о и ну! - да уже кричат как оглашенные: "Открывай, проклятый шинкарь, да давай мед-горилку!" Ну и что? Я таки встаю, не ложившись, да лью-наливаю, а панове казаки себе пьют, чтоб я был жив, как они пьют! А потом говорят моей Рузе, а ну, говорят, повернись задком да передком да потряси своими шлеерами! Да и говорят: тьфу! Что ж ты, говорят, истощала, как коза из Пацанова, что ни с тобой якшаться, ни громить не хочется! А потом и ко мне: дескать, ты льешь или выливаешь? То как я могу без глейта гетманского здесь жить, прошу ясновельможного гетмана! - У тебя же есть мой глейт. - Есть, есть, благодаря всемилостивому пану гетману, пусть он гетманствует сто лет, да только это ведь на реституцию Субботова. А для шинка? Пусть бы я повесил этот глейт в рамке над тем столом, где сидел сам пан Хмельницкий, чтоб ему всегда счастливо тут сиделось, да показал каждому питуху, то есть казаку храброму доблестного войска его мосципана гетмана украинского, пусть ему... Я уже не дослушал новых Захаркиных пожеланий, махнул рукой, мол, получишь еще один глейт, может, когда-нибудь вспомнят, что Хмельницкий защищал и шинкарей, да и пошел к двери. Демку сказал, чтобы препроводил ко мне шляхтича Собесского, которого поймали, когда он хотел пробраться к коронному войску из Кодака. Демко сказал об этом еще в день моего приезда, но у меня не было времени увидеть шляхтича, да я не очень и хотел его видеть, почто он мне? Теперь почему-то подумалось, что этот шляхтич мог бы быть как бы моим посланцем к панству, против которого иду. Я ждал его в своей светлице, не имел намерения угощать, поскольку не был с ним знаком, да и слишком молод он, как сказано мне, стало быть - разговор простой, как у отца с сыном, да и дело с концом. Шляхтич был молоденький, как мой Тимош, но держался с достоинством, мне поклонился, видно, не столько как гетману, сколько как старшему человеку, собственно, отцу. Я пригласил его сесть, долго молчал, он тоже не рвался к беседе, смотрел перед собой без любопытства в глазах. Тогда я сказал ему: - Казаки поймали тебя, могли снять голову, но, вишь, помиловали. Не думай, что такие добрые. - Я и не думаю, - сказал он. Голос у него был сильный, немного резковатый для помещения, но это не имело значения: у меня тоже был такой же голос, разве лишь больше в нем было весомости, накопившейся за многие годы. - Не жгли тебя железом, выпытывая про Кодак, ибо и так знаем все об этой звезде шестиконечной*, впившейся в нашу землю, будто клещ, - продолжал я дальше. ______________ * Крепость Кодак имела форму шестиконечной звезды. - Не жгли, - согласился он. - А теперь я отпущу тебя свободно. - Но я не нарушу верности своему королю и, если придется, буду биться против тебя, гетман! - торопливо сказал Собесский. - Разве я нарушил верность его королевской мосци? И разве я пошел против короля? - Тогда против кого же ты пошел, пане Хмельницкий? - удивился он. - Не понял еще, потому как молод, - терпеливо промолвил я. - Да и не принадлежишь к крупной магнатерии, а только к шляхте служилой, которая всегда и крошками сыта была. Магнаты кричали, якобы любят достоинство королевское, но власти королевской не любили никогда, да и не давали ее королю тоже никогда, так что он вынужден был платить золотом и землями за поступки, за которые следовало бы рубить головы. Вот и вышло так, что всю Украину раздали под имения не за добрые дела, а только за кровопролитие. Топталась великая шляхта по нашим спинам и по нашим душам, ела хлеб с пота убогих подданных, кощунствовала над верой нашей и духом нашим, так до каких же пор?! Вот выгоню всю шляхту с Украины, тогда и буду говорить с королем, как нам дальше быть! Из несчастий наших, беды, горечи, гнева и бунта создадим огненный шар и зажжем все королевство, пусть выгорит в нем вся мерзость шляхетская! - Речь Посполитая не даст этого сделать! - горячо крикнул Собесский. - А что есть Речь Посполитая? На латыни означает "республика". Республикой же, как считали когда-то, может быть только один город, как это были Афины, Рим или ныне Венеция, а вокруг одни рабы, которые тяжко работают на этот город. Когда же целая держава называет себя республикой, то она пытается за своими пределами подчинить как можно больше земель и поработить людей. На великих и благословенных просторах, которые заняли наши народы, достаточно места для всех. Но одни живут, как люди, а другие стали мучителями своих братьев, бросились угнетать и грабить. Так как же должны вести себя эти угнетенные или честные люди в самой республике? Разве не известны своим разумом были мужи Николай Рей и Ян Кохановский, а уж и они пришли к мысли, что добро отчизны требует не только хвалы, но и несогласия и насмешек. Я проявил свое несогласие, выгнав панов со своей земли, еще и посмеюсь вдоволь над ними. Ты же хочешь отстаивать