О, Бог мой, - проговорил он очень тихо, и его глаза возбужденно вспыхнули. - Верден. Битва под Верденом началась... Данцигер ухмыльнулся: - Вот именно. Стало быть, перед нами газета из... как бы вы это назвали? Газета из другого времени и другого мира. Боже милосердный, - прибавил он тихо, - Боже мой, газета 1916 года, в которой нет ни слова о Первой мировой войне. Рюб... черт побери, Рюб, газета под вашей рукой - это остаток иного пути, по которому когда-то шел наш мир. Мир, в котором не было Первой мировой. Двое мужчин смотрели друг на друга со счастливым изумлением. Затем Данцигер подался вперед: - Вы историк, Рюб. Это возможно? Могло ли случиться такое... такое поразительное событие: избежать Первой мировой войны? - Вы чертовски правы - это почти произошло! - Не в силах усидеть на месте, они разом оттолкнули стулья и вскочили. Сунув обе руки в задние карманы брюк, Рюб смотрел на газету, затем поднял глаза и кивнул: - Да, это факт. Давно признанный факт. Первой мировой не только могли избежать - ее должны были избежать! Должны были, доктор: иногда сердце разрывается, когда читаешь о людях и событиях предвоенной эпохи. Когда порой углубляешься в первоисточники, читаешь собственноручные писания тех, кто был в гуще событий, а потом долго сидишь и думаешь, думаешь об этой треклятой войне. Так близко, чертовски близко мир был к тому, чтобы ее вовсе никогда не было! Из чистой потребности двигаться они отошли от стола - Рюб прихватил по дороге газету - и перешли в темную гостиную. Остановившись у окон, выходивших на улицу, они смотрели, как пятью этажами ниже вдоль обочин проезжей части тянутся неподвижные крыши автомобилей. - Первая мировая война, - негромко заговорил Рюб. - Англичане назвали ее Великой войной. Для нее не было никакой серьезной причины. Она не была необходима. Она не благоприятствовала ничьим интересам. Я с ходу могу назвать вам восемь - десять имен специалистов, которые истратили большую часть своей жизни на изучение этой войны: читали, исследовали, бродили по местам былых боев, думали. Тех, которые могли бы описать конкретные случаи - вплоть до времени и места действия, - когда война, казалось, вот-вот будет предотвращена. Людендорф мог бы остановить ее раз и навсегда одним словом. И так оно и было бы, если б только он осознал вполне определенную истину, что Соединенные Штаты действительно способны в считанные месяцы мобилизовать, экипировать и переправить в Европу целую армию. - Но ведь эта война была невероятно сложным и запутанным событием? Эти четыре года изменили лицо мира. - Сложной и запутанной война стала после того, как началась, а не до того. Несколько мгновений они молчали, глядя на ряды автомобильных крыш; затем Рюб сказал: - Первая мировая война началась почти что случайно. Без серьезной причины. Разногласия между нациями, говорите вы? Верно, были разногласия. Они всегда есть. Но в 1914 году они были мелкими и незначительными. Как и в 1912-м, и в 1913-м. Много толковали о колониях, да только кому они всерьез были нужны, кто стремился их заполучить? Время колоний прошло, и все это понимали. Страсти на эту тему раздувались просто так, ради собственного удовлетворения. Невежды на высоких постах. Невежды, не понимающие ни исторических причин, ни следствий. Строчили дурацкие ультиматумы безо всякой нужды. Дурацкая война! Мир просто вляпался в нее, хотя никто на самом деле не хотел войны и не верил, что она когда-нибудь начнется. Некоторые войны неизбежны, их не предотвратишь. К примеру, наша Гражданская... - Рюб, - улыбнулся Данцигер, - я бы с удовольствием выслушал подробную лекцию, и лучше со слайдами. Но в это время суток, боюсь, я провалю экзамен. Рюб усмехнулся и поглядел на часы: - Это верно. Пора по домам. И все же нельзя удержаться от мысли: каким замечательным могло бы выдаться это столетие без Первой мировой! Вполне вероятно, что даже счастливым, доктор Данцигер. - Ох, Рюб, Рюб. - Данцигер засмеялся и слегка похлопал Рюба по плечу, - вы неисправимы! Сколько времени прошло с тех пор, как вы узнали, что означала эта старая газета? Три минуты, четыре? А вы уже опять на коне. Рюб снова усмехнулся: - Нет. Потому что я не знаю, куда направиться. Окажись здесь, перед нами, Сай, и я не знал бы, что сказать ему. Вам же известно, историк я неопытный. Я и историей-то занялся только после того, как оказался в армии. И моя специальность - военная история, в особенности две мировые войны в Европе - после того, как они начались. В чисто американской истории я смыслю не больше, чем средний