техника, специфик-техника. - Вы понимаете, о чем говорит господин полковник? - обратился ко мне Гюберт, не совсем, видимо, уверенный в том, что все сказанное Габишем дошло до меня. Я не успел ответить. За меня ответил Габиш. Дернув головой, он резко бросил, повысив немного голос: - Он все прекрасно понимайт! Он человек грамотный... Гюберт недовольно поморщился, но ничего не сказал. Наступившее молчание нарушил Габиш. Он спросил меня: - Что ви будет делайт, когда ми вас не отпускать долго от себя? Я неопределенно пожал плечами и попросил пояснить, что надо понимать под словом "долго". Габиш пояснил: "долго" - это два, а возможно, и три месяца, то есть минимальный срок, необходимый для обучения меня радио, фото, шифру и другой технике. - Ну что ж, - ответил я, - придется выдумать для московского начальства более сложный вариант моих приключений... Тогда Габиш спросил Гюберта по-немецки, поставил ли он меня в известность о предстоящей поездке к Доктору. Я, конечно, все понял отлично. Речь, по-видимому, шла о том самом докторе Шляпникове, за которым накануне войны безуспешно охотился полковник Решетов. Гюберт ответил Габишу, что без него не решился беседовать со мной на эту тему. Тогда Габиш обратился ко мне и сообщил, что в самое ближайшее время, а точнее - завтра утром надо выехать в один из прикарпатских городов и встретиться там с Доктором. - Доктор хорошо знайт Советский Россия, - заметил Габиш, - он гросс-мастер. С ним ви будете договориться основательно. О чем договориться, Габиш не сказал, а я, конечно, не просил пояснений. Я знал, что чрезмерная любознательность в такой обстановке может испортить дело. При встрече с Доктором так или иначе все выяснится. Для того чтобы показать, что я чувствую себя вполне уверенно и спокойно, я задал все же вопрос: - Я должен буду остаться у Доктора или возвратиться сюда? - Сюда, обязательно сюда!.. - ответил Габиш и сказал Гюберту по-русски: - С поездкой к Доктор не затягивайт. Чем скоро, тем лючше. Обязательно завтра. Гюберт наклоном головы дал понять, что принял сказанное как приказ. - А мне ви подробно написайт рапорт вся ваша работ, - предложил мне Габиш. - О встрече с Доктором? - Найн, - тряхнул головой Габиш. - Ваша работ Советский Россия. Я посмотрел на Гюберта и объяснил Габишу, что подробный доклад о себе и лицах, мне известных, я уже написал и вручил гауптману Гюберту. Я не мог допустить, что Габиш не ознакомлен с моим докладом и не знает о его существовании. - Неважн! - барственно бросил Габиш. - Рапорт сделайт мое имя. - Хорошо! - сказал я и тут же сообразил, что, располагая двумя моими письменными документами по одному и тому же вопросу, Габищ и Гюберт получат возможность лишний раз проверить меня. - Вы можете быть свободны, - произнес Габиш, тяжело встал и заложил руки за спину. Не удостоенный "чести" пожать руку шефу, я поклонился и покинул комнату. До двух часов ночи я сидел за столом и писал второй доклад. Я передал его Гюберту, так как Габиш уже покинул Опытную станцию. Рано утром следующего дня меня подняли с постели: вызывал Гюберт. Я быстро оделся и прошел к нему. Гюберт сказал, что меня ждет машина: пора ехать на вокзал. Он вручил мне приличную сумму немецкими оккупационными марками, документы на беспрепятственный проезд к месту нахождения Доктора, небольшой сверток для передачи Доктору и условный телеграфный адрес на случай какого-либо непредвиденного случая в пути. - В машине вас ждет обер-лейтенант Шнабель, - пояснил Гюберт. - Он вас усадит в поезд. Вам дают недельный паек, но я думаю, что дорога займет не более четырех суток. Гюберт назвал мне город, место, где должна произойти встреча с Доктором, описал внешность Доктора, сообщил условный пароль, но не назвал ни фамилии, ни имени Доктора. Получив исчерпывающий инструктаж, я понял, что таинственный Доктор - "гросс-мастер" по русским делам - находится сейчас на лечении в курортном городке и что полковник Габиш не склонен вызывать его сюда для встречи со мной. Понял я и другое: о моем визите Доктор, очевидно, будет извещен по телефону или по радио. - Вы там долго не задерживайтесь, - сказал мне вместо прощального напутствия Гюберт. - Если это будет зависеть от меня... - Я помялся и спросил, смущенно ухмыляясь: - А как с деньгами? Брызгалов говорил... - Все в свое время! - сказал Гюберт и проводил меня до дверей. Час спустя я сидел в накуренном офицерском вагоне. Поезд шел на юго-запад. 