этаж - я люблю верхние этажи, в них светлее. На лестничную площадку выходили двери четырех квартир, и я на минуту задумался - в какую именно войти. Я любил эти мгновения, когда не знаешь, какие именно Люди тебя встретят, кто они по специальности, но знаешь: кто бы тебя ни встретил - ты будешь желанным гостем. В старину такая ситуация называлась беспроигрышной лотереей. Впрочем, одна из четырех дверей отпадала: на ней висел знак одиночества. Я открыл дверь противоположной квартиры и прошел по коридору в комнату, откуда слышались голоса. Войдя в эту комнату, я увидел, что группа Людей сидит перед объемным телевизором. - Здравствуйте! - сказал я. - Хочу быть вашим гостем. - Мы вам рады! - откликнулось несколько голосов. От сидящих отделилась молодая женщина и подошла ко мне. - Я сегодня за хозяйку, - сказала она. - Идемте, я вам покажу свободную комнату и квартиру вообще. И потом вы, наверное, проголодались? - А завтра мы вас поводим по Москве, - сказал кто-то из сидящих. - Нет, по Москве меня водить не надо. Я ее хорошо знаю, я ведь ленинградец, - ответил я и затем поведал о себе. Присутствующие тоже сообщили мне свои имена и профессии. В мое время люди уже не торчали часами перед телевизорами, смотря все подряд, как это делали многие Люди Двадцатого века, судя по старинным книгам и журналам. Поэтому меня удивило, что вся квартира смотрит какой-то довольно посредственный фильм, - увы, их хватает и в наше время. Я спросил у присутствующих, чем объясняется их странный интерес к этому фильму. - Как, разве вы не знаете? - удивились все. - Ведь вам-то в первую очередь надо знать новость - вы же только что из Ленинграда. Мы ждем чрезвычайного сообщения. - Это касается научной группы, в которой работает Андрей Светочев. Сделано какое-то важное открытие, - пояснили мне. На экране телевизора тем временем ничего особенного не происходило. Шел обычный фильм, который можно смотреть, но можно и не смотреть. Какой-то молодой человек и девушка то ссорились, то мирились, то собирались вместе лететь на Марс, то раздумывали. - А что случилось у ваших соседей? - спросил я присутствующих. - Почему у них на двери висит знак одиночества? - У них большое несчастье. В их квартире жил молодой инженер-строитель. Месяц назад он полетел в командировку на Венеру и там погиб. Обрушилось какое-то сооружение. Вы же знаете, наши земные материалы плохо переносят инопланетные условия. Внезапно фильм прервался, и на экране телевизора возник Старший Диктор, окруженный переводящими машинами. Диктор был взволнован. - Внимание! Внимание! - сказал он. - Слушайте чрезвычайное сообщение. Работают все земные и внеземные передающие системы. Всемирный Ученый Совет обсудил теоретические выкладки, представленные научной группой Андрея Светочева, а также проверил правильность формулы Светочева. Возможность создания принципиально нового единого универсального материала признана правильной и технически осуществимой. Предоставляю слово Андрею Светочеву. На экране появился Андрей. Вид у него был скорее встревоженный, чем радостный. Глухим, невыразительным голосом начал излагать он сущность своего открытия. Он часто запинался, не находил нужных слов, некоторые повторял без всякой надобности - вообще, культура речи у него хромала. Я вспомнил, что в школе отметки по устному разделу русского языка были всегда ниже моих. Но сейчас он говорил совсем плохо - на тройку, если даже не на двойку. Только когда он подходил к стоящей поодаль световой доске и начинал чертить какие-то формулы и таблицы, голос его звучал увереннее, выразительнее. (Сейчас эту речь Андрея знает наизусть каждый школьник, но знает ее в подчищенном виде, без всяких пауз, запинок и повторений. На меня же тогда, признаться, она не произвела сильного впечатления.) Андрей употреблял слишком много научных и технических