удто его окном часто пользовались и у него уже была твердая такса. - Отдам с получки, - обещал я. - А ты чего с чемоданом? - спросил Смиреный, открывая окно. - Хм, я думал, ты спросишь, зачем я в окно вылезаю, = хмыкнул я. - Это меня не колышет: заплатил - хоть вниз головой выпрыгивай. Непонятно только, чемодан зачем, - отчего-то подозрительно покосился он на мой чемодан. - В Америку эмигрирую, Смиреный, так что не поминай лихом! - хлопнул я его по костлявому плечу. - Брешешь, как всегда, - недовольно проворчал он в ответ. = Ладно, вылезай быстрее, а то полную квартеру снегу напустишь. Я вылез из окна с противоположной от подъезда стороны дома, спрыгнул в свеженаметенный сугроб и, поймав выброшенный Смиреным чемодан, растворился в снегопаде. 8. Зоровавель В половине двенадцатого ночи я брел по пустынным улочкам Углова и, меланхолично наблюдая, как на бледный свет неоновых фонарей слетаются снежные мотыльки, с грустью размышлял над нелегкой долей провинциального мессии (хотя, в скобках нужно заметить, что Христос тоже родился не в столице). Картинка вырисовывалась невеселая, но поучительная: живет себе обычный человек и, ничем особо не выделяясь и не хватая с неба звезд, доживает до 30 лет... И тут он вдруг, а может, и не вдруг - 30 лет ведь, своеобразный рубеж, полжизни прожито = начинает понимать, что чего-то ему в жизни не достает: то ли любви, то ли денег, то ли славы, то ли еще хрен знает чего, но значительного. Короче, такое чувство, что жизнь проходит впустую. Но вот случается чудо! С небес раздается трубный глас, и добрый ангел в обличии пройдохи-кооператора приносит этому человеку благую весть: он призван стать мессией во имя спасения человечества. Восторженные крики, музыка, цветы, фейерверк... отменяются, потому что этот человек, будучи по своей натуре циником, не питает в отношении себя иллюзий и слишком хорошо понимает, что из такого дерьмового полуфабриката, как он, ни за что не сделать, сколько ни старайся, конфетку под названием "Мессия". Более того, вместо восхождения на божественный Олимп этот самый человек скатывается в такую глубокую яму, из которой ему уже не выбраться, иначе как наполнив ее собственным дерьмом. Итак, подведем итоги моего двухнедельного "мессианства": я потерял любимую женщину, был продан и вдобавок сам продался ненавистному мне человеку, во мне пропала уверенность в себе как в мужчине после того, как меня обозвали импотентом, и, в завершение всего, меня выгнала из дома жена, и теперь мне некуда и не к кому идти. Разве что обратно к тетке... Нет уж, лучше упасть в ножки к Занзибарову и попросить у него кабинет с мягким кожаным диваном... Ну и дерьмо же я! - Эй, папаша, куда прешь, ведро опрокинешь! - неожиданно раздался возле самого моего уха окрик. Очнувшись от своих мыслей, я обернулся и увидел прямо перед собой в фонарном свете спортивного сложения парня в легкой курточке. На вид ему было не больше шестнадцати. - Нашел "папашу"! - огрызнувшись, я хотел было пройти мимо, но тут меня заинтересовало, зачем ему вдруг понадобилось на ночной улице ведро. - А зачем тебе ведро-то? - спросил я более мирным тоном. - Листовки клею, - важно сказал паренек, опуская в ведро измазанную крахмальным клеемплоскую кисть. - Хочешь почитать? Я подошел вплотную к столбу и прочитал на еще сыром от клея листке отпечатанное на машинке воззвание:
"ОБРАЩЕНИЕ
ко всем, кому дорога демократия
Братья и сестры угловитяне! Нас предали: скрывавшиеся под масками реформаторов партократы приняли в советах антинародное постановление о введении моратория на митинги, демонстрации и шествия. Они хотят заткнуть народу рот - не допустим этого! Нужно показать зарвавшимся законодателям-законопредателям, что мы не безмолвное стадо. Все - на демонстрацию в защиту демократии! ("Кажется, это тот самый "стотысячный шабаш", про который говорил Занзибаров", - отметил я про себя). На митинге выступит с обращением к народу пламенный борец за демократию, известный под именем Угловского мессии..." "Что за черт! - пробормотал я, перечитывая. - На митинге выступит... пламенный борец (?!) за демократию... под именем Угловского мессии..." Я просто не верил своим глазам! "На митинге выступит..." Да не собираюсь я выступать ни на каком митинге! Или это какой-то лжемессия будет выступать? Если так, то еще куда ни шло... - Эй, парень! - окликнул я паренька, который уже намазывал клеем следующий столб. - Чего? - неохотно обернулся он. - А что это за "мессия" в твоей листовке? - спросил я, подходя. - Умка, - лаконично ответил паренек, пришлепывая к столбу бумажный лист. - Я знаю, что Умка, а кто он такой? - Приходи на митинг - увидишь, - зевнул паренек. - Ха, приходи! - усмехнулся я, но тут же осекся. - Нахрен он мне сдался! - Тогда чего спрашиваешь? - с сонным безразличием спросил он. - "Чего