выпускник школы. Но у нас есть люди, которые знают гораздо больше. Люди, которым может быть известно - и наверняка известно, - как можно было предотвратить войну. Как ее, быть может, почти предотвратили. Доктор Данцигер, это уже не мелкий эксперимент, который задумали мы с Эстергази, не ничтожное изменение в прошлом, которое может привести к такому же ничтожному изменению в настоящем. Это реальная возможность предотвратить Первую мировую войну. Я знаю, что вы можете найти Сая Морли; так вот, пора это сделать. - Вот как? И зачем же? - Иисусе! Да чтобы предотвратить Первую мировую - если это возможно! А вы еще спрашиваете зачем! - Конечно, спрашиваю. - Данцигер указал на старую газету, которую Рюб держал в руках: - И вот почему: покажите мне следующий номер! Покажите номер, который вышел через месяц после этого, через год, через десять лет! Что поведали бы нам эти газеты? О каком мире? Кто мог бы уверить нас, что, не случись Первой мировой, мир стал бы цветущим садом? Рюб молча смотрел вниз, на неподвижную улицу. - Уверенность, - пробормотал он. - Эта мне ваша уверенность... Да вы просто одержимы ею! - Он рывком обернулся к Данцигеру. - Кто, черт побери, может быть хоть в чем-то уверен в этом мире? Даже в том, сделает ли он следующий вдох? Мы влияем на будущее даже сейчас, когда просто стоим здесь. Какой-нибудь псих, мучаясь бессонницей, таращится сейчас на нас через дорогу, и в башке у него зарождается мысль взорвать ко всем чертям этот треклятый мир! - С этим мы ничего не можем поделать. Но ничто не обязывает нас рисковать, изменяя прошлое. - Нет, обязывает! И мы возьмемся за это, если только сможем. - Считанные минуты, Рюб. Прошли считанные минуты, и послушать только, что вы несете! Я не стану помогать вам, Рюб. Никогда. Рюб кивнул головой и усмехнулся той глубокой, абсолютно дружеской и бесхитростной усмешкой, которая завоевывала ему симпатии стольких людей. - Ну ладно, - сказал он и, поддавшись порыву, протянул старику газету, которую все еще держал в руках. - Возьмите на память, доктор Данцигер. Можете оставить ее себе. - Нет-нет, Рюб, пусть будет у вас - это ведь память о... - Только вы один и сумели понять это, доктор, так что я хочу, чтобы газета осталась у вас. Мой друг, лейтенант, сможет объяснить, почему она не вернула газету; она хорошо ко мне относится. - Он оглянулся в поисках места, где можно было бы положить газету, затем направился к письменному столу Данцигера, заваленному бумагами, но опрятному. Рюб скользнул взглядом по столу и отодвинул телефон вместе с прикрепленной к нему записной книжкой, попутно запечатлев в памяти десять цифр, написанных карандашом на ее странице. Он пошел домой пешком - двадцать с лишним кварталов, включая пять длинных, тянувшихся, казалось, через весь город. Ему нравилось ходить пешком в такие часы, следить за редкими машинами или ранними пешеходами, праздно гадать, что у них за дела, наблюдать, как их число постепенно растет. И видеть, как ночное небо начинает меняться, и пытаться уловить тот самый миг, когда заканчивается ночь и наступает новое утро. И праздно размышлять о самом времени, гадая, удастся ли когда-нибудь его понять. Когда через два часа двадцать минут после того, как Рюб вернулся домой, зазвонил будильник и шумная жизнь города уже вовсю кипела на залитых дневным светом улицах, Рюб перекатился к телефону и набрал семь из десяти цифр - 759-3000 - которые увидел в телефонной книжке доктора Данцигера. - Отель "Плаза", доброе утро. - Доброе утро, - сказал Рюб и произнес последние три цифры из телефонной книжки: - Номер четыреста девятый будьте добры. - Алло?.. - Привет, Сай. Добро пожаловать в настоящее. Это Рюб Прайен. 10 Я слушал Рюба и забавлялся с рассыпанными по столу крошками, пальцем гоняя их по скатерти. Мы сидели в "Дубовой комнате" отеля "Плаза", где толпа завтракавших людей уже редела, и допивали вторую и третью чашку кофе. Наконец я положил ладонь на локоть Рюба, призывая его к молчанию. - Ладно, Рюб, ладно. Вернуться в прошлое и предотвратить Первую мировую войну. Конечно. Когда угодно. Да и кто бы не согласился? Но только произнесите вслух эти слова: "Предотвратить Первую мировую войну" - вам не кажется, что они звучат немного глупо? Послушайте, да что, в конце концов, такое эта война? Для вас - старое черно-белое кино по телевизору. Плюс то, что вы читали, чему вас учили, о чем вам рассказывали всю сознательную жизнь. Непостижимый размах, миллионы убитых - да в одной битве под Верденом миллион погибших! И все это предотвратить? Нелепица! - Но, Сай, а