несправедливое дело, как тебе бог даст. Так я помогу твоему богу. Отпущу тебя. Подобно Цезарю: мол, мне труднее сказать это, чем сделать, - ты враг есть и врагом останешься, но я не боюсь врагов. Стало быть, иди и скажи своим, что слышал от меня. Нелегко тебе будет пройти по взбудораженной земле, но разве мне легко? Попытайся выбраться отсюда целым - и бог тебе судья! Он поклонился и вышел, а я еще долго сидел, закрыв глаза. Никто не знал тогда, что этот Собесский через два десятка лет станет королем польским и славным громителем силы турецкой под Веной, теперь с высоты своей вечности я уже знаю это и не жалею о своем поступке в Чигирине, хотя и не записываю его в свои заслуги! Закончилось мое несколькодневное чигиринское сидение, прервалась моя радость величайшая, сердце было еще тут, а мысль уже летела в степи, туда, где с песнями и молодецким шумом шло мое войско. Войско ждало своего гетмана. Еще мог бы поскакать в Субботов, взглянуть на семейное гнездо, но не хотел бередить душу, назначил на завтра отъезд в войско, к тому же отъезд без пышности, без проводов, даже Матронку попросил не выходить на крыльцо, чтобы не так болело мое сердце. Все же оглядывался на окна, всматриваясь, к какому стеклу прижалось ее самое дорогое личико, оглядывался и на двор - а вдруг все-таки появится за воротами тонкая фигура и сверкнет мне несмертельной улыбкой, чтобы дороги стлались ясными и бестревожными. Сам отнял у себя радость - и сам же теперь дешперовался. 20 Сколько раз проезжал я по этой дороге! Дорога была как моя жизнь. Перемеривал ее маленьким мальчиком, юношей, зрелым мужем и в старости, с надеждою, в молодечестве, с любовью, в грусти, в тоске и отчаянье, в злой решительности, а теперь - в славе. Слава катилась впереди меня, обезоруживала врагов, приводила в трепет и отчаянье намного большее, чем испытал когда-то я. Потоцкий, боясь слишком потревожить старого и немощного архибискупа гнезненского, примаса Польши, Мацея Любенского, писал ему: "После золотого спокойствия, после вольных времен бурное tempestas* и страшные bellorum fulmina** наступают. Казаки запорожские, post praestitum***, fidelitas juramentum****, несколько недель назад, старшину постреляв и изрубив, с ханом и ордами его всеми соединились и против панства его королевской мосци со стотысячной ордой идут и часть войска нашего, отчасти для подавления бунтов казацких, отчасти для стражи Запорожья посланную, в полях под Желтыми Водами обложили". ______________ * Несогласие, раздоры (лат.). ** Военные грозы (лат.). *** Сговорившись заранее (лат.). **** Нарушив верность (лат.). Не написал о том, что его войско уже "отчасти" разгромлено, зато врал о какой-то стотысячной орде, забыв о высоком достоинстве гетмана коронного. А к канцлеру Оссолинскому этот храбрый вояка посылал из-под Корсуни и вовсе отчаянное писание: "С такой малой горсткой войска противостоять поганской силе и хлопскому бунту, которого жатва многа, - нечего и думать. Если ваша милость не посоветует королю мудро задуматься над сим - actum de republica (конец государству)". Не было у меня достойных противников! Говорили, что король сам хотел ехать на Украину и усмирять бунт, пустив казаков на море. Но на море мы готовы были кинуться когда-то от отчаяния и безнадежности, желая хоть чем-нибудь заявить миру о себе. Теперь у нас не было такой потребности: перед нами лежала вся земля родная, которую мы должны были освободить от рабства. Народ весь поднялся, и кто бы мог его остановить? На этой стороне Днепра где-то толкся под Корсунем с надеждой короны - кварцяным войском - пан краковский Николай Потоцкий, а на Левобережье распускал перья украинский магнат Иеремия Вишневецкий, готовый кинуться на помощь Потоцкому, зубами грызться за свои маетности. Еще один магнат наш "родимый", премудрый Адам Кисель, автор жестокой сеймовой ординации 1638 года, уже начал плести свою паутину коварства и подлости, в которую хотел запутать и меня, и все войско наше, и всю землю. А земля ведь была немереной и люд несчитанный. Еще когда-то католический бискуп Киева Юзеф Верещинский писал, что Украина длиннее и шире, чем Польска Малая и Великая, а печатал сие в Кракове у Анджея Пиотрковича. Паны и корона знали счет своих подданных, и на мои времена, как утверждали, насчитывалось люду в Речи Посполитой миллионов двенадцать, из них четыре в Великопольской и Мазовше, два на Литве, в Пруссии и Инфлянтах, а целых шесть легло на Украину и русские воеводства - целое море безбрежное! И имело ли какое-нибудь значение, какой там пан - свой "родной", польский или литовский, с бородой ли он или только с усами, греческой веры, или католической, или арианин? Разве в 1593 году польский шляхтич Криштоф Косинский не взбунтовал казаков, потому что у него отнял Рокитное украинский магнат Януш Острожский! И не