терминов, понять которые я не мог. Сущность же его открытия, как вы все знаете, сводилась к тому, что он теоретически доказал возможность создания единого универсального материала из единого исходного сырья - воды. Но вот Андрей умолк, экран погас, и в комнате на миг воцарилось молчание. Затем все мои новые знакомые, не сговариваясь, встали в знак высшего уважения. Пришлось встать и мне, хоть в глубине души я счел излишним такое преувеличенное выражение чувств. - Начинается новая техническая эра, - тихо сказал кто-то. Мы вышли на балкон. С высоты двадцатого этажа видны были уходящие за горизонт огни Москвы. Справа от нас виднелись башни Кремля, озаренные особыми прожекторами солнечного свечения. Казалось - над Кремлем вечное солнце, вечный полдень. Когда я проснулся на следующий день в отведенной мне комнате, то сразу почувствовал, что уже девять часов одиннадцать минут. Квартира была пуста, все ее жители ушли на работу. Я умылся, съел приготовленный мне завтрак и посмотрел утреннюю газету, которая почти целиком была посвящена Андрею и его открытию. Затем я вышел на балкон. Внизу, на набережной Москвы-реки, тек людской поток, и все в одном направлении - к Красной площади. Этот поток не вмещался на тротуаре, он захлестывал мостовую, и из-за этого не могли двигаться элмобили и элтобусы. "Странно, - подумал я. - Сегодня не Первое мая, и не Седьмое ноября, и не День космонавтики. Неужели вся эта суматоха из-за Андрея?" Я включил телевизор. Показывали Ленинград. "Стихийный митинг на Дворцовой площади", - сказал Диктор, и я увидел на площади множество людей. У всех были счастливые лица, будто невесть какое чудо случилось. Группы Студентов несли довольно аляповатые, наспех сделанные плакаты. "Давно пора!", "Даешь единый универсальный!", "Химики рады, физики - тоже!" "Ура - Андрею!" - вот что было написано на этих плакатах. Толпа вела себя совершенно недисциплинированно - она громко пела, гудела, шумела на все лады. Я выключил Ленинград и включил Иркутск, но и там было то же самое. На площади толпился народ, пестрели самодельные плакаты. На одном было написано: "Металлы, камень, дерево, стекло" - все эти слова были жирно зачеркнуты, а поверх начертано: "Единый универсальный". Затем я включил Лондон, Париж, Берлин - там происходило то же самое, только надписи на плакатах были на других языках. "Эта всемирная суматоха не должна мешать моей работе, - подумал я. - Каждый должен делать свое дело". Вскоре я вышел из квартиры и через двадцать минут был на воздушном вокзале. САМОДЕЛЬНЫЙ АТИЛЛА В те времена до Новосибирска можно было лететь экстролетом, скоростным ракетопланом, рейсовым дирижаблем и дирижаблем-санаторием. Так как спешить мне было незачем, то я выбрал дирижабль-санаторий и вскоре был на его борту. Дежурный Врач провел меня в двухместную каюту и показал мою постель. Затем он приложил к моему лбу ЭСКУЛАППП, который показал всего три болевых единицы по восходящей. - Ну, вы, товарищ, два МИДЖа проживете, - улыбнулся Врач. - Но у вас легкое переутомление, поэтому я назначу вам кое-какие процедуры. Есть ли у вас какие особые пожелания? - Если можно, то пусть моим однокаютником будет Человек гуманитарного направления, - попросил я. - Голова уже гудит от всех этих технических разговоров. Врач ушел, а в каюту вскоре вошел Человек средних лет. При нем был довольно большой чемодан, что меня несколько удивило: как правило, Люди давно уже путешествовали без ручной клади. Мой спутник сообщил мне, что зовут его Валентин Екатеринович Красотухин и что у него две специальности: он Ихтиолог и Писатель. Признаться, имя это мне ничего не говорило, хоть я знал не только литературу XX века, но и современную. Назвав себя и свою профессию, я поинтересовался, какие произведения созданы моим однокаютником. - Видите ли, - ответил Валентин Екатеринович. - Ихтиолог