что, если сделать это тогда, когда война еще не началась? Скажем, летом 1914-го... Впрочем, нет, и тогда, я думаю, уже поздно. Но вот 1913-й? Возможно. Потому что чем дальше вы уйдете в прошлое, тем сильнее она съежится. Распадется на первопричины, более мелкие, более личные, более податливые. А в 1912 году только горстка людей еще лишь подумывала о войне. Вы вернетесь, черт побери, туда, где события еще незначительны и их можно изменить! - Стало быть, я отправлюсь в прошлое, и что дальше? Пристрелю кайзера? - Это может сработать. Думаете, нет? Только, Сай, когда будете стрелять, подбирайтесь к нему слева - у него там больная рука... Я понятия не имею, что бы вы могли сделать. По истории Америки я не сдал бы и школьного выпускного экзамена. Европейская история - другое дело. Я вам с ходу могу рассказать о месте и времени, когда состоялась некая особенная встреча. Встреча троих людей - я бы мог назвать вам их имена. Всякий мой коллега мог бы сделать то же самое. Трое людей, которые встретились в 1913 году в одном швейцарском ресторане - между прочим, он сохранился до сих пор. Это в Берне; я там однажды обедал - специально для того, чтобы посмотреть на него. И вот, Сай, если бы кто-нибудь сделал... что, к примеру? Да ничего сложного - скажем, его машина застряла бы перед старым лимузином, в котором двоих из этой тройки везли на ту самую встречу... Вышел бы, извинился и произнес несколько фраз - я вам их хоть сейчас могу продиктовать - эти люди ни при каких обстоятельствах не отправились бы на встречу. Течение последующих событий было бы изменено ровно настолько, чтобы они пошли чуть-чуть по-другому. И, - Рюб мягко и беззвучно ударил кулаком по скатерти, - войны бы не было. - То есть если бы я отправился в Швейцарию... - Нет. - Рюб ухмыльнулся. - Для этого вам нужно говорить по-немецки. Но если бы вы взяли телефонную трубку 14 июля 1911 года в Париже, в день, когда все государственные учреждения закрыты, позвонили бы по конкретному номеру и поговорили, - он опять ухмыльнулся, - на чистейшем французском языке, само собой разумеется, вы добились бы того же результата несколько иным способом и по иным причинам. Черт побери, да если б вы хотя бы говорили по-английски, как говорят англичане, и бродили бы по тротуару перед зданием палаты общин между двенадцатью и двенадцатью сорока пополудни, девятнадцатого, двадцатого, двадцать первого или двадцать второго мая - это несущественно - в 1912-м году, мимо вас прошел бы некий молодой помощник Джозефа Чемберлена. Я бы мог снабдить вас двумя его хорошими фотографиями. И если бы вы просто подошли к нему и произнесли примерно сорок пять слов с отменным чистым британским акцентом, итоги этой сессии парламента могли бы оказаться совсем другими. И почти наверняка изменили бы положение Англии в системе европейских альянсов - положение, которое напрямую привело к войне. Но увы, подобно большинству ваших полуграмотных соотечественников, вы можете говорить только как американец - просто и обыденно, с характерным акцентом. - О да-а, как говорят в старых фильмах. А как насчет вас? - Я читаю по-английски, по-французски и по-итальянски. И могу говорить на этих языках, хотя и с чудовищным акцентом. До того, как я поступил в армию и стал изучать военную историю, я владел только старым добрым жаргоном янки. Теперь я вполне сносно читаю печатные тексты по-русски и даже по-японски. Но для вас нам придется подыскать что-то связанное с американцами, а довоенная история Штатов - не моя специальность. Придется мне отправиться в Вашингтон и попросить помощи. - И что же, по-вашему, скажет обо всем этом доктор Данцигер? - А-а, мы оба хорошо знаем, что он скажет - я могу цитировать наизусть по красной книжечке премудрые изречения осторожного доктора Данцигера, сверхосторожного доктора Данцигера; он наверняка всегда носит с собой запасные шнурки. Но ведь речь идет не об изменении прошлого, Сай, - о восстановлении. И доказательством тому эта старая газета. - Он подался ко мне, нависая над столом. - Двадцатый век, Сай, мог бы стать наилучшим, наисчастливейшим в истории человечества. И первые годы этого века были бы дорогой к счастью. А потом случилась гигантская перемена, то, что отшвырнуло нас на другой путь. К войне, которая никому не была нужна. Мы не изменим прошлое, Сай, - мы вернем человечество на путь, который однажды уже был предначертан миру. - Я вернулся сюда на несколько дней и ни с кем не собирался встречаться, кроме доктора Данцигера. Меньше всего - с вами. Так сказать, нанес последний