ад и вдалеке -- спящий город. Человек утром не знает, что будет вечером, через какие он пройдет испытания. Что значит его воля в собственной судьбе, где скрыт механизм обстоятельств, причин и следствий наших поступков? Неожиданно мне пришло в голову, что именно теперь наступает момент, когда нужно вырваться из жестокого потока и завести собственный мотор. Взять инициативу в свои руки, ничего не ждать. Такая возможность второй раз не представится. -- Гут, -- сказал я тихо, -- Гут, проснись! Он перестал дышать. В полумраке мне показалось, что он открыл глаза. -- Ты думаешь, нам на самом деле дадут денежки вперед? -- Может быть, сколько-то дадут. -- Что будем делать? Он повернулся на другой бок и тихонько засмеялся. -- Именно то, о чем ты думаешь. Мне неохота здесь сдохнуть, даже если мне предложат, за это в два раза больше! Я глубоко вздохнул. Он мыслил так же, как и я. Правда, Фред и Тони отнеслись к нам как порядочные люди, помогли нам в самое тяжелое для нас время, но теперь мы вынуждены дать им подножку. Ничего не поделаешь, это наш единственный шанс выжить. -- Если получится, то через пару дней можем быть дома, -- шепнул Гут. -- Мы должны быть через пару дней дома. Обязанность посольства оказать нам помощь, позаботиться о нас, вернуть нас туда, откуда мы пришли. Наплевать нам на здешних девок, завтра же отправимся в Преторию, даже если туда дорога в тысячу километров! Я не мог представить себе этот город и не имел понятия, где он, собственно говоря, расположен. Я знал только одно: он существует. Так же, как существовал этот дом, когда мы тряслись от страха на дне стального омута в самом нижнем трюме "Гильдеборг". Гут уже снова дышал спокойно и равномерно. Я прикрыл глаза. Сны и надежды. Поезд грохотал по опаленным саваннам. Африка! Страна будущего. -- Я рад вам, -- сказал Тони Шефер, когда мы утром ввалились в его кабинет. -- Выглядите великолепно, совсем приличные парни, -- и он медленно начал отсчитывать банкноты. -- Каждый получит двести рандов. Этого достаточно на пару дней отпуска и на красивую девку, но все-таки денег не слишком много, чтобы вас из-за них кто-то укокошил. Здесь распишитесь... -- и он всунул нам в руки расписку в том, что мы получили залог в счет месячного оклада и так далее, и так далее. Мы поспешно подписали и сграбастали деньги. -- Минуту, еще минуту, ничто от вас не убежит. Я подброшу вас в город машиной. Только для порядка... -- он встал из-за письменного стола, потянулся и не спеша заправил вылезшую рубаху в брюки. На улице уже жгуче палило солнце. В саду Фред регулировал автоматический опрыскиватель газонов. В окно мы видели необозримую поверхность океана. Она не была ни голубой, ни зеленой. Терялась в мареве. Весь залив был опоясан городом. На восточной стороне горизонт расчленяли портовые краны. Тони дружески обнял нас за плечи и повел к дверям. -- Мой совет, ребята, -- сказал он с усмешкой. -- Если вам в голову пришли дурные мысли, как они приходят временами кому угодно, то запомните, что бежать отсюда без документов невозможно. Полиция вас всегда найдет, и для вас это плохо кончится, не думайте, что я придурковатый, голубчики! И еще получите удостоверения, что вы члены гофмановской "Анти-Террористической Унии", иначе вас заберут на первом же перекрестке. Он снова вернулся к письменному столу и подал нам документы, где уже были наши фотокарточки, которые Фред сделал после того, как мы отмыли себя. -- Надеюсь, вы меня понимаете. На пересечение границ удостоверения не дают права, но по ним полиция вас всегда найдет. Контроль документов здесь -- это особое искусство. Если негр не имеет паспорта, он едет на принудительные работы, и никто с ним не разговаривает. Если документов не имеет белый, его продержат в местном караульном помещении, пока не установят, кто он такой. Дело в том, что здесь нужна осторожность: некоторые негры совсем как белые. Я бы очень не желал вам быть неграми здесь. -- Он захлопнул двери кабинета, и мы вместе направились к машине. Нас поглотило солнце. Влажность и жара, голоса чужих птиц. Фред в приветствии поднял свою единственную руку. -- Шеф о своих служащих заботится первоклассно, -- сказал Тони. -- Кто из-за ранения долго не способен нести боевую службу, пристраивается в какой-нибудь вербовочный пункт. Мне прострелили желудок, и я теперь должен несколько лет соблюдать строжайшую диету. В подразделении это, конечно, невозможно. Он не выбросил меня, и я служу здесь. Еще пару лет, и до конца своей жизни я могу палец о палец не ударить. Тогда вернусь домой. Армия Гофмана -- самая лучшая армия в мире, сами это узнаете. Денежки и уверенность. Он к своим людям внимателен, никогда не гонит их на проигрышную акцию. Люди для него дороже, чем все деньги и победы. Капитан в первую очередь защищает своего солдата. Живой лучше, чем мертвый. Поэтому парни идут за него в