спрашиваешь?" А вот чего! - я стянул со столба, сгребая в кулак, мягкую липкую бумагу, не успевшую присохнуть к бетону. - Ты чо, охерел?! - удивленно улыбнулся парень, быстро просыпаясь. Не успел я ответить подобающим образом, как мне в глаз влетел кулак с зажатой в нем кистью. - Сука! - завопил я, отмахиваясь чемоданом. В следующую секунду я увидел через щели сморщенных от боли глаз, как разлетевшиеся веером листовки плавно опускаются наподобие гигантских снежинок на куртку паренька, лежащего с застывшей на губах дельфиньей улыбкой вверх лицом на краю тротуара. Было тихо. Я смотрел на паренька и ждал, что будет дальше, но ничего не происходило. "Ты мне чуть глаз не выбил", - пробормотал я не очень уверенно, склоняясь над ним, чтобы посмотреть, дышит ли,... но взбесившиеся снежинки так остервенело грохотали по разбросанной бумаге, что дыхания совсем не было слышно. "Ты мне чуть глаз не выбил", - повторил я, замечая, что голова его лежит на голой от снега теплой крышке канализационного люка, и вода от талого снега в стальных выемках букв на крышке потихоньку смешивается с вытекающей из-под снежно-седых волос кровью,... и сладкий пар от горячей крови смешивается с кислым паром от подземного ручья испражнений. "Ты мне чуть глаз не выбил!" -раздражаясь тем, что он не хочет вставать, я схватил паренька за жесткие волосы = снег посыпался с них, как штукатурка с разбитой стены. Паренек ничего не ответил, только продолжал улыбаться, притворяясь спящим. "Ты мне чуть глаз не выбил, сука!" - заорал я в исступлении, сглухим звоном прикладывая паренька головой о крышку люка в надежде, что проснется... Паренек лежал, не шевелясь, и я затрясся от бессильной злобы: "Гадина такая, лежит и претворяется глухим, а я тут..." Но вот новая мысль захватила меня, и я сам застыл, широко раскрытыми глазами вглядываясь в отсвечивающее фонарным неоном матовое лицо паренька: оно мне показалось вдруг разительно красивым, как у мраморной статуи греческого бога. Я осторожно смахнул налипшие снежинки с его белокаменной щеки и чуть отстранился, любуясь, - и новое наваждение: это лицо мне было знакомо, как свое собственное, просто до смешного знакомо, и я без труда вспомнил, где его видел... Гроб на столе, сказочно красивые цветы, сладко пьянящие безудержным ароматом, и точно такое же красивое лицо - точно такое же по своей красоте, проникнутой холодным совершенством потустороннего мира. "Ер-рунда! - я передернулся, как бы сбрасывая с себя навязчивое воспоминание о похоронах матери. - Просто все покойники на одно лицо..." И только тут до меня дошла, навалившись всей своей тяжестью, непоправимость случившегося: "Он мертв... Безвозвратно... Это я убил его... Надо спрятать труп... Быстрее... Быстрее! Быстрее!! Быстрее!!!" Трясясь, как в лихорадке, не то от холода, не то от страха, я кинулся подбирать высыпавшиеся из чемодана тряпки и, зачем-то отряхивая их от снега, принялся накрывать ими труп, отчетливо ощущая себя при этом гадливой кошкой, которая, прижав уши, брезгливо закапывает лапой собственное дерьмо... Наконец, я осознал весь идиотизм того, что я делаю - мне стало до смерти смешно, и, прыснув, как блевотиной, истеричным смехом, я быстро побежал прочь, давясь собственным хохотом вперемешку с морозным ветром. Я бежал, но, как в кошмарном сне, мне казалось, что я бессильно перебираю по воздуху ногами, не в силах сдвинуться с места. Наконец, я нашел в себе силы прервать этот кошмар и на самом деле остановился... Место, в котором я очутился, было совершенно мне незнакомо, и более того, меня окружали странные объекты и предметы, которым я даже не знал имен: какие-то огромные стоящие торчком параллелепипеды с редкими светящимися дырами, излучающие свет узкие длинные цилиндры, безобразные корявые создания с торчащими в разные стороны отростками, колющие лицо мелкие крупицы белого вещества... Я попытался сообразить, где нахожусь, и не смог. Было такое ощущение, что я только что свалился с неба на незнакомую планету. Где я? Где я... и кто я? Не без удивления я обнаружил, что, как новорожденный ребенок, не знаю ни названия вещей, ни собственного имени... Но этого не может быть! Не ребенок я ведь на самом-то деле, а если я взрослый человек, то у меня должно быть имя и должна быть прошлая жизнь! В полном отчаянии я стал биться головой о безымянную вертикальную плоскость и усиленно вспоминать... и вспомнил! Да, я отчетливо вспомнил свое имя: меня зовут Зоровавель. Но одного имени мало... Кто я и откуда взялся? Я напряг мозговые извилины и попытался вспомнить свою прошлую жизнь, но ничего путного из этого не выходило: передо мной назойливо вставал образ какого-то мелкого лживо-фальшивого человечка по имени Сергей Сизов, предавшего и обгадившего все на свете... И вдруг мне стало страшно и противно, будто я