визит, чтобы погулять и запастись впечатлениями - как приезжают в родной город, чтобы потом уехать навсегда. А вместо этого... - я коротко засмеялся и покачал головой, - вместо этого вы предлагаете мне предотвратить... - Дайте мне неделю, Сай. Только и всего. Встретимся через неделю, ровно в полдень. На старом месте. В парке, там, где состоялся наш первый разговор. Он ждал ответа, не спуская с меня глаз, но и представить не мог, что именно пришло мне на ум. А беззвучный голос в моей голове кричал: "Тесси и Тед! Согласись, - и окажешься там, где Тесси и Тед!" Конечно, это запретный плод... Но ведь если мне придется сделать то, о чем просит Рюб, моей вины здесь не будет, верно? - Так что же? Встретимся через неделю? Я кивнул, внутренне дрожа от страха и возбуждения. Тесси и Тед... - Собираетесь потолковать с Данцигером? - спросил Рюб. - Пожалуй. - Но вы ведь не позволите ему отговорить вас от... - Нет. Это совсем другое дело, когда вы с Эстергази решили подурачиться в прошлом - просто посмотреть, что из этого выйдет. Тогда я был на стороне Данцигера. Но теперь... да, можете быть уверены. Встретимся через неделю. Тесси и Тед... 11 Я вышел из вращающихся дверей отеля "Плаза", спустился по каменным ступенькам и двинулся на север, к углу Пятьдесят девятой улицы. На углу я остановился перед светофором. На мне были серые брюки и темно-синяя куртка на молнии, которые я купил несколько дней назад; шляпу я надевать не стал. Вспыхнул зеленый свет, я перешел к Центральному парку и свернул на грунтовую аллею. Я ощущал легкое возбуждение, и мне было немного любопытно - что же там раскопал Рюб. Сойдя с дорожки, я прошел около дюжины ярдов по сорной траве к большому черному валуну. Рюб уже ждал меня - в коричневой армейской рубашке и брюках, в коричневых туфлях, потертой кожаной куртке и забавной синей вязаной шапочке с пушистой кисточкой. Он откинулся на камень, прикрыл глаза и подставил лицо солнцу. На коленях у него лежал коричневый бумажный пакет. Услышав мои шаги, он открыл глаза, ухмыльнулся, пока я усаживался рядом, широким жестом обвел окружавший нас уголок парка - то самое место, где он впервые рассказал мне о Проекте. - Символично, а? И многозначительно. - Что-то вроде того. - Что ж, тогда вы не сразу приняли решение, зато решили правильно. Сделайте сейчас то же самое. Но сначала... - Он открыл пакет, извлек завернутый в вощеную бумагу сандвич и протянул мне. - Кажется, именно то, что вы тогда заказали? В тот раз, когда мы впервые сидели здесь? Я усмехнулся, зная, что этот сандвич с жареной свининой. - И это тоже символично. И то, что тогда вы купили у меня кота в мешке. Что ж, Сай, похоже, у меня для вас припасен и кот побольше, и мешок похуже. Но вначале попируем! - Рюб извлек из пакета два яблока - и в тот день, вспомнил я, мы тоже ели яблоки. Мы ели не спеша. Сидеть, привалившись спиной к нагретому солнцем камню, было довольно приятно. По аллее шли две на редкость симпатичные молодые женщины. Мельком глянув на нас, они прошли мимо, чуть заметнее - всего на три восьмых дюйма - покачивая бедрами. - Кажется, это девушки, - сказал Рюб. - Или были ими. Кто-то однажды сказал мне... но я не поверил. - Ваше счастье, что вы в армии, Рюб: внешний мир только привел бы вас в смятение. - Так оно и есть. Вот кабы разрешили армии навести порядок... - Он покосился на меня. - Но мне, кажется, не следовало этого говорить, а? В ваших глазах я и так уже что-то вроде доморощенного Гитлера. - Да нет, Рюб, вряд ли. Скорее уж Наполеон - вот только головной убор неподходящий. Он потрогал свою шапочку. - Годится, чтобы прикрыть мою старую лысину, так что я ее не стыжусь. Мне эту шапочку связала приятельница - приходится иногда носить. Мы покончили с сандвичами, я стряхнул с ладоней крошки, запустил зубы в яблоко - оно оказалось терпким - и сказал: - Ладно, Рюб, я весь внимание. Он наклонился к валуну, у которого мы сидели, и поднял чемоданчик из коричневой кожи. - Что вы знаете об Уильяме Говарде Тафте [президент США в 1908-1912 гг.] и Теодоре Рузвельте? [президент США в 1901-1908 гг.] - спросил он, расстегивая молнию. - Тафт был толстым, а Рузвельт носил забавные очки. - Тут вы меня обошли. Я даже не был уверен, кто из них кто. - Рюб вынул стопку желтых в синюю линейку листов, исписанных карандашом. - Но, судя по всему, они были друзьями. Хорошими друзьями. Вначале президентом был Рузвельт, потом он передал эту должность Тафту. Разумеется, после этого они спорили за президентское кресло. В 1913 году. Но вот в чем штука: наши специалисты