огонь. Мы втиснулись в раскаленную машину и направились к городу. По приморской автостраде. Трое из гофмановского антитеррористического корпуса -- наемники. Когда мы через полтора часа вошли, испуганные и неуверенные, в экспресс "Порт-Элизабет-Претория" и поезд почти сразу же тронулся, все превратилось в чудесное приключение. Тони высадил нас в городе, снабдив адресами соответствующих ночных заведений, и потом беззаботно уехал в свое бюро в порту. Никто на нас не обращал внимания, никто за нами не следил. Неожиданно мы оказались совсем свободны и одиноки в центре большого города. С этой минуты мы искали только одно заведение -- вокзал. Белоснежный, красиво построенный город покорил нас. Бесконечные потоки автомашин и витрины храмов торговли, полные великолепных товаров. Лица женщин. В аэропорт мы все же сунуться не отважились, нам казалось, что там небезопасно. Мы даже не знали курса здешней валюты, но главное -- списки пассажиров, которые составляют для каждого рейса. На вокзале никаких списков не ведут. Нам необходимо было исчезнуть с глаз Тони и Фреда бесследно. Выиграть время. Чтобы, по крайней мере, в первые несколько дней они не смогли предпринять против нас действенные меры. А когда мы будем в посольстве -- да будет воля божья. Скорее всего, нас посадят в первый же самолет, который летит в Европу. В самом худшем случае -- во второй, в этом у нас не было сомнений. О "Гильдеборг" мы забыли, она исчезла, перестала существовать. Никогда мы не ползли в темноте трюма, не видели черно-желтые полосатые контейнеры с окислом урана. Ракетный залп и обломки шлюпок на небосклоне. Мы забыли обо всем. Только бедняга Тони, который вытянул нас из этой неприятной истории, был реальной угрозой. Когда поезд, набрав скорость, из приморской низменности, по долине между горными массивами Танойесберг и Грил-Винтерберг, вырвался к континентальным плоскогорьям, только тогда мы поверили. Мы живем, мы выжили! Самое позднее в воскресенье мы отправимся с Гутом на обед в лучший ресторан Гамбурга и там как следует отпразднуем возвращение. Поезд был наполовину пуст. На такие большие расстояния по железной дороге мало кто ездил. Но мы хотели, по крайней мере, увидеть кусочек настоящей Африки, прежде чем нас отошлют домой. Гнев, отчаяние и горечь растаяли. Мы были благодарны миру, который так чудесно устроен, что дает нам возможность пожить еще. Грудь у каждого вздымалась от гордости и высокомерия. Мы кое-чего добились, мы выбрались и теперь увидим мир. Черный проводник вежливо пригласил нас в вагон-ресторан. Попьем и поедим вдоволь. А почему -- нет? ...Машины монотонно работали. Я забился в стальной склеп и спускался на дно. Гут захлопнул вентиляционный люк и укрепил запор стальным прутом. Темнота, безопасность... Поезд громыхал в густой африканской ночи. Уж никогда мне не избавиться от "Гильдеборг", она останется во мне, а я в ней. Отличное настроение, воодушевление и восторг куда-то улетучились. Действие алкоголя прошло. Широко открытыми глазами я глядел в пустоту. Сомнения! Хорошо ли мы сделали, что отправились в Преторию? Не ошибочный ли это шаг, неверный расчет, западня в виде проторенной дороги? Двести тонн урана выгружено. Организаторам уже ясно, что они оставили свидетелей. Сколько приблизительно людей занимается теперь нами? Стараются прощупать наш мозг и отгадать, как мы будем реагировать, как рассуждать. Сколько часов пройдет, прежде чем они придут к правильному решению, к единственно возможному решению. Капитан Фаррина уже описал нас совершенно точно. Смена из машинного отделения... Сердце у меня дрогнуло. Нам сядет на пятки не только полиция, а еще и разведка. Дело идет об успехе или неудаче их акции. Они не могут нас оставить, не позволят нам обо всем рассказать. Тревога уже объявлена. Я попытался представить себе, сколько было телефонных переговоров и телетайпных депеш между Порт-Элизабетом и Преторией с того момента, когда завыли сирены на "Гильдеборг". Не лучше ли нам было сидеть под зонтиком Тони и Фреда в уютном бунгало и ждать самолет? Как мы могли рассчитывать, что все кончится побегом с судна, что нам позволят убежать? Ничего не кончилось, наоборот, для нас все только началось. Мы поддались дурману голубого небосклона, солнца и призрака свободы. Я вытер лицо холодной влажной ладонью. Громоздим ошибку на ошибке. Против нас -- государственный аппарат, секретность такой акции никто не должен нарушить. Завтра нас арестуют в Претории на вокзале, а может, еще сегодня ночью, в поезде. В этой спешке нам даже не пришло в голову изменить свои имена. С каждым оборотом колес мы приближаемся к своей судьбе. Я стал трясти Гута. -- Проснись! -- Что случилось? -- спросил он недовольно. Локомотив просигналил несколько раз, голос его гудка был похож на пароходную сирену "Гильдеборг"! Океан! -- Гут, -- сказал я, весь дрожа от вновь