увидел перед собой мерзкого насекомого - я ясно осознал, что до этого самого дня и часа, до этой последней минуты жил жизнью этого человечка и фактически был им! Осознав эту страшную истину, я вновь обрел четкую память и увидел, что стою на краю центральной площади Углова. Более того, я вспомнил во всех деталях, как очутился на этом месте и все, что этому предшествовало... О, Боже, за что мне такое наказание?! Разве может порхающая на солнечной поляне бабочка отвечать за дремавшего в темном коконе червя?! Бабочке даже проще: ее никто не спутает с червем, а я унаследовал от одиозного Сизова его тело, внешность, голос и даже отпечатки пальцев! Как мне теперь доказать людям, что я не бездушный убийца, а тот самыймессия, который призван спасти мир от гибели?! Для всех остальных я тот же Сергей Сизов, и что я могу представить в доказательства своей невиновности? С души ведь нельзя снять отпечаток как с пальцев. "Я не убивал!" - заплакал я, представив, как наутро найдут забросанный тряпками труп, а рядом с ним - брошеный чемодан Сизова, и будут разыскивать свидетелей, показывая людям фотографию с моим лицом. Когда меня, наконец, найдут и арестуют, что я представлю в свое оправдание? Гороскоп? Если даже и поверят в мою искренность, то отправят на психиатрическую экспертизу, а что я скажу искушенным в своем деле эскулапам? Что я - космический мессия, зачатый звездами в теле Сизова-убийцы? В лучшем случае меня ждет психушка с диагнозом "мания величия". О, ужас, что делать?! В поиске ответа я обратил взор к звездам, но вместо путеводного света мне полетели в глаза колкие белые мухи, и я почувствовал себя потерявшимся в лесу ребенком. Поразмыслив, как мне быть, я решил пока что отправиться к старому надежному приятелю Сизова Мишке Палкину. Несмотря на поздний час, окна квартиры Палкина были ярко освещены. "Наверное, пишет", - подумал я, вспомнив, что Мишка в последние два года стал серьезно заниматься живописью. И точно: дверь открыл сам Мишка в замазанном красками синем рабочем халате. - А-а, привет, сколько лет сколько зим! - радостно закричал он, раздвигая руки как для объятий, но в то же время отодвигаясь назад. - Обнял бы тебя, но, сам видишь, весь в разноцветном дерьме, смотри не вляпайся! - А ты что, всегда по ночам работаешь? - спросил я, снимая в прихожей пальто. - Сегодня просто натурщица Надюша задержалась - никак детей спать уложить не могла. Да ты проходи, присаживайся, а я, с твоего позволения, закончу. Я зашел в комнату и увидел в ближнем ее конце мальберт, а в дальнем, всего в трех метрах, - стоящую на четвереньках задом к художнику обнаженную женщину пышных форм. Переведя взгляд на мольберт, я увидел на нем холст, на котором был размашисто намазан маслом розово-желтый квадрат с закругленными краями и вертикальной коричневой полосой посередине. Я скосил на Мишку вопросительный взгляд, мол, что бы это значило?! - Картина называется "Окно в Европу", - спокойно пояснил Мишка, щедро накладывая на холст краску. - Э-э... - проснувшийся во мне Сизов, вернее, то, что от него осталось, хотел было отпустить по этому поводу похабную остроту, но я тут же осадил его и промолчал. - Что ты говоришь? - спросил Мишка, не поворачивая головы. - Нет, ничего, кхе-кхе, - откашлялся я. - Скоро там? - недовольно поинтересовалась Надюша, поеживаясь голым задом. - У тебя тут, Палкин, сквозняки - мне в щель задувает! - Сейчас, сейчас, еще парочка штрихов, - прищурился Мишка на свое творение. Минут через пять он закончил и Надюша, одевшись на кухне, ушла, даже не удостоив взглядом художественную интерпретацию своей натуры. - Ну что, палкой выгнали из дома? - спросил Мишка, кивая на мой синяк. - Не в этом дело... - А в чем? - Как бы тебе объяснить... В общем, считай, что я начал новую жизнь. - В который раз, старик? - серьезно спросил Мишка, вдумчиво вытирая пестрые руки тряпкой. - Представь себе, в первый, - так же серьезно ответил я. - Тогда давай за твой день рождения! - достал он из бара бутылку грузинского коньяка. - Давай, - охотно согласился я. - У тебя теперь, может, и имя другое? - весело поинтересовался Мишка, зажевывая коньяк горбушкой черного хлеба. - Да, другое, - подтвердил я, - меня теперь зовут Зоровавель. - Любопытно, - пристально посмотрел на меня Мишка, замечая, что я не шучу. - Откуда такое ангельское имя? - Я с ним родился, - многозначительно ответил я. - Однако... - в мишкином взгляде сверкнула задорная подозрительность. - Во всяком случае, звучит слишком протокольно, поэтому я буду звать тебя Зоро, как в детстве. Помнишь, игра была такая в честного бандита? - Как тебе угодно, - пожал я плечами. - Вот и ладушки! - Мишка одобрительно хлопнул меня по плечу, но тут же спросил. - Нет, старик, а если серьезно? - Серьезней не бывает, - засмеялся я. - Ну ладно, Зоро, так