по истории Соединенных Штатов утверждают, что по крайней мере в одном вопросе они держались заодно. Оба они стремились к миру. По-настоящему, без дураков, без политического вранья. Рузвельт тогда уже получил Нобелевскую премию мира. Отец Тафта, - Рюб перевернул свои заметки, чтобы прочитать надпись на полях, - был посланником в Австро-Венгрии и Румынии... нет, в России - не разберу собственных каракулей. Сам Тафт был министром обороны. Рузвельт устроил мир между Россией и Японией. И так далее. И оба они были люди умные, знали, как делаются дела, знали то, что знали умные люди во всем мире: обстоятельства мало-помалу складываются так, что мир может сползти к бессмысленной войне. Рюб сложил свои записи, сунул их в чемоданчик, но не спешил вынимать руку из его нутра. Ухмыльнувшись мне, он сказал: - У меня припасено кое-что секретное, Сай. Этот секрет - собственность армии; наши люди раскопали его, он наш и все еще остается секретом. Полагают, что между Рузвельтом и Тафтом существовало соглашение: кто бы ни был избран в 1912 году, он должен воплотить в жизнь то, что было задумано ими вместе. А в том маловероятном случае, если будет избран демократ, они посвятят его в этот замысел и будут надеяться на лучшее. Наши люди, Рюб, работают порой превыше всяких похвал; вот, взгляните на это. - Он вынул листок размером с почтовую бумагу и протянул мне. Это была ксерокопия листка поменьше - черные края двухдюймовой ширины окаймляли чуть скошенный белый прямоугольник размером с обычную записку. Вверху прямоугольника было напечатано: "Белый дом", а ниже карандашом были четко и разборчиво написаны три строчки: "Обед, Д.С. упк пдрк Поручение Z для Г., Б., В.Э.". - Здорово, а? - спросил Рюб. - Ребята рассказали мне, что после президентов остается груда имущества, и чем дальше, тем хуже. Джордж Вашингтон оставил совсем немного, зато Джеральд Форд - целые вагоны добра. - Он ткнул пальцем в листок, который я держал в руке. - Итак, что означает эта запись, сделанная, кстати, рукой Тафта? Скорее всего, пустяки, да и кому сейчас это интересно - если не считать того, что все написанное лично любым президентом может представлять какую-то ценность. А потому кто-то - понятия не имею кто, это было много лет назад - выяснил, по крайней мере, когда была написана эта записка. Д.С. - это скорее всего Дуглас Сельбст, сенатор от Огайо, штата, который поддерживал Тафта. Проверили дневник сенатора, который хранится в библиотеке Конгресса, и точно - там упоминается обед с президентом и приводятся некоторые подробности. И состоялся этот обед 14 августа 1911 года. Так что теперь у записки есть дата, и наши люди отметили этот факт. Только не на самом оригинале. Это ведь наша информация, и какого черта делиться ею с кем-то еще, верно? Не дай Бог, на флоте узнают, что Сельбст обедал с президентом в 1911 году. Двадцатью пятью годами позже - я не шучу, Сай! - еще один наш человек, извините за выражение, амбициозная молодая девица, лейтенант, которая еще не появилась на свет, когда была написана эта записка, наткнулась на ее копию в нашей картотеке. И заинтересовалась другими пунктами. Что могло означать "упк пдрк"? Все, что ей пришло в голову - "упаковать подарок", а посему она выяснила дату рождения жены Тафта, что оказалось, кстати, делом отнюдь не легким. Жена Тафта родилась 15 августа, так что теперь историческому отделу армии Соединенных Штатов было известно, что "упк пдрк" действительно означает "упаковка подарка" - ужасно! Очевидно, Тафт сам упаковывал подарки - праздные были денечки, даже для президентов. Эта информация, между прочим, тоже засекречена. Поклянитесь, что никому не скажете. Я перекрестился. - Отлично. Наши люди не даром едят хлеб. Иногда. И вот, целую жизнь спустя после того, как Тафт нацарапал эту писульку, один из наших парней, просматривая материалы, в которых была и эта записка, взглянул на третью строчку и догадался, что означают инициалы. С первого взгляда. "Поручение для Z" - говорилось в записке, а дальше: Г. - Георг, Б. - Бриан, В.