погиб ли Косинский под Черкассами от рук слуг другого украинского магната - Вишневецкого. Украинские князья Збаражские заняли среди магнатов Речи Посполитой такое место, что один из них, Юрий, считался в свое время даже претендентом на королевскую корону. Брат его Криштоф учился два года у самого Галилея; когда я погибал в турецкой неволе, он прибыл королевским послом в Стамбул и своим коштом выкупал из неволи польских пленников, среди них гетмана польного Станислава Конецпольского и сына убитого под Цецорой коронного гетмана Жолкевского. Дал за них 50 тысяч битых талеров. Может, выкупил и меня, или Филона Джелалия, или других своих братьев по крови? Выбирал только равных себе по положению и богатству, кровь не имела никакого значения, не имело значения происхождение - только маетность! А сам Збаражский прибыл в Стамбул в такой пышности и с такими богатствами, что даже у самых добычливых османцев пораскрывались рты от удивления. Многие сорока соболей, часы редкостные, компас морской в дивной оправе, фляжки серебряные, стаканы золотые, многие тысячи золотых наличными, шубы золотолитые, зеркала венецианские, яшма, дорогие ароматы для дам из гарема, ценные шахматы из слоновой кости, саженные самоцветами, подносы для сладостей, кубки для шербетов, чашечки для кофе, борзые подольские для охоты, соколы норвежские, ружья с эбеновыми ложами, - даже удивительно, как может человеческий пот переливаться в золото, серебро и драгоценные камни и как могут растрачивать труд человеческий такие вот празднословные княжата... Ни обучение в европейских университетах, ни сокровища разные, ни каменные роскошные дома в Кракове не умножили славу князьям Збаражским, великий род их исчез, кости легли в Краковском мавзолее доминиканов, волости забрали Вишневецкие, у которых в жилах тоже была кровь украинская (чем они очень гордились!), без зазрения совести похвалялись происхождением и безжалостно проливали кровь своего народа; хотя жили на этой земле, но всеми помыслами своими тянулись на запад, к панству польскому, к магнатерии католической, пока последний из Вишневецких Иеремия и сам окатоличился и теперь зашевелился в своих Лубнах, чтобы кинуться на помощь Потоцкому под Корсунь. Не было у меня достойных врагов! Потоцкий рассыпался перед молодыми барынями и заливался горилкой, больше заботился о рюмках и графинах да женских подолах, чем о добре Речи Посполитой и достоинстве своего звания гетмана коронного, которое получил недавно, дождавшись смерти старого Конецпольского. Не выиграл ни одной значительной битвы за всю свою жизнь, прославился только кровавыми расправами над казачеством и за это теперь получил положение, наиболее ценимое в короне, потому что оно пожизненное. Пожизненность уряда гетмана коронного установил король Стефан Баторий. Не боялся чужого величия, умел находить и подбирать людей, так приблизил к себе выдающегося государственного мужа Яна Замойского, сделал его великим канцлером, а потом за взятие Полоцка и осаду Пскова во время войны с Иваном Грозным назначил Замойского еще и коронным гетманом, установив пожизненность этого звания. Эта привилегия, установленная в Воронце на земле Московской, в дальнейшем должна была причинить немало хлопот королям, так как после Замойского и Жолкевского не было на этом уряде мужей значительных, хотя жестоких и спесивых хватало. Гетманское достоинство не давало места в сенате, но войско теперь умыкнуло из-под руки короля, которому оставалось посполитое рушение, созывавшееся лишь по решению сейма. Кроме того, пожизненность гетманского звания ставила такого человека даже выше короля, потому что короля могли лишить трона, а великого гетмана - никогда. А правитель, которого нельзя лишить его высокого звания, оказывался вне всяких влияний, поневоле становился над законом. Беззаконностью отличался уже старый Конецпольский, Потоцкий живился беззаконием, как червь яблоками, но на этом и заканчивались все его "таланты". Беззаконность и беспардонность - это уже не способности. А Вишневецкий? Вошел в историю благодаря Хмельницкому. Его имя прославила перепуганная шляхта, восторгавшаяся кровожадностью Вишневецкого, но никто не мог сказать, чем же отличился, кроме жестокости, этот тщедушный человечек, с мизерной фигурой, мелким лицом, с маленькими, хищными, будто взятыми взаймы глазами. Лучше всего отличался он под чужой командой. Малые способности, малые замыслы, лишь жестокость великая, а так - низость и ничтожность. Ни одной речи в сенате, которая была бы достойна внимания, сплошная патетика, пустое чванство и празднословие без границ. Ни Потоцкий, ни Вишневецкий не засверкали разумом в тех местах, где много лет бесчинствовал когда-то пан Станислав Конецпольский. Потоцкий разделил свое войско на три части, словно бы для того чтобы облегчить мне его