напавшего на меня страха. -- Я боюсь, что мы делаем ошибку. В Претории нас будут ждать. Им наверняка пришло в голову, что мы будем искать помощь в посольстве. Они не могут позволить нам убежать, они сделают все, чтобы нас схватить. -- Оставь меня хоть сейчас в покое, для беспокойства у нас будет достаточно времени, -- вздохнул он раздраженно и снова откинулся на сиденье. -- Можешь быть спокоен, до Претории мы обязательно доедем, у меня на это хорошее чутье. Этого плавания я боялся с самого начала, не знаю почему, но боялся. А теперь я ничего не чувствую, поэтому спи. Мне показалось, что он усмехнулся, он, наверное, принял меня за сумасшедшего. -- Я опасаюсь кое-чего другого, -- добавил он после минуты молчания, когда я уже решил, что он дремлет. -- Что, если в посольстве нам не поверят? Что, если нас будут принимать за аферистов? У нас нет документов, бог его знает кто мы такие. Это может выглядеть как провокация. Господа наверху очень осторожны, -- Но ведь могут же они выяснить у судовой компании имена членов экипажа. Он пожал плечами. -- И могут, и не могут. Если капитан кого-то наймет по пути, компания об этом узнает не сразу. В любом случае на выяснение потребуется время, а кто, по-твоему, будет его тратить в посольстве? Ты ведь даже не имеешь немецкого гражданства, так что ты хочешь? Что ты им хочешь сказать? -- Правду, -- выпалил я с отвращением. -- Только правду! В полумраке он покачал головой: -- Правду... А если ей не поверят? В любом случае мы не должны упоминать о том, что завербовались в корпус этого проклятого Гофмана. Мы должны держать язык за зубами. Если в посольстве нам не поверят, они могут проинформировать соответствующие органы. Не хватало нам только залететь в полицию или местную контрразведку. Тогда уж Гофман будет единственным нашим спасением, единственной возможностью побыстрее исчезнуть отсюда. Я молчал. Мое положение было сложнее вдвойне, но я надеялся, что в посольстве сидят разумные люди. -- Если они хотят по-настоящему избежать неприятностей, посадят нас в самолет и отошлют. -- Гм... -- сказал неопределенно Гут. Возможно, будем надеяться. У меня нет особого доверия к посольству. Знаешь сколько бегает по свету бездомных и людей без гражданства? Ими полны порты, но на порядочных кораблях с ними никто не разговаривает, а на тех, других, -- махнул он рукой, -- бедняги не имеют и представления, что их там ждет. Я не люблю возлагать надежды на кого-то другого. Человек должен надеяться всегда только на себя. Так было тогда, когда мы бежали с "Гильдеборг" и должны были выбраться сами и показать себя. А это мне не нравится. Я начинал понимать его. Он был недоверчив, не верил даже мне, поэтому мы и не сблизились с ним за все это время. Мы только шли одной дорогой. Но не делал ли я то же самое, не был ли я таким же, как он? Меня снова охватила тоска. Отчего так устроено, что люди даже в самые критические мгновения не могут найти дорогу друг к другу? Неужто мир состоит только из одиноко блуждающих "я"? ГЛАВА IV Сумрак и рассвет! Потоп! Удары волн. Побережья не было видно, лишь бесконечная, залитая дождем равнина. Не равнина, нет! У меня перехватило дух. Я почувствовал легкие колебания судна, оно ускользало из-под ног. В двухстах метрах по правому борту вздыбился пятнистый серо-зеленый вал. Ракетометы на баке, на самой высокой мачте -- вращающийся радар. Стая белых безмоторных шлюпок летела от борта "Гильдеборг". Я посмотрел на капитанский мостик. Пусто! -- Гут! -- заорал я испуганно вниз, в стальной шахтный ствол. -- Гут! Пространство разлетелось в клочья! Взорвалось! Рухнуло перед глазами, сбило меня с ног. Ракетометы взметнули огненную стену. Фильм ужасов в четырех измерениях. Вздыбилось море, поднялось к небосклону и разорвало серое полотно рассвета обломками шлюпок. Они беззвучно падали обратно. Я не мог ничего понять... Сквозь открытое настежь окно в кабинет проникал особый незнакомый аромат. Мне казалось, что все погружено в лиловую дымку. Белая роскошная улица снаружи за окном и величественный кабинет секретаря посольства -- или как там его... Я вытер рукавом рубашки мокрый лоб. Галлюцинации! Никогда от этого не избавиться. Я говорил уже более часа. Рассказывал обо всем с того момента, когда мы вступили на судно. Однако мне казалось, что весь этот разговор был пустым и неубедительным. Поверят ли? Не звучит ли это как вымысел? Захотят ли они поверить этому? Гут сидел неподвижно и безучастно смотрел перед собой. Почему он ничего не скажет? Мой немецкий не такой правильный, как у него. Я вздохнул и посмотрел в вежливое, ничего не выражающее лицо секретаря. Второй мужчина, удобно усевшийся в плетеное кресло, дружески мне улыбнулся. -- Вы продолжайте, только продолжайте... На обоих были отлично сидящие серые вечерние костюмы и превосходно завязанные галстуки. Мне пришло в голову, что прозрачная