10. В ПРИКАРПАТЬЕ Я сидел на жестком диване и глядел в окно на оголенные поля, испытывая непередаваемо странное чувство: ехать по родной земле как по чужой, как иностранец, в окружении врагов! Это царапающее, угнетающее чувство не покидало меня. Гауптман Гюберт был прав - дорога уложилась в четверо суток с небольшим. Маленький, с писклявым голосом паровозик резво тащил небольшой состав к конечной точке моего путешествия. Устал я изрядно. Путь по сложному маршруту с пересадками в Киеве, Житомире, Виннице и Львове, с толчеей на вокзалах, с неизбежными и частыми проверками документов измотал меня основательно. Захотелось подкрепиться немного. С утра у меня во рту не было ни крошки. Я открыл небольшой чемоданчик, в который Шнабель уложил продукты, открыл банку голландских мясных консервов и съел их мгновенно. Потом взял в руки сверток для Доктора, врученный Гюбертом. Прикинул на руке: в нем было не больше двухсот граммов. Всю дорогу мне очень хотелось раскрыть его. И сделать-то это было совсем несложно. В свертке было что-то твердое, видимо какая-то картонная коробочка. Сверток был обернут целлофановой бумагой и перевязан крест-накрест шнурком. С одной стороны просвечивало что-то розовое, вероятно конверт, а с другой - черное. Развязать шнурок и точно так же завязать его - не составило бы никакого труда. Уже несколько раз: и в вагоне, и на вокзалах в ожидании поезда - я подолгу держал в руке этот сверток и почти готов был удовлетворить свое любопытство, но не решался. Не решился и в этот последний раз. Конечно, мне надо собрать побольше сведений о враге, выведать как можно больше тайн. Но вряд ли новому человеку, еще не проверенному в деле агенту, доверят пакет, содержащий что-либо важное. Кроме того, профессиональная выучка и логика подсказывали, что сейчас главное для моего дела - это заслужить полное доверие оккупантов. В этом смысл моего пребывания здесь. Было бы глупо воображать, что они больше не проверяют меня. Не исключено, что этот сверток вообще ничего не содержит и служит только для проверки моей надежности. К какому нелепому провалу привела бы моя легкомысленная невыдержанность! Нет, сверток надо оставить в покое. Путешествие окончилось. Поезд уткнулся в тупик возле крохотного, аккуратного вокзальчика. Здесь кончалась железнодорожная ветка. Пассажиры, схватив свои пожитки, ринулись к выходу. Я почти последним вышел на перрон и, обойдя здание вокзала, оказался на небольшой площади, вымощенной брусчаткой. Здесь было намного теплее, чем там, откуда я приехал. Вдали четко рисовались Карпаты, покрытые у подножия бурыми пятнами лесов. Над горами нависали многоэтажные белые хребты облаков. С чемоданом в руке и плащом, перекинутым через плечо, я зашагал по узенькой мощеной улице. Она спускалась вниз и у здания телеграфа упиралась в другую улицу. Все точно соответствовало плану, данному мне Гюбертом. Я повернул налево. Потянулись жилые дома вперемежку с санаториями. Я шел по незнакомому городу, не желая прибегать к расспросам. Уже который раз приходилось проверять свою способность ориентироваться в незнакомом месте. Городок был невелик. Но люди в штатском выглядели здесь белыми воронами: повсюду на улицах, в, скверах, на балконах и открытых верандах расхаживали или сидели солдаты и офицеры гитлеровской армии. Тут были представлены все чины и все рода войск. По случаю воскресенья и хорошей погоды никому не хотелось, очевидно, сидеть в четырех стенах. Улочка, по-прежнему идущая под уклон, привела меня к городскому парку. Когда я вступил на центральную аллею, из музыкальной раковины ударили звуки марша. Играл духовой оркестр. Под навесом у ресторана офицеры стучали биллиардными шарами. Я осмотрелся. Гюберт, очевидно, не раз бывал здесь и обрисовал мне маршрут четко и ясно. Покинув центральную аллею, я свернул на более узкую, обсаженную старыми, раскидистыми липами, ведущую в глубь парка. Глядя по сторонам, я не заметил, как аллея сошлась с обычной дорогой и парк перешел в лес. Под березами и кленами лежали опавшие, позолоченные осенью листья. Справа осталась деревянная будка, укрывавшая целебный источник. Далее, возле дороги, на небольшом мраморном пьедестале высилась статуя женщины немного меньше человеческого роста. Она была в тунике и глядела слепыми глазами куда-то в пространство. Все это были ориентиры, названные Гюбертом. Я шел правильно. Сырая, прорезанная глубокими колеями, вся в рытвинах, лесная дорога взяла круто в гору, и я оказался на площадке, сдавленной со всех сторон деревьями. На ней, окруженный металлической изгородью, стоял памятник Адаму Мицкевичу. Я был у цели. В моем распоряжении оставалось еще двадцать минут. А если бы я опоздал сегодня, встреча должна была состояться в это же время завтра. Я никогда не считал себя склонным к особой чувствительности, но памятники людям, покинувшим наш мир и оставшимся жить в наших сердцах, всегда вызывали во мне какое-то волнение и неопределенную грусть. Так было и сейчас. Я сел на неотесанный камень, лежащий в сторонке и невесть зачем занесенный сюда, и долго смотрел в неживые глаза великого певца польского народа. ...