разгром. Вишневецкий, имея свое собственное войско, хорошо обученное и вооруженное до зубов, так долго собирался идти на помощь коронному гетману под Желтые Воды, что когда наконец спохватился, то увидел, что все дубы и челны на Днепре сожжены, а берега заняты казачеством до самого Киева. Поэтому не с помощью к Потоцкому бежал теперь светлейший князь украинский, а удирал из своих Лубен по Трубежу, через леса и болота, мимо Чернигова и переправился через Днепр где-то за Любечем под Брагином, чтобы успеть хотя бы в свои полынские маетности. Как было добыто его добро, так теперь было и утрачено. Мне стало ясно, что теперь повергну в прах всю их такую, казалось бы, могучую силу. 21 Каждый раз, когда я вел народ на битву, в сердце моем рождалось великое чувство, что-то неизмеримо высокое и безбрежное, как небо, как мир, как сама жизнь. Так было под Корсунем. Кривонос собрал силу уже свыше десяти тысяч, орда Тугай-бея теперь не бегала, как на Желтых Водах, окольными путями, а прижималась к казачеству, боясь упустить богатую добычу. Я созвал раду в субботу не в таборе, не в гетманском шатре, а на пасеке, найденной моим сметливым Демком. Будто целую вечность не видел я своих знатных побратимов и теперь не мог без слез смотреть на них. Гей, гетманская слеза! Какая же она жгучая, горькая и тяжкая, но какая же и сладкая, уже в восторге и просветленности, не было в ней ни кровавости, ни адского чада, ни дьявольского курева, была это мужская слеза - мужественная, чистая и скупая. Гей, братья-товарищество! Вот Максим Кривонос, в еще более ярких кармазинах, красивый как черт, худощавый, широкий мослами, а большие темные глаза под густыми бровями так и пылают разумом. А Федор Вешняк, будто воплощение спокойствия и рассудительности, человек, как скала несокрушимый, хоть целый мир можешь опереть на него - он выдержит, выстоит, даже с того света вернется и скажет: "Мы не отступали, гетман". Медлительный Нечай смотрит на меня своим лихим серым оком, хотя знает, что я люблю его, а он любит меня, и куда же нам деваться друг от друга! Ганжа посверкивает неистовыми глазами, истосковавшийся без самоборства, на которое готов выступить хоть и со всеми дьяволами! Иван Богун выставил вперед свою упрямую умную голову. Опоздал под Желтые Воды. Вел ко мне донцов, побратимов своих, в чистоте души своей считая, что волю нам добывать должны все дружественные нам люди. Ой Иван, ой Богун, волю должен каждый добывать себе сам, иначе зачем же было всевышнему разделять людей на племена и народы, давая каждому свой обычай, свой нрав и фортуну тоже свою. Бурляй ждет своих бурь, суша для него слишком спокойное место, ему больше по душе море, но будет тебе еще и море, Кондрат, наберись терпения, поднимется еще такая волна супротивная, что ого-ого! А Джелалий поводит своим хитрым умным оком, может, вспоминает, как спали с ним на одном войлоке в Стамбуле, когда очутились среди невольников капудан-паши, подаренных ему анатолийским пашой, который только что прибыл в столицу и привез пленников, захваченных им при подавлении очередной джеляли - восстания голытьбы, безнадежного и дерзкого, удивительного в своем братстве, поскольку были там турки и армяне, лазы и славяне, греки и грузины. Мой кум Кричевский вел себя среди полковников тихо, он совсем недавно еще был на службе у короны, но подавлять свой нрав ему трудно было, я видел это по тому, как упрямо склоняет свою лобастую голову и посматривает из-под кустистых бровей. Два мудрых моих старшины Богдан Топыга и Мартын Пушкарь держались чуточку в сторонке возле писаря Выговского, еще не зная, сколько горя испытают от пана Ивана в дальнейшем, а Пушкарь - тот и вовсе смерть примет от его рук, но кто же в состоянии угадать свою судьбу? - Панове товарищество, друзья мои и побратимы! - сказал я им. - В этой битве решится наша доля и доля народа нашего. Должны проявить все, на что способны, и притом - в наивысшей мере. Времени нам отведено очень мало, это уже не пустошные степи, где могли стоять хоть до скончания века, тут Украина, смотрит на нас весь народ, присматриваются и враги наши, потому для бездельничанья и промедления не отмерено нам времени. Меня упрекают, будто, назначая полковников и старшин, выбирал я лишь послушных, а способных оттолкнул, чтобы не затмевали моей славы. Но что моя слава без вашей? Существует ли она вообще? Возможна ли? Выбрал вас и еще буду выбирать, считая, что поднимаю самых способных, цвет народа своего, доблесть и рыцарство. Послушными пусть будут нам послы и писари, а полковниками и старшиной - лишь самые способные. Полагаюсь на вас, как на самого себя, полагаюсь и верю. - Верим и тебе, батько! - загудела старшина. - Головы свои положим за тебя! - Не дадим супостату издеваться! Сразу же начали говорить про битву. Уже тут я мог убедиться, что военная специальность