сине-фиолетовая дымка может исходить только от цветов якаранды, которой были обсажены проспекты и улицы Претории. Город лежал в живописной долине реки Апиес, и отсюда, с первого этажа посольства, можно было видеть почти весь его деловой центр. -- Вы продолжайте, продолжайте, пожалуйста, -- повторил и секретарь. -- Это вообще первая информация о судьбе судна "Гильдеборг" и его груза. Я считаю ваше сообщение чрезвычайно важным. Можно вам предложить чаю, господа? Я опомнился. Гут уже говорил быстрым хрипловатым голосом, и я даже не заметил, когда он разговорился. Меня охватило чувство безмерного облегчения. Мы здесь, нам удалось. На вокзале мы наняли такси "Только для европейцев!" и без трудностей доехали до посольства. Примерно через час ожидания и переговоров нас все-таки приняли. Все заботы и сомнения рассеялись. Теперь с нами ничего не может случиться. Тяжелая мебель и старинные картины дышали Европой. Немного неуклюжая, но солидная и корректная Европа. Очаровательная секретарша накрывала стол для чая. Ее кожа имела тот же сине-фиолетовый оттенок, что и все вокруг. Оба мужчины смотрели на нас с возрастающим интересом. Гут сжатыми лаконичными фразами резал дальнейшие подробности. И ругался! -- Как можно позволять, чтобы прикончили такую массу людей, это же просто пиратство! Почему вы с ними поддерживаете дипломатические отношения? Ведь дело идет о немецком судне и о немецких моряках. Мы настаиваем на том, чтобы о нас позаботились и отправили обратно в Европу! Я двадцать лет плаваю механиком и ни о чем подобном никогда не слышал! -- Он ворчал и фыркал, время от времени ударяя ладонью по столу секретаря. -- Посольство здесь или не посольство, мне наплевать на этикет. -- Конечно, это само собой разумеется, -- сказал успокаивающе мужчина в плетеном кресле и встал. -- Понимаю ваши чувства. Это беспрецедентный случай, я немедленно проинформирую господина посла. Потерпите немного и извините меня. Он вышел энергичным шагом. Секретарь неопределенно усмехнулся и пожал плечами. -- Мы в Африке, господа. -- Он поднял рюмку с коньяком. -- Ситуацию ни в коем случае нельзя оценивать с европейской точки зрения. Это абсолютно невозможно. Думаю, что ваше заявление вызовет чрезвычайный интерес. Если позволите, дам вам совет: с информацией для прессы подождите до возвращения домой. -- Никаких заявлений мы делать не будем, -- решительно сказал Гут, -- мы требуем, чтобы вы нас отправили в Германию! У нас нет желания давать им возможность нас укокошить. Остальное -- это ваше дело! -- Само собой, мы уже сегодня информируем правительство. Федеративная Республика Германии принципиально против вооружения африканских государств атомным оружием... На столе тихо зажужжал телефон. -- Слушаю... -- Лицо секретаря стало непроницаемым. -- Да... да, разумеется, устроим. -- Он повесил трубку. -- Господин посол примет вас завтра, в первой половине дня, в девять тридцать, господа, -- сказал он торжественно. -- До этого времени вы будете поселены в отеле "Треккер". О ваших удобствах позаботится фрейлейн Виселер. "Треккер" -- это первоклассное немецкое заведение, вы наверняка будете довольны. Завтра в девять я пришлю за вами машину. Он встал и подал нам тонкую нежную руку дипломатического бездельника. -- Когда вы нас отошлете домой? -- спросил деловито Гут. -- Как только решим вопрос о временных документах. Думаю, что в конце недели, регулярным рейсом "Люфтганзы". В отеле, разумеется, у вас будет открытый счет. Фрейлейн Виселер все устроит. И он снова пожал нам руки. Чего еще мы могли желать? Стройная длинноногая блондинка непринужденно влетела в кабинет секретаря, взяла нас и погрузила в открытый "мерседес" с дипломатическим номером. Она обрушила на нас водопад смеха, дружеских расспросов и кокетливых взглядов. Лихо проскользнула в небольшую щель в потоке автомашин, и по длинному, затянутому сине-фиолетовым полумраком проспекту мы направились вокруг правительственного квартала к центру города. Все заботы с нас свалились. Теперь мы могли, наконец, свободно вздохнуть. Фрейлейн Виселер с неутомимостью профессионального гида говорила, говорила и говорила. Обращала наше внимание на достопримечательности города и, ловко пробираясь сквозь страшную толчею, даже на минуту не переставала говорить и жестикулировать обеими руками. Но ее разговорчивость нас ничуть не раздражала. После долгого перерыва мы были снова в обществе очаровательной непосредственной женщины и состязались перед ней в комплиментах. К нам вернулось то же возбужденное состояние, радость от удавшегося побега, как тогда, когда Тони вез нас с порт-элизабетской пристани в свое бунгало. До сего времени мы видели все в слишком черных красках, но мир далеко не так плох. Просто мы стали жертвами судьбы, случайности, если хотите. Но теперь все изменится и мы станем снова нормальными порядочными людьми. -- Отель "Треккер" -- несколько в ином роде, чем отели в Европе, -- сказала фрейлейн Виселер, когда мы миновали центр города и направились по автомагистрали на север. -- Он расположен на окраине Претории, прямо над рекой. Это настоящий африканский отель среди природы. Самые высокие цены в городе, но вас это не должно смущать. Нас это не смущало. Мы полностью вверили себя в ее руки. Примерно после двадцати минут езды мы, наконец, въехали на посыпанную белым песком и обсаженную эвкалиптами дорогу и погрузились в окультуренные субтропические джунгли, раскинувшиеся по обеим ее сторонам. Нас обдало сыроватой прохладой сочной зелени, пропитанной множеством ароматов. Потом из джунглей неожиданно вынырнули белые сказочные бунгало с террасами, обступившие со всех сторон просторный легкий павильон с рестораном и бюро обслуживания. На берегу реки искрился изумрудно-зеленый плавательный бассейн, и все утопало в море цветов и красок. -- Вы получите самое прекрасное бунгало, -- сказала фрейлейн Виселер, уверенно нажав на тормоз. Машина бесшумно встала. -- С видом на реку и долину. Положитесь на меня! Откуда-то вынырнул рой цветных стюардов в белоснежных полотняных костюмах, чтобы захватить наш багаж. У нас не было никакого багажа! Рой стюардов потолкался у пустой автомашины и так же быстро исчез. Не отважились беспокоить. Мы с Гутом посмотрели друг на друга. В мире господствует хаос. Один тебе кланяется, а другой хочет тебя убить. Поэтому миру нужна атомная бомба. Ведь от богатства, какое мы до сих пор видели, никто добровольно не откажется. -- Думаю, что нам это удалось, -- серьезно сказал Гут. -- Боялся я всего этого. Сюда уж определенно не отважится сунуть нос ни один местный полицейский. Солнце колюче жгло спину. Внизу бесшумно катилась река. Стая разноцветных птиц села на песчаную дорогу. Я вспомнил о сорочьих перышках. Как давно я собирал их дома в лесах. Бог знает, вернусь ли я когда-нибудь, побываю ли там еще раз. Это неожиданное воспоминание застигло меня врасплох. Краски посерели. Настроение у меня испортилось. Что я здесь делаю? Почему я здесь, какой это имеет смысл? Меня обдало духом иностранщины, которого я не ощущал даже в стальном омуте, в глубинах "Гильдеборг". Возможно, это было вызвано сверхъестественной, непривычной архитектурой, возможно, фантастическим оперением птиц. Ведь ко всему этому я не имею никакого отношения, я должен вернуться как можно скорее! Фрейлейн Виселер с беззаботной улыбкой выходила из бюро. В двух шагах за ней почтительно двигался цветной стюард. -- Все оформлено, господа, Уис позаботится о вас. -- Стюард глубоко поклонился. -- Желаю вам приятного отдыха, господа. Завтра в девять за вами приедет служебная автомашина. Мы едва успели поблагодарить ее и пожать ей руку. Она еще раз, сидя за рулем, дружески помахала нам рукой и на полной скорости улетела обратно в Преторию. Все делалось быстро; возможно, у нее кончилось рабочее время и она спешила домой. Хотя, работая в посольстве, можно позабыть, что такое свой дом. Мгновение мы смотрели, как машина исчезает среди развесистых банановых деревьев и теряется в зеленом сумраке буйно растущего леса. -- Позвольте я провожу вас... -- Уис поклонился до самой земли. Он не был ни черным, ни даже коричневым, скорее напоминал представителя одной из семитских рас. Короткие, с проседью курчавые волосы и франтоватые усики. Он медленно вел нас по песчаной дороге среди огненного цвета клумб с крупными цветами вверх к холму на опушке зеленых джунглей, где виднелся белоснежный павильон с мраморной колоннадой и ступенчатыми лоджиями. Нежный, сверхъестественный мираж на границе света и тени. Прекраснейшие апартаменты, какие я когда-либо видел. -- Желают господа обедать здесь или пройдут в ресторан? -- спросил Уис после того, как показал нам спальню, приемную, гостиную и столовую. Весь фасад дома был стеклянным. Отсюда мы видели реку и долину, где вдалеке вырисовывались дворцы Претории. -- Лучше здесь, -- сказал я и посмотрел на часы. Время обеда давно прошло. Лучше не привлекать внимания. Мы должны быть и здесь осторожны. Уис снова глубоко поклонился. -- Через пятнадцать минут будет накрыто. Есть еще у вас какие-либо желания, господа? Я отрицательно покачал головой. -- Да-да, -- сказал Гут и фамильярно обнял стюарда рукой за плечи. Уис замер. -- Раздобудешь нам девку, но красивую, понял? Одной нам вполне хватит. Он выудил из кармана и всунул окаменевшему стюарду в ладонь пятирандовую банкноту. -- Господа из Европы? -- пробормотал, запинаясь, неуверенно Уис. -- Господа, вероятно, не знают, что это строго запрещено. Я знаю только цветных девушек. Господа должны посетить какое-либо заведение в городе, где есть белые дамы. Наш отель -- первоклассное заведение, и ничего такого мы не можем допустить. За это я лишусь места и буду наказан. Очень прошу вас извинить