Зоро, - сдался Мишка, - шут с тобой! Сейчас саньки придут на "смотрины"... - Кто-то? - в свою очередь глянул я на Мишку недоуменно. - Ну... в Питере митьки, а у нас в Углове саньки - группа художников такая, называется по имени основоположника Саньки Куряева. Держи картуз, - протянул он мне фуражку железнодорожника, только без кокарды. - Зачем? - Это у нас атрибут такой, одевай, чтобы лишних вопросов не было. - И что, саньки только по ночам в гости ходят? - спросил я, нахлобучивая на затылок тесную фуражку. - Да нет же, только когда "смотрины" - это когда "братва" на "погляд" собирается. - Объяснил! - рассмеялся я. - Короче, обычай у нас такой: когда кто-нибудь из саньков новую картину напишет, остальные к нему в час ночи ее смотреть приходят. Это называется "когда час пробьет", - растолковал Мишка. К часу ночи и правда собрались саньки: четыре парня и три девушки, причем все парни были в картузах, а девушки - в туго повязанных вокруг головы ситцевых косынках с узлом на затылке. Все они, да и я тоже, с нетерпением ждали назначенного часа, искоса поглядывая на накрытый черной тряпицей мольберт с новоиспеченным шедевром. Наконец, час пробил, и Мишка торжественно возвестил: "Явление угловского Христа народу"! С этими словами он сорвал с холста тряпицу, обнажая свое творение, и свету предстало полотно с изображенным на нем длиннющей очередью, в самом начале которой дородная бабуля выталкивала круглой грудью из ряда тупо скучающих в ожидании неизвестно чего граждан немощного человечка в белой хламиде до пят и с жидким ореолом над макушкой. Изо рта бабули выдувался радужный мыльный пузырь со словами "Вас здесь не стояло!". - Мощная идея, - достаточно серьезно заметил кто-то. - А за чем очередь? - взволнованно спросил я Мишку. - Спроси уж прямо, старик, "что дают?", - заржал он в ответ. - А все же? - настаивал я. - Ну, скажем... - замялся Мишка, очевидно, соображая, как бы поэффектнее сострить. - За помидорами, - подсказала ему высокая девушка в алой косынке с выбивающимися из-под нее ржаными кудряшками. - Почему за помидорами? - спросил Мишка, удивляясь тому, что это не похоже на остроту. - Потому что я их люблю, - просто ответила девушка. - Поразительно! - сказал я сквозь общий смех, вспоминая, как не так давно Сизова действительно выгнали из очереди за помидорами. Когда смотрины закончились, Мишка завел древний патефон, и начались танцы под шуршащие "Амурские волны". Я пригласил на вальс высокую блондинку - любительницу помидоров. - Как вас зовут? - спросил я, топчась в обнимку с ней в тесной комнате. - Марьяна, - ответила она. - Оригинальное имя. - Очень! - расхохоталась она. - Всех подружек саньков зовут так. Здесь все - или Санька, или Марьяна. - Не все, возразил я, прозрачно намекая на себя. - Да что вы говорите! - весело состроила она мне глазки. - Меня зовут Зоро, - сообщил я ей по секрету на ухо. - Симпатичное имя, - похвалила она, - только немного бандитское... "Сизов наверняка затащил бы ее сейчас в ванную, как некогда свою будущую жену, - сказал я себе, - но я не сделаю этого, потому что не хочу опошлять такой чудный вечер". Моя партнерша тотчас почувствовала, что я настроен вполне миролюбиво, и мы очень мило провели с ней остаток ночи, беспрерывно вальсируя и болтая о всякой ерунде. "Бедный Сизов, - вздохнул я про себя, засыпая под утро в кресле в обнимку с обвившей мою шею очаровательной блондинкой, - он не дожил до этого дня, так и не став ни мессией, ни настоящим человеком". 9. Бегство в Египтовку Весь остаток недели я безвылазно провел в мишкиной квартире, наблюдая за тем, как он малюет свои шедевры, или же просто сидя у окна и любуясь кружением снежного пуха - снег вылил, не переставая ни на минуту, и уже весь город был выкрашен в белый цвет, а улицы вздыбились по обочинам высокими сугробами, сахарно искрящимися в пастельно-сиреневом свете неоновых фонарей. Впервые в жизни я ровным счетом ничего не делал и никуда не торопился, и на душе у меня было спокойно, потому что я знал, что впереди меня ждут великие дела и грандиозные свершения, но для них еще не пришло время. Я наслаждался тишиной и спокойствием, чувствуя себя полководцем, который осматривает на заре поле предстоящего сражения и с умилением вслушивается в стрекот кузнечиков в забрызганной росой траве и в пение жаворонков в прозрачно-синем небе, слишком хорошо при этом понимая, что через несколько часов в изумрудном ковре травы будет выжжена бескрайняя дымящаяся дыра, а небо станет непроницаемо-коричневым от копоти и смрада... И кто вспомнит про несчастных кузнечиков и жаворонков, когда в грохоте взрывов, лязге стали и предсмертных воплях сшибутся между собой две грозные армии, готовые биться до победного конца?! Я смотрел из окна на передвигающиеся по белому полю фигурки людей, и мое сердце