Мне имя - миллион. За миллионы Несу страдание свое. Как сын глядит безумным оком, Когда отца ведут на эшафот, Так я гляжу на мой народ, Ношу его в себе, как носит мать свой плод...- вспомнилЪ5 Ъ0яЪ5 Ъ0 словаЪ5 Ъ0 поэта-борца, иЪ5 Ъ0 мнеЪ5 Ъ0 стало не по себе. Разве не кощунство вот здесь, у памятника этого великого человека, встречаться с каким-то "доктором", матерым прислужником фашистов? И единственным утешением была мысль, что я нахожусь здесь для борьбы с этим врагом... Доктор оказался аккуратным. Когда стрелки на моих часах показали ровно пять, появился человек в темной шляпе, сдвинутой на лоб и закрывающей лицо, в коричневом макинтоше, с тяжелой тростью в руке. Доктор вышел на площадку и спокойным, размеренным шагом направился ко мне. Я продолжал сидеть. Доктор взял трость под мышку, достал портсигар и вынул сигарету. Это - условный знак. В двух шагах от меня он остановился и спросил: - Простите! У вас нет спичек? Я встал, сунул руку в карман и, вручая ему коробку, ответил: - Спички всегда при мне. Зажигая и раскуривая сигарету, доктор внимательно всматривался в меня, очевидно сопоставляя мой внешний вид с приметами, сообщенными ему Гюбертом. Возвращая спички, он сказал: - Я вижу, вы приезжий. - Да. - Нескромный вопрос: издалека? - С Опытной станции. - С Опытной лесной станции? - Совершенно верно! - Прекрасно! - воскликнул доктор, бесцеремонно взял меня под руку и повлек с пригорка. - Я вас сегодня не ждал, на всякий случай пришел. Долго ехали? - Четверо суток. - Ого! И напрасно. Совершенно напрасно. Надо было лететь, а не толкаться в поездах. Я промолчал и лишь пожал плечами. Доктор говорил громко, густым басом. У него было большое, выразительное лицо с широко расставленными глубокими черными глазами, крупный нос с горбинкой и четко очерченные жестковатые губы. - Вы, кажется, Худяков? - спросил он, когда мы покинули площадку. - Нет, я Хомяков. - Да, да, вспомнил, правильно, Хомяков. А вот имя отчество ваше не удостоен чести знать. - Кондратий Филиппович, - сказал я и, конечно, не поверил, что Доктор спутал мою фамилию и не знал имени и отчества. - Очень приятно, Кондратий Филиппович, - сказал Доктор, но сам не представился. - Впервые здесь? - Да, впервые. - Нравится? - Хорошее место. - Чудное! - воскликнул Доктор. - Чего стоит воздух! А лес! Вы обратили внимание на лес? Такого леса, как здесь, вы нигде не встретите... Мы шли рука об руку, бок о бок. Доктор был чуть-чуть выше меня ростом, солиднее по комплекции и, вероятно, старше по возрасту. - Обедали? - поинтересовался он. - Нет. - Отлично! Пообедаем вместе. И остановитесь у меня. Я один как перст. А сейчас, чтобы нагулять аппетит, проделаем небольшой моцион, не вредный в нашем возрасте. Не возражаете? - Наоборот, приветствую. - Ну и прекрасно! Говорил он с бодрыми интонациями, и если притворялся, то надо сказать - мастерски. - Это все, что у вас с собой? - спросил он, показав глазами на мой чемоданчик. - Да. - Молодец! Я сам люблю путешествовать налегке. Когда мы вошли в парк, я, в свою очередь, спросил Доктора: - Здесь как будто много санаториев? - Порядочно. Но это не санатории. Санаториями они именовались недолго, с момента воссоединения с так называемой "ридной Украиной" до июня сорок первого года. А теперь они обрели свои имена, полученные при рождении: виллы, пансионы, отели. Через полгодика можете заглянуть сюда без всякой путевки, а просто с денежками в кармане. Без всякого бюрократизма. Деньги на кон, и вы получите все, что желаете: и лечение, и питание, и разные удовольствия. Мало вам койки - снимайте комнату; мало комнаты - берите две; мало двух - арендуйте целую виллу вместе с поварами, врачами, няньками и кухарками. Вот так, мой друг. Ясно? - Вполне. - То-то... Кстати, вы этот подвиг совершили впервые? - Что вы имеете в виду? - Визит с той стороны. - Да, впервые. - Поздравляю. От души поздравляю. - С чем? - С удачей. Часто, по поговорке, первый блин получается комом. Я должен был согласиться, что бывает и так. - А мне вы ничего не привезли? - Поинтересовался Доктор. - Привез небольшой сверточек, - сказал я и хотел было достать его из чемодана. - Нет, нет, - остановил меня Доктор. - Это не к спеху. Дома... А вы никогда на курортах не бывали? - Приходилось. Я ведь железнодорожник, раз в год билеты бесплатные... Доктор начал распространяться о том, какое профилактическое значение имеют курорты даже для людей здоровых, но потом быстро перешел на другую тему и заговорил о событиях на фронте. Я слушал его и гадал, тот ли это Доктор - Шляпников, о котором я был наслышан от полковника Решетова, или другой, не имеющий к тому отношения. По внешнему виду, по речи и манерам я не решался определить его профессию и в душе завидовал детищу Конан-Дойля, такому психологу, как Шерлок Холмс. Я лишь подметил, что мой новый знакомый отличался живостью характера и, можно сказать, этакой милой