меня... -- Не трепись, брось трепаться, -- сказал все с той же сердечностью Гут и выудил из кармана еще два ранда. -- У нас нет времени ездить в город. -- Господа только что прилетели? -- Сегодня утром. -- Но это может быть только "кофе с молоком", -- шепнул он тихо. -- Я на самом деле не имею связи с белыми дамами. -- Белая или черная... -- Гут широко махнул рукой. -- Может быть, господа хотят выбрать? -- спросил услужливо стюард и вынул из нагрудного кармана коробку с фотографиями. Колебаний и след простыл. Серия голых красоток продефилировала перед нашими глазами. -- Черных я никогда бы вам не отважился предложить, -- шептал Уис покорно. -- Эти девушки почти белые, первоклассные цветные. Гут показал на одну. -- Это Гледис, господа, самая красивейшая метиска из всех, которых я знаю, непременно будете довольны, но... -- Минуту он неуверенно смотрел на нас. -- Это можно устроить после обеда, вечером здесь слишком оживленно, она может возбудить подозрения. Кроме обслуживающего персонала, цветные здесь не смеют появляться. Во второй половине дня это, скорее всего, пройдет незаметно. -- Нам все равно, -- кивнул Гут в знак согласия. Стюард поклонился. -- Могут официанты накрывать на стол? -- На здоровье! Аппетит у меня пропал. Поведение Гута меня расстроило. Так мы скорее всего попадем в беду. -- Ты не должен был этого делать, -- сказал я решительно. -- Нам нужно убраться отсюда, на женщин времени еще будет достаточно. Если ее у нас поймают -- мы пропадем вместе с ней. -- Ерунда, я знаю это по Кейптауну. Эти парни все одинаковы, хотят из тебя вытянуть денежки. Поэтому столько кричат об опасности. Совершенно очевидно, что здесь спят и с цветными, и с черными. Несколько лет тому назад вынуждены были даже запретить смешанные браки, якобы потому, что от белой расы скоро ничего не останется. Любая из этих цветных красоток лучше, чем белая курица, иначе откуда бы взялось столько метисов? Можешь на меня положиться. Уис отлично все устроит. Я махнул рукой. Ему было бесполезно говорить о том, что у меня нет желания заниматься любовью коллективно. Гут был моряком; когда они где-нибудь бросали якорь и команда не получала увольнительной, они тайно проводили на борт хотя бы одну девку, а та потом путешествовала из каюты в каюту. Но мне это было не по нутру. До сего времени я не мог приспособиться к своему положению, признаться себе, что я устал сопротивляться. Обед был отличный, а ледяное пиво вернуло мне настроение. Еще пару дней я должен все это выдержать, а потом начну новую жизнь. Один, без Августы. Я осознал, что уж бог знает как долго не вспоминал о ней, что я окончательно освободился от нее. Как она была беспредельно далека и нереальна! Возьмусь за первую работу, которая подвернется, только бы иметь возможность сдать экзамены. Буду ценить каждую минуту. Я сидел в кресле на террасе и смотрел на роскошную долину. Было приятно мечтать о будущем. До тех пор, пока человек имеет надежду, он не стареет, время не движется. Я прикрыл глаза. Снова увидел ту голую красотку на фотографии. На самом деле, я не сказал бы, что она цветная. Выразительное лицо, обрамленное вьющимися волосами, высокие, немного широко расставленные груди европейских женщин. Может быть, только ноги у нее были слишком длинные и стройные для ее роста. Что это за сумасшедшее государство? Та девушка была действительно многим прекраснее, чем толпы здешних утомленных женщин, которых мы видели на улицах Порт-Элизабета и Претории. Проблема, по-видимому, заключается не в цвете кожи, скорее всего, это просто предлог. Очевидно, дело в том, как разделить людей на свободных и несвободных, властителей и рабов. Возможно, я тоже найду женщину, с которой можно будет жить, возможно, бог его знает. Опять кончается один отрезок моей жизни и начинается новый. Я еще не знаю какой, но уже чувствую, что наступает перемена, что она быстро приближается. Гут неподалеку в тени огромного зонта разбирал газеты, которые мы нашли в гостиной. Это были "Die Transvaaler", отпечатанные на африкаанс -- языке буров, возникшем на основе голландского. Но меня не интересовало, что делается в мире и даже в этой стране. У меня было достаточно своих забот. -- Пойду поплаваю, -- сказал я равнодушно, чтобы Гуту не пришло в голову, что я сбегаю перед приходом незнакомой Гледис. Я решил не возвращаться раньше, чем увижу, как она уходит. Пусть Гут себе натешится. -- У тебя нет плавок, -- заметил Гут рассудительно, не подняв даже глаз от газет. -- Может быть, куплю в магазине у бюро обслуживания. Я заметил, что там есть купальные принадлежности. Он пожал плечами и продолжал с интересом просматривать газеты. Я поднялся, допил нагревшееся пиво и побрел между клумбами вниз. Солнце палило мне в спину. Прильнуло и скребло коготком. Это было восхитительное чувство -- нырнуть в зеленую, кристально прозрачную воду бассейна