слишком быстро исчерпывает даже сильные натуры. Не раз это приводило к трагизму воинского величия. Наверное, угрожало это и Ганже. Добился, может, самой большой своей победы в жизни, взбунтовав в Каменном Затоне реестровиков и приведя их на Желтые Воды. Теперь снова становился прежним самоборцем, который на страшных поединках бьет своих супротивников, пока не убьют и его самого когда-то. - Могу вызвать на поединок самого Потоцкого или хотя бы Калиновского! - крикнул Ганжа. - Вот уж прославишься, - спокойно промолвил Топыга. - Ведь Потоцкий всегда пьян, как затычка в бочке, а у Калиновского никудышное зрение, он ни стаи птиц не видит, ни на выстрел из лука не может различить - человек или столб... Джелалий поддержал Ганжу, но поединками не мог довольствоваться, хотел окружить шляхетский табор со всех сторон, рвать и метать. Осторожный Вешняк тоже соглашался, что взять ляхов в осаду это хорошо, но выскакивать супротив них не следует, надо просто додавить их, да и только. Богун без хитрости не мог и шага ступить. - А что, если отвести речку, гетман? - сказал он. - Дай мне с тысячу людей с возами да конями, камня здесь хватит, навозим его к Роси под Стеблев, там хорошее место, запрудим воду да и пустим по новому руслу. Гетманы считают, что спрятались от нас за Рось, а тут проснуться, а реки и в помине нет, и уже казачество несется галопом! - Что ты скажешь, Кривонос? - спросил я Максима. - Обшарили мои хлопцы все здесь и нашли яр вельми удобный. Называется Резаный или Крутой. Если бы его перекопать да еще завалить лесом, а потом загнать туда кварцяное войско, то можно было бы изрубить в капусту! - А как же ты подтолкнешь их в тот яр? - Можно и завести, - подал голос Нечай, который до сих пор молчал, наверное все еще обижаясь на меня за Княжьи Байраки, хотя, собственно, это я должен был бы обижаться за его своевольство. - Имею человека для этого. Над Нечаем посмеялись вдоволь, потому что никто не хотел верить, чтобы один человек сбил с толку целое войско да еще с двумя гетманами коронными, тогда я сказал, что посоветуюсь еще с Тугай-беем, где поставить его орду, а каждому в отдельности укажу его место, отпустил старшин. Потом позвал Нечая и спросил его о человеке. - Где он и кто? - Тут под рукой, бут казацкий, служил в белоцерковском полку, гетманы его знают, потому что не раз бывал при их разговорах с татарами, толмачил. - Зови его. Нечай привел казака. Среднего роста, грудь колесом, голова гордо поднята вверх, будто и не смотрит на этот грешный мир, лицо красивое и смелое. Полюбил я этого человека, как только взглянул на него. - Как зовут тебя? - спросил я его. - Самийло. Зарудный. Сын Богдана. - Берешься за дело, что сказал мне полковник Нечай? - Берусь, гетман. - Жизнью рискуешь. - А что жизнь! Жизнь - это воля. А воля - в победе. Вот и вся жизнь! Хе, жизнь! - Будут мучить тебя шляхтичи. - Выдержу. - Железом будут прижигать. - А я - Зарудный. За железной рудкой - ржавым болотом - родился, среди железа вырос. Не испугаюсь, гетман. - Ну, иди, - сказал я ему, а когда уже повернулся, чтобы идти, остановил его: - Постой. Дай я тебя поцелую. Обнялись, поцеловались. Нечай стоял, переводил взгляд с одного на другого, не знал, верить или нет, потом махнул рукой, улыбнулся, пошел вдогонку за своим казаком. В субботу с вечера Потоцкий пустил своих вояк грабить Корсунь, велел поджечь ближайшие фольварки, от них выгорел весь город. Панство уничтожало все вокруг, так, будто уже навеки покидало эту землю, никогда не надеясь возвратиться сюда. И это было мне на руку. В воскресенье я пустил переправляться через Рось татар и всадников Ганжи в белых сермягах, шляхтичи вышли за лагерную насыпь, сцепились в мелких поединках, стреляли, но никто на них не нападал, и так прошел день. Польный гетман Калиновский хотел дать битву тут, хотя поле было и неудобное, однако Потоцкий не соглашался рисковать войском да и о том помнил, что сколько раз пробовал - никогда в понедельник не имел счастья. Вечером коронному гетману доложили, что пойман бут казацкий, который якобы хотел перебежать в польское войско. Потоцкий велел взять перебежчика на муки железом и сам прибыл на допрос. Сидел, правда, молча, глуша стакан за стаканом водку и выставляя заросшее густой шерстью ухо на то, что происходило возле несчастного, но прислушивался внимательно и кряхтел самодовольно, когда подвергнутый пыткам кричал от боли. Кричит - будет говорить правду. Те, которые не кричат, не говорят ничего либо врут. Зарудному приложили к телу раскаленное железо, он даже почернел весь, но от того, что сказал сразу, уже не отступал. Сказал, что татар свыше 40 тысяч, а хан идет из степей с еще большей силой. Казаков пришло 15 тысяч, однако реку переходить боятся, пустили лишь конницу, но известно же, что у казаков главная сила - пешие