непосредственностью. Она сказывалась хотя бы в том, что он вел разговор без определенной последовательности, и еще в том, что с ним я не чувствовал себя связанным. Я понимал, что этот стиль может быть искусственным, но далеко не всем это искусство удается. Такой тип, как Доктор, мог сразу расположить к себе человека, забраться к нему в душу, завоевать симпатию. Мы неторопливо бродили по чистым уличкам города, а через час-другой я имел полное представление об этом курортном местечке. Доктор оказался толковым гидом: он показал мне местные достопримечательности, перечислил все минеральные источники, объяснил их лечебные свойства, рассмешил несколькими местными анекдотами. Уже вечерело, когда мы подошли к его дому - небольшому коттеджу в стиле "курортной готики", сплошь увитому плющом. Нас встретила пожилая полная женщина. Доктор попросил ее подать нам обед и представил мне как свою хозяйку, владелицу дома, жену видного украинского националиста, сподвижника небезызвестного Степана Бандеры. "Рыбак рыбака видит издалека", - подумал я, входя в комнаты, отведенные Доктору. Обе комнаты поразили меня неряшливостью, беспорядком. Постель была не убрана, повсюду валялись окурки, у стен стояли пустые бутылки из-под вина, на диване высился ворох неглаженого белья... Доктор вел себя со мной запанибрата, как старый знакомый, и посторонний мог подумать, что вот, мол, закадычные друзья встретились после долгой разлуки. - Вот и моя обитель, друже, - весело сказал Доктор, бросая макинтош и шляпу на комод. - Располагайтесь как дома. Меня удивило, что Доктор не снял перчатки из серой замши. Он развязал галстук, закурил и плюхнулся на диван, пригласив сесть и меня. Я раскрыл чемодан, достал сверток - посылку Гюберта - и вручил доктору. Он развязал бечевку, содрал целлофан и извлек из свертка конверт и плоскую коробочку из плотного картона. Внимательно оглядев ее, он усмехнулся и положил на стол. - Что ж, - пробормотал он, распечатывая письмо, - будем считать, что экзамен сдан. Вы оказались парнем нужной чеканки. Похвально, похвально! Я сам тоже не из любопытных. Доктор прочел письмо, фыркнул и подал его мне. - Вам будет невредно узнать о кое-каких чертах характера своего начальства... Я пробежал письмо. В нем шла речь исключительно об успехах Гюберта на охоте, об убитой дичи, о достоинствах охотничьих ружей... Письмо не представляло никакого интереса. - Ну как? - спросил Доктор. - Охота... Занятие полезное... Я тоже с малых лет грешу. - Угу, - протянул Доктор. - Вы, значит, тоже? Ага... Ну, прошу к столу. - Он сунул руку за спинку дивана и достал бутылку с вином. Мы уселись за круглый стол. Посередине красовалось блюдо с хорошо зажаренным кроликом. Доктор наполнил хрустальные стопки и предложил тост: - Выпьем за осторожность и осмотрительность! У вас были все шансы влипнуть с этим пакетом... Чтобы не показаться нарочито осторожным, я залпом опорожнил стопку и в душе выругал Доктора за коварство: он угощал чистейшим спиртом. Жидкий огонь мгновенно заструился по жилам. В голове сразу зашумело. - Забористая штуковина, дьявол ее побери! - воскликнул Доктор. - А что... морщитесь? Если не любите, не пейте! Я не сторонник насилия... А гауптман Гюберт какой-то маньяк. Да, да... Именно маньяк. Расскажите ему о тетеревином выводке, глухарином токе или берлоге медведя и предупредите, что вся эта прелесть находится где-то у чертей на куличках, - он все равно полезет искать сломя голову. И найдет... Жив не будет, а найдет! Габиш ему давно накаркал, что когда-нибудь он сам вместо тетерева угодит под партизанскую пулю и из него сделают чучело. А он хоть бы что! Диву даюсь. Человек не глупый, далеко не глупый, а вот с этакой странностью. Охотиться во время войны, на чужой территории, где все кишмя кишит этими "патриотами", - это же нелепо, неумно, дико! А попробуйте ему сказать. Ого! Даже не пытайтесь... Ну, а вы зачем ко мне пожаловали? Я в недоумении положил вилку и, проглотив кусок, невольно улыбнулся: - Уж вам это лучше знать. - Ясно, ясно... Доктор должен все знать, все уметь, ничего не бояться, ни от чего не отказываться и никогда не ошибаться. Так повелось. Я к этому уже привык. Иначе... Что "иначе", он не договорил, выпил очередную стопку, и в его крепких зубах захрустели кроличьи косточки. Я тоже принялся за еду, размышляя над поведением Доктора. Его откровенность начинала казаться мне неестественной и настораживала. Он ведь мог не говорить мне о том, что посылка была ловушкой, а сказал. Он мог не показывать мне письма, а показал. Зачем? На этот вопрос я не нашел ответа ни сейчас, ни после. Доктор выпил уже четыре стопки спирта и, кажется, намеревался выпить пятую. Глаза у него помутнели, зрачки увеличились, но речь оставалась связной и логичной. Он обстоятельно объяснил, зачем меня прислали к нему. Все дело