Э. - Виктор Эммануил. Георг Пятый, король английский, Бриан - премьер-министр Франции, и король Италии Виктор Эммануил. Три главы государств! И вот целую жизнь спустя наши люди заинтересовались этой запиской. Вроде бы. И взялись за дело - тоже вроде бы. Кто такой Z? - гадали они. Это было три года назад, и вначале... - Рюб! Еще пять-шесть часов, и начнет темнеть. - Ладно, признаюсь, меня занесло. Кто такой Z? Парень, которого Тафт и Рузвельт послали в Европу вроде бы для того, чтобы передать послания президента главам различных государств. А также... м-м... побеседовать с глазу на глаз, достичь некоторых неформальных соглашений и создать в своем роде неофициальный союз. Кто бы ни был избран в 1912 году - включая и демократа, если такое случится, - он должен был посвятить себя активной деятельности, сделать все, что в его власти, распространить слух, что мы вступим в любую европейскую войну на стороне союзников. И даже предвосхитить военные действия патрулированием Атлантики подводными лодками. - Но ведь они не могли твердо обещать это? - Конечно нет. Конгресс должен был бы объявить войну, а это были еще те старомодные времена, когда президенты считали необходимым чтить свою клятву, действуя согласно конституции. Только Конгресс тогда мог объявить войну, а он бы наверняка этого не сделал. Это было известно всем, всему миру. Но вот в чем тут загвоздка, Сай: в американской истории я полный невежда, но сейчас мы перемещаемся на историческое поле, которое мне хорошо знакомо. Если бы существовала хоть малейшая возможность, что Америка может ввязаться в войну в Европе, эта война тотчас же стала бы невозможна. Безо всякого Конгресса, без формальных договоров - да что там, не возникло бы ни малейшего сомнения в том, что такое не возможно. Потому что, как говорил Клаузевиц, ни один народ не начинает войну, не будучи свято уверенным, что победит. И это правда. Эта война, Сай, эта никому не нужная война попросту не началась бы. Ни дурацких ультиматумов, ни деклараций... Поверьте мне, Сай, это бы сработало! Война стала бы невозможна. Выройте из могилы Людендорфа и Гинденбурга и спросите у них - они ответят вам то же самое. - Тем не менее Z не достиг нужных соглашений. - Да нет же, достиг! Наши люди уверены в этом. У него были письма, частная переписка - не акты парламентов или что-то в этом роде. Но подписанные. Главами государств. Во всяком случае, таковыми они себя считали. Люди, наделенные властью. - И так вот была предотвращена Первая мировая война? - Она не была предотвращена. - Как же это вышло? - Z не вернулся. - Что?! - Ни в одном материале из тех, что отыскали наши люди, не было и намека на его возвращение. Он отправился назад, выполнив все, за чем его посылали, - сохранились каблограммы, сообщавшие об этом, - а потом... он попросту исчез. Растворился в воздухе. Мы знаем об этом, потому что нашли в документах упоминания об исчезновении Z. Возможно, тогда знали, что же произошло, но нам это неизвестно. - Ну хорошо, а кто такой Z? Рюб медленно покачал головой: - Этого наши люди не знают. Его настоящее имя не упоминалось ни разу. Z - иначе его не называли. И черт побери, Сай, нашим парням, в сущности, нет до этого дела. Их это совершенно не интересует. Они оказали мне услугу, только и всего. Не могу их винить: понимаете, вся эта история их ничуть не касается. Для них это всего лишь одна провалившаяся миссия, а таких несметное число в истории любой страны. Случилось это черт знает сколько лет тому назад, документов осталось мало, так что кому до этого дело? - А разве вы не можете объяснить вашим людям, почему... - Нет. Мне удалось организовать новый отдел, который занимается именно этой историей. Совсем небольшой отдел, он состоит из одних посвященных. Номинально возглавляет его Эстергази, я - его заместитель, а остальной штат - это главным образом сержант, который носит нам кофе. - Эстергази... - Совершенно верно. Он теперь бригадный генерал. Вы же понимаете, Сай, мы не можем никому объяснить, чем занимаемся. Большинство наших людей прежде всего и слыхом не слыхивали о Проекте. Как бы мы им растолковали, что намереваемся сделать? Показать им Проект, то есть гору хлама? Мне пришлось удовольствоваться тем, что мне предложили - по большей части то, что уже было под рукой. Да и сомневаюсь я, что можно отыскать что-нибудь еще. Речь ведь идет о Соединенных Штатах в годы перед 1914-м, когда мало кто даже задумывался о близкой войне. Не то что в Европе - помните, сколько удобных случаев для вашего вмешательства я называл, если бы мы могли действовать на Европейском континенте? Но здесь... Боюсь, история с Z - это все, что можно раскопать. - Рюб вдруг осклабился и хлопнул меня по плечу. - Ну да старая собака не забывает старых фокусов! Что она делает, когда теряет след? Бегает кругами, пока снова не учует нужный запах! Слушайте, пойдемте-ка выпьем кофе или еще чего-нибудь. Он вскочил легко, как и положено бывшему спортсмену, протянул мне руку, помог подняться, и мы пошли к аллее. Дойдя до нее, мы свернули на юг, к