воины, они и самые страшные. Чтобы окружить шляхетский табор, делают что-то с рекою, перехватывая воду под Стеблевом. Через два-три дня и ударят... Тогда же подойдет и хан с ордою. Потоцкий кивнул ротмистру, ведшему допрос, когда тот подошел, сказал тихо: - Спроси, знает ли он тут дорогу? Служил в Белоцерковском полку, должен был бы знать, скурвин сын! Зарудный долго колебался, но, прижженный еще железом и выторговав себе хорошее вознаграждение, взялся вывести коронное войско скрытыми дорогами на Богуслав, Белую Церковь, а потом и в Паволочь. Ночью Потоцкого оторвали от развлечений с панями, потому что заметили: вода в реке стала резко убывать. Получалось, что казацкий перебежчик правду говорил, и намерение коронного гетмана немедленно отступать с этого несчастного места было очень своевременным. Потоцкий дал команду выступать на рассвете, в счастливый вторник. Тяжелые возы с поклажей пришлось бросить. Взяли более легкие, каждая хоругвь по 15-25 возов. Расставили их в 8 рядов, а между ними все войско и по 12 орудий спереди и внутри, а позади - по четыре. Так еще в темноте огромный неуклюжий табор двинулся вверх по Роси на Богуслав, направляясь туда, где их уже ждали казаки. В Резаном яру Кривонос перекопал и завалил дорогу, запрудил воду, приготовил по бокам в зарослях шанцы, так, что стволы казацких самопалов должны были упираться в бока шляхтичам. Казаки сидели в засадах, посмеиваясь в кулаки: "Как сложились мы по два кулака, так оно аж застонало. Как говорится: встретили мы двадцать один, если не два, то один". Орда пасла коней по ту сторону яра, чтобы вылавливать птиц, которые будут вылетать. Если бы гетманы внезапно свернули от яра и пошли по другой дороге, их встретили бы полки Вешняка и Топыги, а к ним вскоре присоединилась бы конница Ганжи и та же самая орда, которая не хотела тут уступать добычу никому, - своим чутким нюхом перекопский мурза вынюхал огромные сокровища. Но Зарудный твердо вел панство на погибель. В полдень монструозный табор восьмирядовый оказался в болотистой долине между двумя кручами. Сразу же со всех сторон ударили орудия и мушкеты, но не шляхетские, а казацкие, коней возовых и орудийных убили, табор разорвался сам собою, передние кинулись туда, где никто не стрелял, но попали на залитые водой ухабы и завалы. Потоцкий в шестиконной карете все же сумел проломиться, но его догнали, получил дважды саблей по голове, но уцелел и был забран в неволю. Калиновский был ранен в локоть и тоже забран в неволю. Середина табора еще оборонялась, сеча здесь шла страшная, казаки смешались со шляхтой, как зерно с половой, - иначе было трудно, но когда кто-то крикнул, что гетманы в неволе, шляхтичи начали хватать уцелевших коней, вырываться кто как мог, так прорубились сквозь орду конную хоругви Криштофа Корицкого и Константина Клобуковского, остальные были перебиты или попали в неволю, татары привязывали панов к жердям, связывая воедино и вельмож, и ротмистров, и простых жолдаков. Трупами был устлан яр, как листьями осенью, кровь текла рекой, страх обнимал землю и небо. Пели потом печально казаки: Гей, там рiчка, через рiчку глиця, Не по одному ляховi зосталась вдовиця. У кого не было ничего, тот поплатился либо собственной жизнью, либо волей, гонимый в Крым, а панство еще и горько вздыхало, вспоминая, какое ценное снаряжение потеряли. Шатры дорогие, рыдваны и коляски роскошные, золото и серебро столовое для угощения рыцарства в обозе, наряды, меха, украшения, конская сбруя, драгоценное оружие, огромное множество невиданного добра собрано было в таборе, и все это казаки и ордынцы за один час так "обиходили", что и следа не осталось. Одевались в кармазины и саеты, покрывали коней шелками и оксамитами, по четыре жупана одновременно напяливали на себя; не зная цены, серебряные гербовые тарелки продавали ловкачам за талер либо на смех оставляли шинкарям в залог за кварту горилки. Подскочив к панским возам, очень удивлялись, что паны так удобно ездят, заглядывали в крытые кареты, раскачивали на высоких рессорах разрисованные коляски, смеялись: - А ну, Гераська, взберись на этот насест, вишь какой разрисованный! - Да он такой шаткий, не выпив горилки, на нем не усидишь! Потоцкого привели ко мне. Он был одуревшим не столько от ударов саблей, сколько от разгрома, смотрел на меня тупо, но молчал. Молчал и я. - А что, пан гетман, отпустить его или дать ему по башке? - спросили казаки. - Отведите его к Тугай-бею. Калиновского тоже, и Сенявского, да и всех ясновельможных. Гей, пане Потоцький, пане Потоцький! Глянь-обернися, стань-задивися i скинь з серця бути, Наверни ока - котрий з Потока. Iдешь до Славути - Невиннi душi береш за ушi, вольность одеймуСш. Гей, поражайся, не запаяйся, - бо ти рейментаруСш. Сам булавою в сiм руськiм краю, як сам хочешь, керуСш. Май бога в серцi, не