сводилось, оказывается, к тому, что в самом недалеком времени, то есть вслед за моей выброской, он также должен появиться за линией фронта. И там мне придется работать под его руководством. Я прислан затем, чтобы подробно проинформировать его об обстановке и возможностях работы на той стороне, обсудить условия и места встреч, разработать средства и способы связи, продумать вопрос о явочных квартирах, дать характеристику людям, которых можно будет привлечь к работе. - У вас, конечно, остались старые знакомства, - сказал мне Доктор подмигнув. В ходе обсуждения этих вопросов я пришел к выводу, что Доктор очень неплохо осведомлен о жизни в Советском Союзе и что Габиш не без оснований считает его серьезным специалистом по русским делам. Доктор обладал хорошей памятью, и хронология важнейших событий в жизни нашей страны прочно держалась в его голове. Он был осведомлен о передвижениях в правительстве, в высшем комсоставе на фронтах, знал наперечет всех командующих фронтами и армиями. В отличие от Гюберта, который слушал сам, Доктор заставлял слушать себя. Это была уже черта характера. Беседа наша затянулась. Спать легли поздно. Доктор так и не снял с рук перчаток. И спал в них... 11. ДОКТОР - УБИЙЦА Утро принесло плохую погоду. Небо было затянуто серыми тучами, и лил нудный, беспросветный дождь. По запотевшим стеклам окон змеились бесконечные струйки. Вдоль круто спускающихся улиц бежали потоки мутной воды. Весь день мы просидели дома. Доктор не притронулся к спирту. Вчера я счел его изрядным выпивохой, если не хроническим алкоголиком, а сегодня вынужден был изменить свое мнение. Мы говорили о тех же делах, что и накануне, вдаваясь в мельчайшие подробности. Доктор сказал, что ему придется прыгать с парашютом, не скрывал и того, что прыжок этот его не радует. Он признался, что к этому виду спорта он питает отвращение гораздо большее, нежели к охоте, но понимает, что прыжок неизбежен. - Придется прыгать, - невесело сказал он. - Другого выхода нет. Парашют даст возможность избежать встречи с прифронтовыми особыми отделами, разными контрольно-пропускными пунктами и прочими неприятностями. На инженера Саврасова Доктор возлагал большие надежды, считая занимаемое им положение очень удобным для "чертовски интересных дел". Потом он спросил мое мнение о Брызгалове. Я охарактеризовал его как хитрого и злопамятного человека. - Он просто-напросто дурак! - заявил Доктор. - Между прочим, это кандидатура самого Гюберта. Великим людям тоже свойственно ошибаться! - И Доктор задребезжал трескучим смехом. - Я, повидав два раза этого типа, предупредил Гюберта, что Брызгалов глуп, малоразвит, истеричен, что его нельзя допускать к делу. Но уж раз допустили, надо умно использовать. А как на него смотрит Саврасов? Я объяснил, что Саврасов еще не видел Брызгалова. - А Брызгалова теперь придется как-то устраивать, после больницы, - с досадой заметил Доктор. Я сказал, что Саврасов уже беседовал со мной на этот счет, но решение вопроса отложил до встречи с самим Брызгаловым. - Его надо определить на такое место, где бы он не соприкасался с деньгами и ценностями. Проворуется... Мы все любим деньги, но он из-за денег погибнет и нас провалит, - сказал Доктор. - Может быть, лучше от него отказаться? - предложил я. - А через кого же держать связь? - удивился Доктор. - А при чем здесь Брызгалов? - еще более удивился я. - Как - при чем? Он же радист. Он окончил радиошколу. Не бог весть как успешно, но все же окончил. Разве он вам этого не сказал? Значит, Брызгалов не все нам рассказал. Он утаил эту деталь, и она меня чуть было не подвела. - Ничего не сказал. Кроме того, у него нет рации, - проговорил я. - Неважно. Это уж дело техники. Рацию для него теперь повезете вы. Так прошел второй день моего пребывания в гостях у Доктора. Третий день был похож на минувший: небо затягивали тучи и лил надоедливый дождь. В комнате стало холодно, и Доктор попросил хозяйку истопить печь. Доктор по-прежнему был откровенен со мной. Если бы он пытался вызывать на откровенность меня, я счел бы его многословие военной хитростью, но Доктор больше говорил о себе, о своем прошлом и не проявлял никакого любопытства к моей биографии. Я узнал, что он сын русского видного чиновника царской службы, человека состоятельного, владельца богатого имения на Украине. Во время гражданской войны доктор был офицером деникинской, а потом врангелевской контрразведки. Кличка "доктор" стала его вторым именем. Получил он ее в кругах белогвардейцев, потому что в свое время окончил два курса Военно-медицинской академии в Петербурге. Настоящего своего имени он мне не назвал. Когда я спросил, как его называть, он невозмутимо ответил: - Так и называйте "доктором"... После разгрома Врангеля и бегства из Крыма Доктор жил в Турции, Югославии, Болгарии, Польше, Франции, Германии. В