и чувствовать прохладный аромат трепещущего воздуха. Каникулы. Мне так нравится аромат каникул. Далекий и нереальный. Возможно ли, что когда-то они были на самом деле? Я перевернулся на спину и смотрел, сощурив глаза, на серо-голубой небосклон. Нет, это не мое каникулярное небо. Небосклон был скорее свинцово-серым, чем голубым. Дамы на шезлонгах под солнечными зонтами, скрытые за черными очками, вполголоса говорили на африкаанс -- на языке, которого я не понимал. Долго я плавал туда и сюда, стесняясь выбраться из воды. Моя кожа по сравнению с их кожей была так невероятно бела, так обесцвечена темнотой трюма, что я производил впечатление единственного настоящего белого во всей округе. Все остальные рядом со мной были цветными, если не банту.* ------------ *Банту -- негр Южной Африки. --------------- Когда я, наконец, вылез, чтобы растянуться в шезлонге, то заметил взблески очков. Меня провожали любопытные взгляды женщин. Я почувствовал необыкновенное облегчение -- я не какой-то затравленный человек, я белый, и никто в этом не сомневается. Неделю тому назад мы еще ползли по трюму и не имели представления, как все это кончится, где мы очутимся. Про себя я начал подготавливать речь, которую произнесу перед послом, но скоро бросил это, мне не хотелось возвращаться на "Гильдеборг". Она перестала для меня существовать. Поверхность бассейна мерцала и блестела, неподалеку тихо катилась мутно-зеленая река. Еще один прыжок, и я буду в Европе. Но даже и об этом мне не хотелось думать. Думать об этом означало заботы, слишком много забот. Завтра будет достаточно времени, так что до завтра... Машинально я смотрел перед собой и воспринимал только краски, дикие и сочные. Человек все получает в долг. И эту минуту среди изобилующей всеми цветами радуги чужой природы на другом континенте кто-то подсунул мне как расточительный сон. Я спас себе жизнь, но не обманчивый ли это дар? Не временная ли отсрочка? Можно ли надеяться, что самолет не рухнет, что на первом перекрестке меня не переедет автобус? Что против этого может сделать человек, в какое посольство должен обратиться? Где просить помощи? Он должен быть благодарен за каждое мгновение, которое ему дано. Я попытался схватить его и задержать. Я крепко сжал деревянный край шезлонга. Напрасно! Река текла, и солнце не останавливалось. Перед нашим бунгало, которое я хорошо видел отсюда, остановилась черная, начищенная до блеска машина. Гледис, пришло мне в голову. Каждый из нас продается. И люди только товар, их можно купить и продать. Утром она не имела никакого представления о нашем существовании, а сейчас она здесь, чтобы предложить то, что имеет. Мы тоже продались гофмановской "Анти-Террористической Унии". Но это была не Гледис. Двое мужчин торопливо вышли из машины и направились к дому. Кто-то из посольства? Изменение программы? Проститутки здесь, очевидно, не имеют таких машин. Я быстро встал и побежал в кабину. Набросил на себя рубашку, на мокрые ноги натянул брюки и причесал волосы. Чего они хотят? Посол пожелал с нами говорить уже сегодня? Но когда я выскочил из кабины, машина уже уехала. Я остановился. Может быть. Гут развлекался с той красоткой в постели и не открыл? Может, я проглядел ее, когда плавал в бассейне? Я направился по белой тропинке вверх. Аромат эвкалиптов, раскаленная земля и солнце низко над горизонтом. Вечер близко, через минуту опустится ночь. Без перехода, как в тропиках. Я прошел через лоджии на террасу. Пусто. -- Гут! Определенно он валяется с ней в постели! Я разозлился. Не может он утихомириться! В последнюю минуту будут какие-нибудь осложнения. Я влетел в гостиную. Гут лежал на мраморном полу с простреленной головой. Руки и ноги раскинуты, череп пробит. Лужа крови окрасила камень в красный цвет. Сердце у меня умолкло, остановилось. У меня перехватило дыхание. Я чувствовал, как мне становится дурно. Озеро крови перед моими глазами все увеличивалось. -- Гут! -- заорал я. -- Ради бога, Гут... Бежать! Прочь отсюда! Быстрее бежать! Я должен быть в посольстве, должен... "ГИЛЬДЕБОРГ"! Если бы я был тут с ним... Что я теперь должен делать? Мной овладел беспредельный ужас, я трясся всем телом. Они добрались до него, он уже попался, а теперь доберутся и до меня. Здесь я не должен оставаться! Сердце так сумасшедше забилось, что я чуть не задохнулся. Придет та девка, вызовет полицию, и меня тут найдут. Я резко склонился над лужей крови. Ужас пробудил во мне спящего зверя. Я решительно перевернул Гута. Большие выпученные глаза, рот, кровоточащая дыра -- мертв! А я продолжаю дышать. Я торопливо пытался расстегнуть карман его рубашки. Теперь я переступил все барьеры человечности, я действовал как робот. Паралич прошел. Мозг работал с точностью ЭВМ, все связи стали ясны, как на чертеже. Удостоверение Гута, выданное "Анти-Террористической Унией", не должно попасть в