я по образованию и по роду работы. А Писатель я по внутреннему призванию. Правда, я смотрю истине в лицо и сознаю, что таланта у меня нет, но я сконструировал кибернетическую машину и с ее помощью надеюсь со временем создать поэзо-прозо-драматическую эпопею, которая прославит меня и... - Но послушайте, - перебил я своего нового знакомого, - всем известно, ведь уже в конце Двадцатого века было доказано, что никакая, даже самая совершенная, машина не может заменить творческий процесс. Это так же ясно, как то, что невозможно создать вечный двигатель. - Но я сам сконструировал свой творческий агрегат, - возразил Красотухин. - Я верю, что мой АТИЛЛА не подведет меня) Вот полюбуйтесь на него! С этими словами Писатель-Ихтиолог раскрыл чемодан и извлек из него довольно большой прибор со множеством кнопок и клавиш и поставил его на стол каюты. - Вот он, мой АТИЛЛА! Мне стало немного грустно: и здесь я не избег техники. Но мне не хотелось огорчать своего спутника. - Почему именно АТИЛЛА? - проявил я интерес. - АТИЛЛА - это Автоматически Творящий Импульсный Логический Литературный Агрегат, - пояснил Красотухин. - Правда, он еще не вполне вошел в творческую силу, он еще учится. Ежедневно я читаю ему художественные произведения классиков и современных авторов, учу его грамматике, читаю ему словари. Кроме того, я беру его на лекции по ихтиологии, которые он внимательно слушает. Еще я читаю ему главы из Курса Поэтики, из Истории Искусств. Года через три он будет знать все и сможет работать с полной творческой отдачей. Но уже и сейчас мы с ним творим на уровне начинающего среднего Литератора. - А вы не можете продемонстрировать АТИЛЛу в действии? - спросил я. - С удовольствием! - воскликнул Красотухин. - Дайте творческую программу. - Ну пусть он сочинит что-нибудь для детей, что-нибудь там про кошечку, например, - предложил я, выбирая тему полегче. Красотухин нажал на АТИЛЛе кнопку с надписью "Внимание". Вспыхнул зеленый глазок, агрегат глухо заурчал. Тогда Красотухин нажал клавишу с надписью "стихи д/детей". Прибор заурчал громче. Из него выдвинулся черный рупор. - АТИЛЛушка, творческое задание прими. Про кота что-нибудь сочини, - просительно произнес Писатель-Ихтиолог в рупор. - Творзадание принято! - глухо произнес голос из прибора, и сразу же вспыхнуло табло с надписью "творческая отдача". Затем из продолговатого узкого отверстия вылез лист бумаги. На нем было напечатано: КОТ И МАЛЮТКИ Здравствуй, здравствуй, кот Василий, Как идут у вас дела? Дети козлика спросили... Зарыдала камбала. И малюткам кот ответил, Потрясая бородой: - Отправляйтесь в школу, дети!.. Окунь плачет под водой. Сотворил АТИЛЛА - Не так уж плохо, - утешающе сказал я. - В некоторых детских журналах XX века я читал нечто подобное. Только тут нужна правка. Ваш АТИЛЛА путает кота с козлом. И потом, откуда-то, ни к селу ни к городу, камбала с окунем появились. - У АТИЛЛы еще смещены некоторые понятия, - несколько смущенно ответил Писатель-Ихтиолог. - А рыдающая камбала - это, очевидно, творческая неувязка. Но в строке "окунь плачет под водой" есть нечто высокотрагедийное, здесь чувствуется некая натурфилософская концепция. Впрочем, стихи АТИЛЛе даются труднее, чем проза. Сейчас вы в этом убедитесь. И Красотухин заказал АТИЛЛе сотворить сказку с лирической концовкой. В сказке должны упоминаться человек, лес и звери. Вскоре агрегат дал нам возможность ознакомиться со своим произведением. ЛЕС, ПОЛНЫЙ ЧУДЕС Лес шумел угрюмо (мрачно? огорченно?). Лесные звери имелись в лесу том повселесно. Тем временем человек и человечица (человейка? человечка?) шли по речью (речейку?) к речке. В лесу встретились им лес и лесица, волк и волчица, лось и лосица, медведь и медведица (медвежка?). "Съем-ка я вас, человеки!" - произнес медведь. "Не питайся нами, Михаил (Виктор? Григорий?), мы