эмиграции его услугами пользовались генералы Улагай и Врангель, Кутепов и Миллер. Он сотрудничал с польской дефензивой и с украинскими националистами. Именно через националистов, при содействии полковника Коновальца, он после прихода Гитлера к власти вошел в связь с германской секретной службой. Доктор не раз нелегально пробирался в Советский Союз, выполняя различные, как он выразился - "деликатные", поручения, и все сходило ему с рук. Жаловал он на нашу сторону под видом транзитника, туриста, корреспондента иностранной прессы, сотрудника Красного Креста. У него была темная и сложная жизнь белоэмигранта-авантюриста, человека без родины, слуги многих хозяев... Я не заметил, чтобы он гордился своей биографией. Наоборот, в его рассказах нет-нет, а прозвучит нотка циничной издевки над самим собой. Накануне моего отъезда, за вечерним чаем, Доктор спросил: - Вы решили, очевидно, после первого вечера, что я завзятый алкоголик, а? Скажите честно. Я сказал честно, что именно так и думал. - Я догадался. Иначе вы подумать не могли, - заметил Доктор, и лицо его стало хмурым. - А я не пьяница. Но без встряски не могу. Собачья жизнь!.. И один пить не могу. Ни за что. А вот так с кем-нибудь в хорошей компании могу нализаться до чертиков. В тот день, когда вы приехали, мне особенно хотелось выпить, и я был рад вашему приезду. Вы спросите: почему? Я не буду скрывать. Смотрите, любуйтесь! - И он резким движением снял с рук замшевые перчатки. Я внутренне содрогнулся и отвел глаза. Кисти рук были изуродованы сплошными струпьями землистого цвета. - Красиво?.. - со злой улыбкой спросил Доктор и, быстро расстегнув ворот рубахи, обнажил грудь. Там была такая же картина. - Теперь ясно? Я молчал. - Нервная экзема. Ест она меня, подлого, как ржа железо. Я не знаю от нее покоя. Но вы не бойтесь, это не заразно, не передается другим. Это страшная штука... Проклятый зуд может довести до сумасшествия, а когда одурманишь себя алкоголем, зуд пропадает дня на три-четыре, а то и на неделю. Я говорил об этом врачам, они смеются. Говорят, что я внушил себе. Возможно... Вот полковник Габиш и послал меня сюда подлечиться. - И как? - приди в себя, спросил я. - Как будто немного лучше. - А когда это у вас началось? Доктор ответил не сразу. Он надел перчатки, отхлебнул чая и тихо проговорил: - Давно... После одной ночи... У меня сдали тогда нервы, как-то сразу, мгновенно. Я влип в неприятную историю. Очень неприятную... Вы не были террористом? Я отрицательно покачал головой. - Ну да, вы же были "интеллигентным вором"! Чистенький, Убивал-то глупый Брызгалов. Ну ладно... Так вот: в двадцать девятом году в Белграде мне поручили ликвидировать бывшего врангелевского поручика Якобсона. Он доводился мне дальней родней. Поручили это мне, как бывшему контрразведчику. Военные круги нашей белой эмиграции заметили, что поручик стал быстро "краснеть" и часто посматривал в вашу сторону. Это было опасно - он слишком много знал, этот поручик. Я согласился убрать его, но мне чертовски не повезло. Вместе с ним мне пришлось пристрелить его жену, дочку десяти лет и прихватить за компанию горничную. Другого выхода не было. Понимаете? Я кивнул, стараясь не выдать охватившего меня волнения. - Для одного раза это многовато. Или нервы поистрепались... Я, помню, целую неделю ходил как очумелый, хлестал водку. Меня душили кошмары. Я готов был повеситься на первом суке, даже пытался это сделать, но меня успели снять. И вот с этого началось... - Он выдержал долгую паузу и продолжал: - А вообще наше дело собачье! Я так смотрю: если Гитлер своего добьется и удержит за собой хотя бы то, что взял, - мы еще поживем, а полетит он - полетим и мы к чертовой бабушке. Другое дело Гюберт! Ему что? Он ничего не потеряет ни в том, ни в другом случае. Денег он нахватал тьму-тьмущую и обеспечен на свой век. У него в Италии прекрасный особняк, своя яхта, солидный счет в банке. А я? Что я имею за двадцать лет преданной службы? Из крох, которые перепадают, капитала не составишь. Я молчал. Разговор принимал щекотливый характер, и тут легко было поскользнуться. Доктор мог умышленно пересолить, в надежде прощупать мое настроение. Я молчал и продолжал пить чай. Доктор не ограничился этим и продолжал откровенничать. Я узнал, что до войны он выполнял функции резидента в одном из наших крупных промышленных городов. Узнал также, что он, как и Гюберт, еще в тридцать пятом году начал работать агентом гитлеровской службы безопасности, известной под сокращенным наименованием "СД". Она была организована в тридцатых годах при имперском руководителе "охранных отрядов" Гиммлере. Доктору дважды довелось встречаться и беседовать в Берлине с самим Кальтенбруннером, обергруппенфюрером СС и начальником службы безопасности, консультировать представителей главного