наполнялось щемящей любовью к ним, ибо одному мне дано было знать о готовящемся на небесах сражении армий Добра и Зла, в котором людям отводилась роль отнюдь не ратных воинов, а беспомощных в своем непонимании сути происходящегокузнечиков. О, сколько их еще будет раздавлено колесницей истории! "Господи, будь милостив к ним", - шептал я про себя, чуть не плача. Наконец, сердце мое настолько переполнилось жалостью к людям, что в ночь с субботы на воскресенье я долго не мог уснуть, а когда уже под утро сознание не выдержало и провалилось в темную пустоту, я вдруг увидел на черном бархате поглотившего меня космоса загорающиеся алмазными искрами буквы: ЗЭТАЙММЭЙКАМФОРДУМЗДЭЙКРЭКВЕНШЭДОУЗОФАНБИИНГРАЙЗ... и так далее, много букв, которые явно несли в себе какой-то смысл, но этот смысл был скрыт от меня, и я чувствовал, что сам я не смогу его разгадать и что мне должен помочь в этом кто-то, но кто? Я видел эти буквы всего несколько секунд, но они прочно врезались мне в память, и, проснувшись, я дал себе клятву хранить их, как в надежном ларце, в своей черепной коробке, пока не найду ключа к разгадке их тайного смысла, который представлялся мне чудесным, так я был убежден в том, что он несет в себе великое откровение. В воскресенье вечером я решился выйти на улицу, чтобы подышать перед сном свежим воздухом. Мишка одолжил мне для конспирации свое пальто и шапку и, кроме того, я замотал рот и нос шарфом, будто болею ангиной и не могу дышать морозным воздухом. В таком вот полубандитском виде -настоящий Зоро! - я отправился на вечерний моцион. Битый час я протолкался на автобусных остановках и в очередях, узнавая от случайных собеседников, в основном = подвыпивших мужиков, последние известия и просто слухи. Интересовало меня, прежде всего, не слышно ли что-либо о гибели расклеивавшего листовки паренька, но никто ни словом не обмолвился про это, а сам я напрямую спрашивать не решался. В местных газетах об этом случае также не упоминалось, и это было странно, потому что даже при нынешнем высоком уровне преступности убивают в Углове не каждый день, а тут еще и сам собой напрашивался вывод о политических мотивах преступления... Поразмыслив, я пришел к выводу, что демократы и консерваторы договорились не раздувать этого дела до окончания следствия: консерваторы-коммунисты, очевидно, боялись, что и без того злой на них народ возьмется за топор и пойдет на штурм райкома, а незакрепившиеся у власти демократы - что их могут обвинить в "кровавой провокации". Как бы то ни было, про убийство паренька ничего не было слышно, а говорили в основном про субботний митинг, про то, сколько на нем было милиции, которая, кстати, непонятно кому подчиняется - демократическим "советам" или партийным органам, - про то, что радикалов не удалось спровоцировать, а консерваторы заявляют, мол, милиция была на высоте, хотя на самом-то деле она просто растерялась, увидев бескрайнее море народа, и теперь консерваторы добиваются привлечения армии к обеспечению соблюдения моратория на митинги и демонстрации. А еще я узнал от одной разговорчивой женщины, что Угловскому мессии не дали выступить на митинге, и теперь он находится под домашним арестом... Услышав это, я не смог сдержать улыбки, ведь я и правда посадил самого себя под домашний арест! Я толкался среди людей, и меня не покидало чувство, будто мне в этот вечер предстоит некая волнительная встреча, и эта встреча на самом деле произошла... Уже возвращаясь к Мишке, я проходил мимо ресторана "Лазурный берег", и с расстояния в несколько шагов увидел, как из распахнутой швейцаром двери вышли Занзибаров и Ольга. Они были немного навеселе, и, очевидно, в продолжение какого-то игривого разговора, начатого еще в ресторане, Занзибаров что-то шепнул на ухо Ольге перед открытой шофером задней дверцей дожидавшейся их черной "Волги", бесстыже блестящей своей новизной, а она, прежде чем впорхнуть в эту холодно отсвечивающую заиндевелым металлом клетку на колесах, прощебетала нечто в ответ, чмокая Занзибарова в пухлую щечку и тутже стирая пальчиком след от губной помады. "Проститутка!" - сказал оживший во мне Сизов, провожая грустно-злым взглядом окутанную в клубы углекислого пара "Волгу". И напрасно я пытался заверить Сизова, которого, казалось, навечно похоронил в своей душе, что мне это безразлично и что это есть в сущности ничто по сравнению с ожидающими меня великими делами, - в ответ на все мои заверения Сизов твердил лишь одно: "Она - блядь, а ты - мудак!" Вернувшись к Мишке, я неторопливо разделся, улегся на диван и стал мысленно препарировать свои чувства. "Нет, так не годится, - сказал я себе, заглушив, наконец, в себе доставшиеся в наследство от Сизова животные инстинкты, - как раз в то время, когда я должен собраться с мыслями и проникнуться грандиозными космическими