хотим живать-поживать!" - "Хорошо, - ответил медведь, - я вами столоваться не буду..." Радостно, дружно, синхронно запели гимн восходящему светилу (луне? солнцу?), сидящие на ветвях снегири, фазаны, сазаны, миноги, снетки и караси. Лес шумел весело (удовлетворенно? упитанно?). Сотворил АТИЛЛА - Сказка несколько примитивна, - сказал я. - И потом, опять тут всякие рыбы. - Да, мой АТИЛЛА любит упоминать рыб, - огорченно признался Красотухин. - Боюсь, что я несколько перегрузил его ихтиологическими знаниями. Но не хотите ли дать АТИЛЛе творческое задание в области драматургии? - Смотрите, какой прекрасный вид под нами, - сказал я Красотухину, чтобы отвлечь его от АТИЛЛы. - И видимость тоже прекрасная. Наш дирижабль-санаторий давно уже отчалил и теперь плыл в воздухе на высоте восьмисот метров. Из большого иллюминатора в стене каюты можно было наблюдать, как не спеша движется под нами какой-то небольшой город-сад. Его прямые улицы с домами, крытыми голубой пластмассой, казались каналами, прорытыми среди зелени. И только черные шары на тонких мачтах - усилители мыслепередач - говорили о том, что это все-таки город, где живет несколько тысяч Людей. Потом снова внизу потянулись поля, среди которых кое-где возвышались башни дистанционного управления электротракторами. Вскоре нас позвали на купанье. Плавательный бассейн был накрыт огромным прозрачным пластмассовым колпаком; чуть выше, почти задевая его, проплывали порой редкие летние облака. Дно бассейна тоже было из прозрачной, чуть голубоватой пластмассы. Купаясь, мы видели под собой луга, леса, реки, дороги с пробегающими по ним элтобусами. Казалось, мы плавали не в бассейне, не в воде, а в самом небе, в бескрайнем, подернутом голубоватой дымкой пространстве. Мы словно парили в нем, как птицы, вольно и легко, и эта легкость подчеркивалась тишиной, ибо дирижабль летел беззвучно, как во сне. К одному борту бассейна была пристроена вышка для прыжков в воду, и каждый раз, ныряя с нее в бассейн, я испытывал жутковатое ощущение, будто я лечу в пропасть, в бездну, на дне которой растут деревья, зеленеют поля, тянутся нити дорог. И вдруг меня упруго подхватывала вода, не давая падать дальше. Вечером, после ужина, я разговорился с Ихтиологом-Писателем. Это был совсем неглупый Человек. Пока не заходила речь об АТИЛЛе, он рассуждал вполне здраво и логично. Так, например, он рассказывал мне о своем проекте использования старинных военных кораблей - тех, которые еще не пошли на переплавку, - под живорыбные садки. Все эти древние линкоры, авианосцы, без пользы стоящие в портах, вполне подойдут для этой цели. Нужны только некоторые переделки, весьма незначительные. Когда я, в свою очередь, завел речь об "Антологии Забытых Поэтов XX века", Писатель-Ихтиолог согласился со мной, что дело это очень важное и нужное, и сделал несколько полезных замечаний, свидетельствующих о его начитанности и живости ума. Узнав же, что я работаю над пополнением СОСУДа, мой новый знакомый горячо одобрил это начинание и присовокупил, что я делаю для потомства дело нужное и важное, так как Людей, употребляющих ругательства, на Земле почти не осталось, и этот вид фольклорного творчества надо закрепить письменно для потомства. Но затем мой собеседник снова сел на своего конька, завел речь об АТИЛЛе и попросил меня научить АТИЛЛу ругательствам. - Для меня это не составит большого труда, - ответил я. - Но целесообразно ли это? - Для будущей прозо-драмо-лирической эпопеи, которую я создам в соавторстве с АТИЛЛой, потребуются и бранные выражения. Ведь эпопея будет охватывать все века, а, как вам известно, в минувшие столетия брань употреблялась весьма нередко. И потом, как вы сами убедились, я несколько перегрузил АТИЛЛу ихтиологическими знаниями, и поэтому некоторое количество ругательств как бы уравновесит его слов