лий у легцi шляхетськоУ кровi, Бо свiт чорнiеть, правда нищiСть, а все ку твоУй волi. Гей, каштеляне, коронний гетьмане, потреба нам чола Рще пам'ятати i поглядати на заднiУ кола. Жони i дiти де ся мають подiти нашi на потiм, Гди нас молодцi, тиУ, запорожцi, набав'ять клопотом? Глянь-обернися, стань-задивися, що дiСться з нами, Поручниками i ротмистрами, польськими синами. Глянь обернися, стань-задивися, видиш людей много. Чи ти звоюСш, чи Ум зголдуСш - бо то в руках бога. Бо то Усть здавна заслуга славна запорозького люду. Будь я разбит вот так Потоцким, в мучениях умер бы на колу и пели бы кобзари по всей Украине о моем мученичестве. Мне же самому зверская мстительность, столь милая панскому сердцу, была не присуща и отвратительна. Не мстил я и Шемберку, не хотел этого делать и с гетманом коронным. Сначала вообще хотел даже отпустить его на все четыре стороны. Пусть знает казацкое благородство, если сам до него не дорос да и не дорастет никогда! Но нужно было платить хану, а еще: этой неволей я спасал пана краковского от позора. Ведь это был бы для него огромнейший позор, если бы я отпустил: без войска, без ассистенции, разбитого, очумевшего от пьянства, озлобленного, разъяренного. Мог я позволить себе великодушие, ибо наперед ведал о своих победах. Имел большое предчувствие своей фортуны и смело шел навстречу угрозе, и никто из врагов этого не заметил и не встревожился. Трактовали меня с дня побега на Сечь мелким бунтовщиком, не переменили своего мнения и после того, как двинулся я с Сечи, в непонятном оцепенении ждали, пока разбил я молодого Потоцкого на Желтых Водах, а потом и старый Потоцкий также безвольно стоял и ждал моего удара, как вол обуха. Странное ослепление или, может, шляхетское зазнайство и давнее презрение к казачеству привели можновладцев к позорным и ужасным поражениям. Считали, что только в шляхетской крови мужество, фантазия и высокие взлеты ума, а в хлопской одна лишь леность, неповоротливость и горилка, разбавленная шинкарями водой. И какой же ценой должны были платить за это презрение, оплакивая цвет своего воинства, павшего на Желтых Водах и под Корсунем, горько произнося: "Речь Посполитая лежала в пыли и крови у ног казака". Гей, обiзветься, пан Хмельницький, Отаман-батько Чигиринський: "Гей, друзi-молодцi, Браття козаки-запорожцi! Добре знайте, барзо гадайте, Од села Ситникiв до города Корсуня Шлях канавою перекопайте, Потоцького впiймайте, Менi в руки подайте! Гей, Потоцький, Потоцький! МаСш собi розум жiноцький! Не годишся ж ти воювати! Лучче ж тебе до пана Хмельницького вiддати СироУ кобилини жувати, Або житньоУ саламахи бузиновим молоком запивати!" Была у меня лишь одна потеря под Корсунем, может и самая тяжелая для меня, потому как не найден и не пойман был мой заклятый враг Чаплинский. Был ли он с войском или его и вовсе не было, но только ни среди мертвых, ни среди живых не смогли отыскать юркого подстаростку, хотя я и пустил на это дело еще более юркого своего Иванца Брюховецкого, велев ему прочесать все леса и буераки, раскопать даже волчьи и барсучьи норы, искать на земле и под землей, на воде и под водою. Иванец не возвращался, и Чаплинского не было. Я уже знал: и не будет. У Иванца пустые руки, поэтому и не торопится ко мне, чтобы не отведать моего гетманского гнева. Из страшного побоища в Резаном яру Нечаю удалось выхватить целым Самийла Зарудного, которого паны везли перед каретой самого пана краковского, замученного пытками, полуживого, под угрозой смерти в любой миг. Удар казаков по шляхте был таким внезапным, что приставленные к Зарудному палачи не успели добить его, сами заплатив жизнью от казацких самопалов. Так Самийло был привезен ко мне. Он захотел встать перед гетманом и упрямо добился своего, хотя я и просил его лежать на телеге, зная, как ему тяжело переносить нечеловеческую муку. - Перед гетманом преславного Войска Запорожского да лежать? - скрежетнул зубами Зарудный. - Тогда зачем же человеку такая жизнь! Коли жить, так стоять! И он выпрямился передо мною и полковниками, и гордо выпятил грудь, и вскинул лицо, а зубами заскрежетал от страшной боли, и лицо у него было почерневшим от муки, в адском загаре, так, будто это уже отблески и не от панских пыток железом, а от огней нечеловеческих, дьявольских. - Что ж, Самийле, брате, - промолвил я, - перенес ты такое, что простым смертным суждено разве лишь в долине Иосафата. Нет во всем нашем войске такого человека, да не знаю, будет ли когда-нибудь еще. Поэтому номиную тебя генеральным судьей Войска Запорожского, веря, что встанешь на страже нашей справедливости, зная цену ей наивысшую. Зарудный покачнулся, все видели, как трудно дается ему малейшее движение, но он все же пересилил боль и поклонился мне гордо. - Благодарю, гетман ясновельможный. Честь для меня эта наивысшая, жизнь