идеями, которые наполнят мои глаза светом истины и дадут мне неиссякаемую чудотворную энергию, необходимую для борьбы с силами Зла, от исхода которой будет зависеть, быть может, судьба всей вселенной, рудиментарный Сизов, как настоящий дьявол-искуситель, навязывает мне свою замешанную на голой похоти ревность, не достойную не то что мессии, а и простого культурного смертного. "Это элементарная ревность", - обращался я к Сизову в попытке урезонить его, но он мне отвечал в своей манере: "Если бы ты был настоящим мессией, то от тебя не отворачивались бы бабы, потому что они любят выдающихся людей. Вот, скажем, Занзибаров..." - "Подлец! - не выдержал я. - Ты мне наносишь удар ниже пояса, пытаясь играть на моем самолюбии, но знай же, что мне чуждо самолюбие, и я немедленно докажу тебе это!" Дав Сизову достойный отпор, я схватил ручку с бумагой и, почти не отрывая пера, настрочил на одном дыхании следующее послание: "Дорогая Оля! Случайно узнав про твою связь с Занзибаровым, я спешу тебе сообщить, что не имею на этот счет никаких притензий, потому что ты свободный человек и вольна самостоятельно сделать выбор. Более того, я перед тобой в неоплатном долгу, ведь моя любовь не принесла тебе ничего, кроме страданий. Не буду скрывать, воззрения Занзибарова мне чужды по духу, но он в своем роде порядочный человек и, возможно, принесет тебе счастье - дай-то Бог! " Перечитав свое письмо, я остался им доволен, отметив про себя, что совершенно убил им Сизова, который лишь слабо пискнул, когда я победно поставил в конце восклицательный знак. Оставалась, правда, проблема с подписью... Если подписать "Сергей", то это будет подлог, потому что письмо писал не он, а я, хоть и его почерком, но если подписаться "Зоровавель", то адресат останется в полном недоумении. Почесав в затылке, я подписал просто: "Твой друг". Ольга умная девушка, она поймет, от кого. Разделавшись таким вот образом с Сизовым, я облегченно вздохнул и, сыграв с Мишкой партию в шахматы, отправился в постель и моментально заснул. На следующий день, с утра пораньше, чтобы не откладывать в долгий ящик, я сложил свое послание Ольге треугольным конвертом и попросил Мишку отнести ей на работу. Мишка слегка поворчал на то, что я его эксплуатирую, но отправился-таки на мороз, а я уселся у окна, чтобы поглядеть от нечего делать на улицу, но на этот раз ничего не вышло: снегопад прекратился еще ночью, небо расчистилось, и с его крахмально-белого купола струился прямо в глаза ярко-холодный свет. Я отошел от окна, потирая глаза, и остановился посреди комнаты, неожиданно замечая, что меня охватывает непонятное волнение, явно связанное с отправленным письмом, и напрасно я себя уговаривал, что волноваться нечего и незачем: волнение мое все усиливалось, и я буквально не находил себе места, не зная уже точно, кто я есть в данную минуту = Сизов или Зоровавель. Скорее, я был гимназистом (почему-то не школьником, а именно гимназистом), подбросившим соседке по парте записку с дерзким признанием... Боже, какая чушь, гимназии ведьбыли раздельными! И все же, все же, все же... Наконец, Мишка вернулся. - Ну что? - почти набросился я на него. - Замерз, как цуцик! - заявил он, плеская в первую подвернувшуюся чашку коньяк "Самтрест". - Отдал? В ответ Мишка поднял вверх указательный палец левой руки, мол, подожди, будь человеком, а правой опрокинул в широко открытый рот пахучее содержимое чашки. - Ух, амброзия! - поведал он мне. - Ты не хочешь? - Нет желания. - Да что ты подпрыгиваешь от нетерпения, как голодный бобик?! - развеселился Мишка, отогревшись. - Передал я твою эпистулу из рук в руки... А девочка ничего, не поделишься по старой дружбе? - Я тебе поделюсь, старый развратник! - шутливо отчитал я его. - Ну, извини, - искренне раскаялся Мишка, - не думал, что у тебя так серьезно... Эх, - вздохнул он, - пойду горячий душ приму с морозца. А ты пока свежий "Огонек" посмотри, если хочешь. Там про "угловские тарелки" статья есть с фотографиями столкновения на поле. Мишка убрался в ванную, а я взялся за "Огонек", но не успел отыскать обещанную статью, как в дверь настойчиво позвонили. Подойдя к двери, я на всякий случай посмотрел в глазок, но ничего не разглядел в темноте лестничной площадки. - Кто там? - крикнул я. В ответ раздался звонок настойчивее прежнего. Первое, что пришло мне в голову, это "либо милиция, либо грабители", но я тотчас сообразил, что эти две категории непрошенных гостей представились бы почтальоном или сантехником, и открыл дверь... Я открыл дверь и тут же отлетел к стене со звенящим ухом, с удивлением осознавая, что получил увесистую пощечину. Не успел я опомниться, как на меня налетел некто взъерошенный и с криком "я убью тебя!" вцепился острыми ногтями (или когтями?!) в мое горло. "Х-х-х..." - лишь прохрипел я, с ужасом