руки полиции. Они не должны установить его личность, иначе я никогда из этого не выберусь. Посольство немедленно отступится, умоет руки. И запереть двери, запереть бунгало, я все должен запереть, чтобы выиграть время. Чем позднее его найдут, тем больше у меня надежды. Но вслед за тем меня ударила ошеломляющая мысль. Собственно говоря, у меня нет никакой надежды. Если я исчезну, то полиция обвинит в убийстве меня. Это законный повод для того, чтобы посольство могло меня выдать. Теперь я уже не могу показаться в посольстве. Но если останусь здесь, все равно обвинят меня. "ГИЛЬДЕБОРГ"! Сумрак стер краски, солнце исчезло. Как получилось, что они шли наверняка? Где мы допустили ошибку? Я опустил жалюзи, запер все двери и выбежал во двор. Песчаная аллея, ведущая сквозь каменную колоннаду под тяжелыми цветущими ветвями, вела через эвкалиптовую рощу к шоссе. На обочине шоссе, в густой тени субтропического леса, стоял серый "остин", и от него мне навстречу шла быстрым шагом какая-то женщина. "Кофе с молоком"! Меня охватила паника. Это конец! Это та девка! На спине у меня выступил ледяной пот. Последний удар, большего мне и не требовалось. Мой дом развалился и рухнул. Мне уже никуда не убежать, я должен буду ее убить. Стук каблучков оглушал. Счетчики Гейгера-Мюллера дико тарахтели. Сирены тревоги завыли. "ГИЛЬДЕБОРГ"! -- Мисс Гледис? -- выговорил я, заикаясь. Она выжидательно остановилась. На ней было воздушное кремовое платье, открывающее плечи, на талии вышит фиолетовый цветок. -- Я решил выйти вам навстречу. Не могли бы мы провести вечер у вас? Внизу случилась авария, там полиция, я не хочу, чтобы у вас были неприятности. -- Вы тот господин... -- прошептала она приятным низким голосом. Я кивнул. -- Вы приехали из Европы? Я снова кивнул. По-видимому, она боялась ошибиться. -- Но я... -- Мгновение она колебалась, недоверчиво озираясь по сторонам. -- Дело в том, что я живу в негритянском поселении, -- если вы знаете, что это означает... -- И она быстро посмотрела в сторону павильона, где находилось бюро обслуживания. -- Это запрещено, -- добавила она решительно. Я крепко взял ее под руку. Я должен добиться от нее этого, должен заставить ее. -- Что, в самом деле невозможно? Получите двойной гонорар, если понравитесь. У нее были холодные руки и нежная шелковистая кожа. -- Ладно, потом отвезу вас обратно, -- сказала она тихо и пошла к машине. Недолго она колебалась. -- Сядьте лучше сзади... Я рухнул на сиденье. Автомат отключился. Я был измучен, руки у меня тряслись. Пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали. Гледис осторожно развернула машину, включила ближний свет, и мы поехали сквозь мрачный лесной туннель, в город. Где мы допустили ошибку, как случилось, что Гут -- мертв, как это могло случиться? Как мне теперь быть, что одному, без него, делать? Огромные выкатившиеся глаза смотрели мне в лицо. Не было ли в крови удостоверение? Не запачканы ли у меня в крови руки? Надо было о чем-то говорить, завязывать разговор, изображать интерес... но я не был способен выдавить из себя ни слова. Мне необходимо выиграть время, я должен выиграть время во что бы то ни стало, а потом позвонить в посольство. Нет! Только не допустить еще одну ошибку, прежде надо все обдумать! Сейчас я не способен рассуждать трезво. Если получится, останусь у нее до утра, потом увидим. Гут -- мертв! Я не мог поверить, не мог с этим смириться. Я должен пробудиться от этого сна, это не может быть правдой. На глаза навернулись слезы. Я вонзил ногти в ладони и прикусил губу. "Опомнись, ты, сумасшедший, опомнись! -- шептал раздраженно Гут. -- Дело идет о жизни. Все поставлено на карту!" Я глубоко вздохнул. Бежать! Выскочить и бежать! Блеск глаз в зеркальце заднего обзора. Она наблюдала за мной. Я даже не заметил, когда мы выехали из леса. Кругом была абсолютная темнота, лишь вдалеке ореол сияния над городом. -- Вам нехорошо, господин? -- спросила она вежливо. -- Нужно ехать медленней? Все осталось позади. Прекрасный сверкающий день, полный надежды и уверенности. Фрейлейн Виселер и стая слуг. Апартаменты, в каких я никогда не жил. Но с утра не знаешь, что ждет тебя вечером. Гут на мраморном полу с размозженной головой... Где мы сделали ошибку? Все же они шли наверняка... -- Все в порядке, -- снова включился мой автомат. -- Беспокоит барабанная перепонка, еще в самолете прихватило. Мы резко приземлялись. -- Я люблю поговорить с людьми из Европы, там другая жизнь. Что вы думаете об апартеиде, госпoдин? Вы слышали об этом что-нибудь? Ради бога, только никаких дискуссий, никаких деклараций, я не способен сосредоточиться, говорить пустые слова. Они шли наверняка, должны были идти наверняка. Но это означает... В голове образовалась путаница из все тех же безнадежных вопросов. Что будет дальше? Что через час, через два, что завтра утром? Меня оглушил визг