свою положу, а сохраню и не запятнаю ее! Нечай поддержал Зарудного одной рукой, другой поднес ковш с горилкой. - Выпей, пане Самийло, пусть хоть немного панские гостинцы забудутся тебе. Еще вчера я был для тебя полковником, а сегодня ты уже для меня судья генеральный! Вишь, как оборачивается! Думал я: хребет дан человеку, чтобы голова в штаны не упала. Теперь вижу: еще и для того, чтобы высоко держать голову там, где надо. - Да, да, Нечай, хорошо молвишь, - похвалил я его. - А еще бы вспомнил ты и о том, что не следует совать голову, куда не нужно. - Если петлю имеешь в виду, гетман, то я согласен! - засмеялся Нечай. - Ведь кто же сунул бы в нее свою шею с головою вместе! Да уж теперь пусть про петлю шляхта думает, а нам веселиться да бога хвалить, как следует есть-пить и хорошенько приодеться! Уже и тебе, пан гетман, пора в кармазины одеваться да сердце свое возвеселять, а то будто и про тебя старинная эта песня: "Ой Богдане, Богдане, запорозький гетьмане! Ой чого ж ти ходиш в чорнiм оксамитi".* ______________ * Песня об одном из первых запорожских гетманов XVI столетия Богдане Рожинском, у которого орда убила мать, а жену забрала в ясырь. Я только улыбнулся на эту речь. Уже знал, что, хотя веду себя просто, без роскоши, все равно будут попрекать и высокомерием, и роскошью, и добычей. Мол, только из-под Корсуня отправил в Чигирин 13 возов шестиколесных, нагруженных всяким богатством, драгоценностями, золотом, одеждой. А куда же должен был отправлять добычу, если не в Чигирин? Был гетманом, стояло за мной целое войско, должен был одевать его, вооружать, кормить, давать сапоги, свитки, самопалы, барабаны, орудия, - откуда брал бы, если бы не заботился об этом сразу же после первой битвы? Когда-то, еще во времена Остапа Дашкевича, Чигирин и основан был на краю степей как складской казацкий город. Складывали там добычу, свозили раненых, приводили на зимовку войско, заготавливали всякий припас и все необходимое, уже сто лет назад думали о том, что станет когда-то этот город, может, и столицей казацкой, - так вот и был теперь такой удобный случай, и в самом деле велел я собирать самую значительную добычу, которая по рукам не растекалась, да отправлять в Чигирин. Еще с начала битвы в Резаном яру, когда Кривонос устроил свою засаду, послал я Демка Лисовца с сотней казаков, чтобы захватили все большие возы, оставленные шляхтой, а потом чтобы искали в разгромленном таборе бочонки с золотом, сказано было перебежчиками, будто Потоцкий везет накопившуюся за несколько лет королевскую плату реестровикам, чуть ли не триста тысяч золотых. Грех было бы пустить это золото в распыление, оно должно было составить первое сокровище нашего вольного войска. Но уже и битва давно закончилась, уже и коронных гетманов благословил я на басурманскую неволю, уже и полковники мои составили реляции гетману, а Демка не было и не было, я даже стал тревожиться, чтобы не стряслось с ним, как с Самийлом в Княжьих Байраках: теряешь всегда самых дорогих людей, и нет спасения. Я сидел при свечке в простом своем шатре, джуры стягивали с меня сапоги, чтобы дать простор ногам, вызванный мною Выговский Иван стоял у входа в шатер с приготовленными для письма принадлежностями. - Что, пане Иване, как думаешь, не следует ли написать всем властелинам, чтобы сообщить о нашей победе? Так, мол, и так, ваши величества, кланяемся вашему маестату и приветствуем народы ваши от имени народа нашего, который заявляет о себе миру двумя великими выигранными битвами, крупнее которых уже не будет, - стало быть, входит этот народ украинский в историю, а случилось сие года божьего такого-то, дня и месяца вон какого. - К кому велишь составить такие послания? - Прежде всего к православному царю московскому, потом к султану турецкому, его королевской мосци Владиславу, князю семиградскому Ракоцию, господарю валашскому, может, и королям шведскому, французскому и английскому, не знаю, нужно ли сразу и Венеции, папе римскому и потом можно, когда о вере писать будем, а то еще по земле ходим по колена в крови, к небу и голову не в состоянии поднять. Тут появился Демко. В изорванной одежде, измученный, таким его никогда не видел. - Дозволь, гетман? - Не за Потоцким ли ты гонялся? - засмеялся я. - Так он давно уже в лыках. Или, может, с медведовской поповной* сцепился и насилу вырвался? ______________ * О медведовской поповне была поговорка: "Храбрый, как медведовская поповна". Поговорка эта пошла от шуточной песенки: Ведмедiвська попiвна Горос** учинила: Сiмсот турок-яничар З коней повалила. ** Горос - здесь победа. - Да искал же тот распроклятый бочонок! - почесал вспотевший чуб Демко. - Нашел? - Нашел тут двух казаков. - С бочонком? - Да вроде бы и с бочонком, вроде и без бочонка. Дозволь впустить их сюда, гетман? - Пусть войдут. А то я все одних п