узнавая в напрыгнувшем на меня разъяренном звере Ольгу. - Что такое? - роняя пену с намыленных ног, из ванной выбежал на шум Мишка. - Х-х-х, - только и смог я выдавить через сдавленное горло. На мое счастье, при виде голого мужчины Ольга несколько опомнилась и ослабила хватку. - Я, кажется, помешал... пардон, мадам, - смущенно сверкнув голым задом, он ретировался в ванную. - Ты меня едва не задушила, кхе-кхе! - откашливаясь, я с трудом выбрался из-под навалившейся на меня Ольги. - Я тебя убью к чертовой матери! - совсем по бабьи захныкала она, и по ее скривившимся щекам обильно потекли крупные слезы. Мне стало жаль бедную девушку, и я хотел погладить ее, но она брезгливо отдернула плечико и, рухнув на диван, завыла в полный голос. Мне очень хотелось успокоить ее, но я не знал, как это сделать, и лишь спросил: "Как ты нашла меня?" Ответом были громкие рыдания, но я и сам уже догадался, случайно взглянув на "Огонек": простофиля Мишка вынул из своего почтового ящика подписной журнал и не нашел ничего лучшего, как отправиться с ним к Ольге, а эта хитрюга подсмотрела адрес на обложке. - Успокойся, - попросил я ее. - Я спокойна, - ответила она неожиданно ровным голосом, поднимая на меня зареванное лицо. - Ты даже не представляешь себе, какой ты подонок, Сизов! - она шумно высморкалась в платочек. - Мало того, что ты меня бросил, оставив на съедение Занзибарову, так ты еще послал в издевку эту жалкую писульку! - Я не хотел тебя бросать, поверь мне, - серьезно ответил я. - Так получилось... Может, и не стоило бы говорить, но ты должна знать правду. Я убил человека. - Чем же ты убил его? - не поверила Ольга, удивляясь необычной для Сизова манере говорить. - Чемоданом. - Чем-чем? - не сдержала она глупой улыбки. - Мне не до шуток, - посмотрел я на нее строго. - Это было так: я ушел из дома и ночью подрался на улице с парнем. Он ударил меня в глаз - видишь, до сих пор синяк, - а я сшиб его с ног чемоданом. Он упал, ударился головой о крышку люка и... скончался на месте. - Но ты сделал это не нарочно? - внимательно посмотрела на меня Ольга, будто находя на моем лице отпечаток той ночи и рассматривая случившееся, как на фотографии. - Я не ищу себе оправдания, - сумрачно ответил я. - Тем более, что после того трагического случая... - Скоро вы там... закончите? - донесся, как из бочки, крик неожиданно деликатного Мишки. - Не скоро! - прокричал я ему в ответ. - Надоело в ванной = посиди в туалете. ...Так вот, -продолжил я свое признание, = тот случай перевернул все мое сознание: во мне проснулся совсем другой человек, который с ужасом увидел, что натворил его прототип. Я теперь - совершенно другой, ты понимаешь? Сергей Сизов умер, его больше нет ни на этом свете, ни даже на том. - Кто же теперь вместо него? - вздрогнула Ольга, как от холода. Я пристально посмотрел на нее, как бы спрашивая взглядом, готова ли она услышать то, что я скажу, стоит ли говорить, и она ответила широко открытыми глазами: говори. - Меня зовут Зоровавель. - Очень приятно. Анна, - она медленно, как под гипнозом, протянула мне руку, не меняясь в лице. - Ты с ума сошла, - смущенно пробормотал я, машинально принимая ее узкую ладонь. - Ничуть, - улыбнулась она какой-то новой для нее чуть сдержанной улыбкой. - Я всегда хотела, чтобы меня звали Аней, а теперь поняла, что меня так и зовут на самом деле. Тебе нравится это имя? - Очень! - облегченно рассмеялся я, целуя ее руку. - Но... что же нам теперь с тобой, Анечка, делать? - У меня есть хорошая идея... - Пора - не пора, я иду со двора, - появился в комнате Мишка в банном халате. Этот старый лис, очевидно, почуял, что мы занимаемся совсем не тем, чем, по его разумению, полагалось бы. - Мой друг детства Михаил, - представил я его. - Очень приятно. Аня, - сказала она, хитро прищурившись и наблюдая, какое это произведет впечатление на Мишку, который знал ее как Ольгу. Мишка недоуменно вскинул брови, но лишних вопросов задавать не стал. - Ты говорила, у тебя есть какая-то идея, - напомнил я, давая понять, что при Мишке можно свободно говорить. - Я хочу похитить вашего друга, - сообщила Аня Мишке. - Как я поняла, он вынужден скрываться, а у меня есть на примете укромное местечко. - Ради Бога! - откровенно обрадовался Мишка, которому я, по всей вероятности, стал надоедать. - Вы не могли бы одолжить Зоровавелю свои лыжи, если они, конечно, у вас имеются, - милоулыбнулась она ему. - Да-да, разумеется, - с готовностью засуетился Мишка, тут же залезая в стенной шкаф. -Только не знаю, подойдут ли ботинки... У тебя, Сер... кх, Зоро, какой размер? - Сорок два с половиной, - ответил я. - А у меня сорок три... - Ничего, Миша, - успокоила его Аня, - Зоро оденет две пары шерстяных носков, только теплее будет. - Надеюсь, меня не ждет лыжный переход Углов - Северный полюс? - засмеялся я. - К сожалению, мальчики, мне нужно бежать на работу: обеденный перерыв давно закончился, - поднялась Аня. - Жду тебя в семь часов вечера у центрального входа в Чугунок, - она чмокнула меня в щеку, привела себя в порядок и убежала. - Везет дуракам, - легонько ткнул меня Мишка кулаком в лоб. Он был явно уязвлен тем, что Аня не сказала при нем, в какое место она собирается меня "похитить". Но я и сам пока не знал этого...