Пятьдесят девятой улице и отелю "Плаза". - Слыхали когда-нибудь об Элис Лонгуорт? - спросил Рюб. - Да, кажется, слыхал. Старая дама, ныне покойная? Та, которая сказала, что Томас Дьюи [губернатор Нью-Йорка, кандидат в президенты от республиканской партии в 1944-м и 1948 гг.] похож на сахарного человечка на свадебном торте? - Точно, она. А еще она говорила: "Если чего-то о ком-то не знаете, обратитесь ко мне". Вот потому-то я о ней и вспомнил. Замечательная была женщина, смышленая, с острым язычком - как говорится, на то и дан язык. Сплетница. Супруга видного конгрессмена. И кстати, не всегда она была старой дамой. В молодости она слыла заводилой в кругу вашингтонской молодежи и знала в Вашингтоне всех, кто имел хоть какой-нибудь вес. А известно вам, что Элис Лонгуорт - дочь Теодора Рузвельта? - Не помню. Кажется, да. - Ну, я-то об этом помнил и прочел о ней кое-что - две-три книжки из библиотеки. И составил список ее друзей - всех, кого смог отыскать. А потом, говоря в переносном смысле, принялся звонить во все колокола. Я писал, я говорил по телефону, а один раз, в Вашингтоне, и впрямь позвонил - в дверной звонок. Я встречался со всеми, кто был хоть как-то связан с Элис Лонгуорт - внуками ее друзей, правнуками, прапраправнуками - словом, со всеми, у кого могли отыскаться ее письма. Письмо Элис Лонгуорт - такое сохранилось бы в любом семействе. Четыре пятых людей в моем списке оказались для меня бесполезны. Иные из них даже слыхом не слыхивали, кто это такая. Мы вышли на тротуар Пятой авеню рядом с парком и зашагали в сторону Пятьдесят девятой улицы. - Утомительное было занятие, обрыдло мне до чертиков, и я обозлился. Как-то раз по телефону я сказал: "Как? Вы никогда не слышали об Элис Лонгуорт? Значит, ваша жизнь пропала зря! Да ведь это же о ней написали песню!" - "Какую песню?" - спросил конечно же мой собеседник, и я ему спел ее. Прямо по телефону. Рюб запел негромким приятным голосом, не перевирая мотив: "В миленьком платьице цвета элис!" [элис - оттенок голубого цвета] Это и вправду прелестная старая песенка; я хорошо знал ее, хотя понятия не имел, что она как-то связана с реально существовавшей Элис. Я подхватил песню, мы шагали по Пятой авеню к отелю "Плаза" на той стороне улицы и дружно пели. Входя из вестибюля в крохотный бар и выбирая столик, я чувствовал себя замечательно, и все из-за этой песенки. Я знал, что Рюб сделал это не намеренно; человек хитроумный, он мог быть и порывистым, даже безрассудным, и я знал, что эту песенку он запел в случайном порыве. Однако когда появилась официантка, Рюб одарил ее улыбкой и сказал: - К черту все, закажу мартини. Первое мартини за миллион лет. И хотя я собирался заказать кока-колу, вместо этого присоединился к его заказу. Только позже мне подумалось, что Рюб, возможно, угадал подходящий момент, когда легкий хмель мог подтолкнуть меня к нужному для него решению. В баре было не меньше двух десятков столиков, но кроме нашего занят был только один - за ним сидели двое японцев. Рюб предпочел занять столик подальше от них и сел на стул у стены, откуда хорошо был виден весь зал. Пока мы дожидались выпивки, все еще слегка улыбаясь при мысли о нашем хоровом пении, Рюб открыл чемоданчик. - В награду за все труды мне досталась пара писем Элис Лонгуорт, в которых упоминается Z, - сказал он. - Я ожидал, что мне пришлют ксерокопии, но получил сами письма. - С этими словами он извлек из чемоданчика оба письма. - Почтовая бумага цвета элис? - По-моему, да. И в библиотеке Конгресса тоже так считают. Элис Лонгуорт слегка льстило, что в ее честь был назван оттенок цвета. - Рюб вынул две ксерокопии. - В библиотеке Конгресса, в разделе каталога, посвященном Рузвельту, есть кое-какие материалы по Э.Л., и там я обнаружил две адресованные ей записки от Z. Рюб было протянул мне письмо, но тут принесли выпивку, и он остановился, опасаясь, как бы нечаянно не закапать вином драгоценные находки. Мы пригубили мартини, и я кивком указал на письма: - И там его тоже называют Z? Не упоминая его настоящего имени? Рюб кивнул, пригубливая свой стакан. - Как же так? - сказал я. - Элис ведь должна была знать, кто он такой. - Она и знала. Он был другом Лонгуортов, но тем не менее подписывался "Z", и она звала его Z. Для них секрета не существовало, но ведь был еще президент, который нарушал полномочия Конгресса, как то водится у президентов. Славные то были денечки, когда ЦРУ еще не появилось и все, что требовалось - избегать письменных упоминаний имени своего человека. Если Тафту нужно сделать