штаба. Через таких людей, как Гюберт, Робуш и Доктор, служба безопасности пыталась создать на территории Советского Союза активную диверсионно-шпионскую организацию. Доктор был вызван в Берлин перед самой войной, потом заболел и вот уже полтора года болтается в тылу, консультирует. Теперь полковник Габиш торопит Доктора: надо опять пробраться в Советский Союз, найти потерянных людей, восстановить связи, приобрести новую агентуру в новых районах. Я, закончив специальную подготовку, должен помочь Доктору в этом. Меня, как я понял, выбросят с радиостанцией, на которой будет работать Брызгалов. На мою ответственность ляжет подбор наиболее удобного и безопасного места для выброски Доктора... Поздно ночью Доктор проводил меня на вокзал, помог купить билет, усадил в поезд. И я отправился в обратный путь. 12. ФОМА ФИЛИМОНОВИЧ ПОПТ Прошла неделя, как я возвратился на Опытную станцию. Погода стояла ненастная, злая, с белесо-бурыми туманами и унылыми дождями. Землю пучило от избытка влаги, а дожди - густые и мелкие - все лили и лили. В заплаканное оконце моей комнаты бились оголенные ветви рябины, и с них беззвучно падали капли воды. Распутица разъела все проселочные дороги, и они стали непроезжими. В свободное время я подолгу стоял у окна, наблюдая, как пузырились и пенились огромные лужи между рядами колючей проволоки, или выходил на крыльцо. Солнце не показывалось. Сумрачное, свинцовое небо опустилось низко-низко. Рваными лохмотьями, "на бреющем полете" неслись облака, казалось, что они вот-вот зацепятся, за верхушки столетних сосен. По утрам клочья седого, грязноватого тумана наползали на строения Опытной станции и обволакивали их, будто мокрой и липкой ватой. Подчас ничего не было видно за пять шагов. Печей еще не топили. Под навесом кто-то целыми днями колол дрова и выкладывал их ровными поленницами. По ночам я долго не засыпал, кутаясь в колючее, грубошерстное одеяло и подбирая под себя ноги. Выключив свет, я лежал в темноте с открытыми глазами, отдаваясь своим думам. Ветер свистел за стенами дома, бился в окно, пробирался в печную трубу, тормошил плохо прикрытую дверцу, гремел листом железа на крыше. По комнате, натыкаясь на стекла, летала полусонная муха и противно жужжала, а невидимый сверчок тянул свою однообразную запечную мелодию. Я вслушивался во все эти звуки, в заунывные причитания ветра, и как-то тоскливо и грустно становилось на душе. Я засыпал, устав от дум, но вставал неизменно бодрым и жизнедеятельным. Дни мои были плотно заняты - я жил по твердому графику. Меня начали обучать шифру, радио и фотоделу. Все это я, конечно, знал не хуже преподавателей и мог преподавать сам. Но было интересно и полезно видеть, как это поставлено у немцев. Ежедневно, кроме воскресенья, до самого обеда я был загружен занятиями. Шифру меня обучал Похитун, а радио и фотоделу - немец Раух. Кормили меня хорошо, наравне со штатными сотрудниками Опытной станции. Даже выдавали через каждые три дня по бутылке водки местного производства. Кроме того, в день приезда я получил приличную сумму в оккупационных марках. Следовательно, я мог кое-что прикупать на рынке, хотя нужды в этом не было. От коменданта Эриха Шнабеля я получил постоянный пропуск и в свободное время мог беспрепятственно отлучаться в город. Это было очень важно - ведь я ждал условного сигнала от Семена Криворученко. Искать его следовало только в городе. На этот счет у меня с ним была точная договоренность. Я уже совершил несколько прогулок в город, но они оказались безрезультатными. Никаких сигналов я не нашел, хотя был уверен, что Криворученко уже переброшен и ищет меня. Однажды вечером, вернувшись к себе в комнату после ужина, я, к великому удивлению, увидел в комнате большой радиоприемник "Филипс". Для него у изголовья кровати поставили специальный маленький столик. Я был озадачен и отправился за разъяснениями к гауптману Гюберту. На мой вопрос Гюберт холодно ответил, что это сделано по его распоряжению. Он считает, что мне нельзя отрываться от советской действительности. Я должен знать все, что происходит в советском тылу и о чем осведомлен каждый советский гражданин. По мнению Гюберта, лучше всего меня бы держало в курсе дел систематическое чтение советской прессы, но она поступает на Опытную станцию нерегулярно. - Ловите, что пожелаете, настраивайтесь на любую волну, - сказал в заключение Гюберт - только воздержитесь от коллективных слушаний. Что полезно вам, может повредить другим. Так я получил возможность слушать голос Большой земли. Я вернулся в свою комнату, подсел к приемнику, быстро ознакомился с его устройством и стал немедленно ловить передачу из Москвы... Уснул поздно, но теперь уже не от грустных дум. Я не слышал, как стрекочет сверчок, как барабанит дождь по крыше, как завывает ветер. Я слышал лишь голос Родины. Трудно