* * *
Без пяти семь я подъехал на трамвае к Чугунку и, спрятавшись от света за неработающие автоматы газированной воды, стал дожидаться Аню. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, а ее все не было, и я уже начал волноваться, решив, что в последнюю минуту она опомнилась: вспомнила, что никакая она не Аня, а Ольга, и, посмеявшись над собственной блажью, а заодно и над свихнувшимся Сизовым, спокойно отправилась в ресторан с Занзибаровым, потому что он хоть и болтает много чепухи, но женщины должны себя чувствовать с ним в надежных руках. "Она не придет", - сказал я себе в половине восьмого, уже собираясь возвращаться к Мишке, но тут до меня дошло, что во мне опять заговорил Сизов, приревновавший Ольгу-Анну к Зоровавелю, и я твердо решил стоять на морозе, пока не придет Аня или пока я окончательно не заледенею. И я был вознагражден за терпение: в семь сорок пять на трамвайной остановке наконец-то появилась Аня в красном лыжном комбинезоне и с лыжами в обнимку. - Ты весь белый! - потерла она мне щеку шерстяной варежкой вместо приветствия. - Замерз? - Ничуть, - успокоил я ее. - А я никак не могла из дома вырваться. - Что так? - Родители долго пытались узнать, куда я собралась на лыжах на ночь глядя, - вздохнула она. - Их можно понять, - нежно поцеловал я ее в длинные ресницы, как бы призывая быть терпимее к любящим людям. - И ты туда же! - шутливо возмутилась она, хлопая меня варежкой по носу. - Я - туда же, куда и ты, - заверил я ее, смеясь. - Тогда иди по моей лыжне, шаг в сторону - попытка к бегству, - сказала она, одевая лыжи. - И куда ведет эта лыжня? - В Египтовку. Это такая деревушка под Угловым, - пояснила Аня. - У родителей там дача, я на нее летом летом на велосипеде через чугунок ездила. Недалеко, километров шесть. - Думаешь, нас не найдут на твоей даче? - грустно улыбнулся я, застегивая лыжные крепления. - Я не так наивна, - заверила она меня. - Мы будем жить у моей деревенской подружки, она очень славная, ты увидишь. - А как же твоя работа? - Она-то как раз в лес не убежит! - захохотала Аня. - Я выпросила у приятельницы -медсестры в поликлинике бланк больничного бюллетеня с печатью, теперь хоть до пенсии болеть можно. - Я тебя быстро вылечу, - пообещал я ей. - Тогда катись за мной! - весело крикнула она, отталкиваясь палками. И мы покатились... Нам повезло: видимо, днем в парке проходил лыжный кросс, и вдоль аллеи в ровном свете бледного лунного абажура отсвечивали проутюженным снегом две прямые, как рельсы, колеи. Лыжня была что надо, но Аня оказалась неважной лыжницей, и нам понадобилось минут сорок для того, чтобы только добраться до окраины Чугунка. Но вот лесопарк кончился, и нашему взору открылась самая настоящая снежная целина - манящее своей девственной нетронутостью белое поле. - Куда теперь? - спросил я. - Туда, - показала кивком Аня через все поле, выпуская облако пара в направлении высокой сосны, чернеющей на фоне иссиня-фиолетового звездного небосклона. - Будем прокладывать магистраль, - я первым сошел с лыжни и, ступив на поле, тотчас провалился почти по колено в пуховый снег. - Ты - настоящий первопроходец! - подбодрила меня Аня, как бы благодаря за то, что я облегчаю ей дорогу. Снег был легким, но поле казалось бескрайним, и я порядком выбился из сил, пока пропахал его от края и до края. - Пахота завершена, - отрапортовал я у цели, поворачиваясь к подползающей по моим следам Ане. - Можно начинать сев озимых. - Фу-у-х! - только и ответила она, изнеможденно падая на снежную перину. - Нет уж, сначала отдохнем... - Прямо в сугробе? - засмеялся я, подавая ей лыжную палку. Я помог Ане подняться, мы сбросили лыжи и уселись передохнуть на поваленное дерево. Минуту мы молчали, восстанавливая дыхание, а потом Аня о чем-то задумалась, внимательно рассматривая мое лицо, будто увидела его в первый раз, и спросила: - Как ты думаешь, Зоро, Сергей любил Ольгу? Я осторожно заглянул в ее широко раскрытые глаза и увидел, что в них стоят блестящие слезы. - Да, - ответил я Ане, чувствуя, как каждая клеточка моего тела пропитывается нежностью к ней. - Она была единственным человеком, которого он любил. - А ты будешь любить меня так же, как он? - Так же и еще больше, - ответил я, промокая губами ее влажные ресницы. - Он любил только твое тело, а я люблю тебя всю: твое лицо, твой голос, твои мысли, твои причуды... - И ты будешь чи