передать то чувство, которое я испытывал в эти минуты. Пожалуй, по-настоящему меня мог бы понять только человек, который сам пережил подобное. Я проснулся, когда едва брезжил рассвет, и находился в том утреннем полусне, когда еще не хочется шевельнуться, не хочется покидать нагретую постель, даже глаз не хочется раскрывать. Я лежал ленясь, стараясь угадать, который час. В это время скрипнули плохо смазанные петли двери и в комнату осторожно, бочком, вошел старик с охапкой дров в руках. Я наблюдал за ним сквозь неплотно сжатые веки. Он тихо, без стука, уложил дрова около печки, достал из голенища бересту для разжигания и, стараясь не шуметь, начал разводить огонь. Это был невысокий старик, с далеко не мужественной осанкой, заросший бородой до самых ушей. Глаза его, маленькие, как у медведя, умно поблескивали из-под косматых бровей. На голове торчала потрепанная шапчонка из искусственной мерлушки, а на плечах был заплатанный пиджак с длинными полами, перехваченный в поясе тоненьким ремешком. Через несколько минут в печи бился и гудел сильный огонь. Мне показалось, что в комнате сразу стало теплее. Старик между тем присел на корточки, прислонился плечом к стене и глядел, как с треском горят сухие дрова. Его губы шевелились, он что-то бормотал про себя, но я не мог разобрать, что именно. Несколько раз он кинул взгляд в мою сторону, но я делал вид, что сплю, и не шевелился. Старик достал из кармана кисет с табаком и газету, сложенную гармошкой. Оторвав клочок газеты, он скрюченными, узловатыми пальцами с обломанными ногтями принялся вертеть самокрутку. Он вертел ее и тихо, но довольно явственно проговорил: - На-кось, выкуси, злыдень... Я едва удержался от смеха. Он старательно облизал самокрутку, такую огромную, что ею могли бы накуриться несколько человек, сунул ее в рот и спрятал кисет. Затем ловко выхватил из печи огонек, прикурил и опять произнес: - Вишь чего захотел! Дед пускал дым в приоткрытую дверцу печки, но дым все же поплыл по комнате. Нестерпимое желание закурить охватило меня. И закурить именно самосада из стариковского кисета, свернуть цигарку из его же газеты. И я не выдержал: Резко поднявшись, я сел на кровати, спустил ноги и попросил: - Дедок, поделись табачком! Он ничуть не смутился, обернулся и поглядел на меня. У него были сердитые глаза, в которых светились ум и хитрость. - Проснулись? - опросил он. - А чего проснулись? Вам бы слать себе да спать, господин хороший. - Привык вставать рано, - сказал я. - И табачку твоего захотелось попробовать. Старик покачал головой, поднялся, сунул руку в карман и шагнул ко мне. - Из русских? - спросил он, изучающе разглядывая меня. - Что значит - из русских? - недовольно произнес я. - Я настоящий русский. - Вот я и подумал, что русский, - подтвердил дед. - Хотя тут вот начальник немец и радист немец, а по-русски здорово лопочут. Не хуже нас. - Он протянул мне кисет и добавил: - Табачок-то дрянной, самоделковый, горлодер. - Ничего, - сказал я. - Всякий курить приводилось. - Тогда угощайтесь. Дед вернулся к печке и уложил в нее оставшиеся поленья. Я свернул цигарку, прикурил от стариковской закрутки, сделал привычную затяжку, захлебнулся, и глаза мои полезли на лоб. Самосад был до того крепок, что горло мое сдавили спазмы, и я отчаянно закашлялся. Старик закатился тоненьким, дребезжащим смешком, и глаза его задорно блеснули. - Ну как? - полюбопытствовал он. - Всякий курили, а такой нет? Я не мог сразу ответить. Наконец откашлявшись, бросил закрутку в печь и едва выдавил из себя: - Табачок, будь он проклят!.. - Это с непривычки, - успокоил меня старик. - А вообще, конечно, табак дрянь, горлодер. Я отдышался окончательно, закурил свою сигарету и опросил старика: - Зовут-то тебя как, отец? - Фомой Филимоновичем Кольчугиным... - Из местных? - Не совсем. Однако недалече отсюда, из черниговских. - А сюда как попал? - Кого же сюда пошлют? Некого. В старину говорили, что на безрыбье и рак рыба, а я говорю: на безлюдье и Фома человек. Вот и пригодился Фома. Народу-то нет, господин хороший. Разметало народ по всему свету: одни - сюды, другие туды подались, А я в тутошнем городе двадцать годков без малого живу. Человек я безобидный, никакой работой не брезгую, всем известен, вот меня и приткнули сюда по печной да по конской части. Все это звучало более или менее правдоподобно. Я знал, что гитлеровцы берут даже в свои военные учреждения на черную работу русских людей. Но Опытная станция представляла собой не обычное учреждение. Это был строго засекреченный разведывательный пункт. Попасть сюда было не так легко! - Хитришь, отец, - шутливо заметил я и подмигнул Фоме Филимоновичу. - К нам первого встречного не возьмут, даже если он самый лучший в городе работяга. Видно, по чьей-то рекомендации сюда пристроился. - Ага... Что-то вроде