запись для памяти, он напишет просто "Z" на случай, если запись попадется кому-то на глаза. А Z сообщит своим друзьям и приятелям: отныне зовите меня Z! Что чрезвычайно нравилось Элис - это же так весело! Плутовская шайка. Молодые вашингтонские умники. Я протянул руку за письмом, и Рюб отдал мне голубой листок; чернила были синие. Небрежным, но разборчивым почерком на письме была написана дата: "22 февраля 1912", и начиналось оно словами: "Лори, дорогая!" - Все это можете пропустить, - сказал Рюб, - почитайте вот здесь, в конце страницы. Я так и сделал. "И конечно же Z, - писала Элис Лонгуорт, - мы должны называть его просто Z - не правда ли, прелестно? - Z наконец насладится вполне, и мы не услышим ни о чем, кроме варьете. По крайней мере, ему не мешают дамские шляпы! Мы с Ники, может быть, съездим в город повидаться с ним - хотя бы на денек. Однако я должна рассказать тебе о вечеринке у Эви - или следовало бы сказать "soiree"? [вечеринка (фр.)] Разумеется, мы опоздали. У Ники была ужасная..." Тут я перевернул страницу, но Рюб сказал: - В этом письме о Z больше нет ничего. - Хорошо, Рюб, - сказал я, - и чем же оно поможет нашему делу? - Ну что же, кое о чем мы из него узнали. Z, по всей видимости, любил варьете. И поскольку ему не мешали смотреть шляпы сидящих впереди дам, это значит, что он был высокого роста. Это уже кое-что. - Уж конечно, даст сто очков вперед "упк пдрк". Что у вас еще? Рюб передал мне голубой листок, исписанный тем же энергичным почерком, и сказал: - Это все, что удалось найти тем людям, - недостает первой страницы. Листок начинался словами: "... настаивает, что она никак не могла этого знать; однако она знала имя - Клара! И даже номер его часов! Именно так, как он сам говорил мне: 21877971. Разве это не превосходит Холлендера? Z просто прелесть, и нам будет очень не хватать его, когда он уедет". Следующий абзац начинался описанием танца, и я поднял глаза на Рюба, но прежде, чем успел сказать хоть слово, он быстро проговорил: - Вот конверт от этого письма. Конверт был адресован миссис Роберт О.Парсонс, проживающей в Вилметте, штат Иллинойс. - Поглядите на штемпель, - посоветовал Рюб, и я послушно глянул на черный, чуть смазанный кружок, оттиснутый слева на двухпенсовой гашеной марке красного цвета, с профилем Вашингтона; вверху было написано "6 марта 1912 г.", внизу - "Вашингтон, округ Колумбия". Я понятия не имел, что сказать о конверте или о самом письме, а потому ограничился кивком и вернул их Рюбу. - Все верно, - сказал он, как будто я и впрямь высказал вслух какие-то критические замечания, - все это так... мелкие улики. Зато вот это настоящая находка! - добавил он, осклабившись с принужденным энтузиазмом. - Тут мы его засекли, как говорится в нашем ремесле - кажется, я слышал такое выражение по телевизору. - Он извлек сложенный вчетверо белый листок. - Оригинал нашли в книге из библиотеки Э.Л. - должно быть, она использовала его вместо закладки. Я развернул листок - это оказалась ксерокопия. Вверху красовалась исполненная изысканным шрифтом надпись "Отель "Плаза" - особенно причудливо выглядела буква "П" - и рядом старинная гравюра с изображением отеля. "1 марта" - было написано от руки, и ниже: "От Z к Э.! О, этот вечный и вечно чарующий город! До сих пор я весьма приятно провожу время. Даже мое вынужденное присутствие на лекции в "Дельмонико" у мадам Израэль обернулось неожиданным удовольствием, то есть удивительным и весьма желанным появлением проворнейшего и улыбчивейшего Эла. Упустил вчера Кнабеншу. Зато, присутствуя на "Грейхаунд", я видел - в самом деле видел! - саму Голубиную Леди! Мне бы пойти за ней, а я стоял, онемев; впрочем, надобно сказать, что здравомыслящие прохожие, обитатели страны Бродвей, попросту не обратили на нее внимания. Нынче вечером, дорогая моя, - и это приведет в трепет даже твою бестрепетную душу, - я встречаюсь с человеком, который восхищает меня более всех в мире, возле... но нет, не стану я называть этого уродливого и обыденного имени. Слишком это было бы похоже на то, чтобы назвать прекрасную женщину Тилли! Уж скорее бы, помня гордый прямой профиль, так похожий на силуэт самой "Мавритании" [трансатлантический лайнер компании "Кунард Лайн", спущен на воду в 1906 г.], я сказал бы - корабль. О да, корабль из стали и камня, но я верю, что если сидящему там дать в руки штурвал и румпель, он бестрепетно поведет сей челн по Бродвею или Пятой авеню, к вящему удовольствию публики. Мы встретимся нынче вечером, увы, не в полночь с последним ударом часов, но в унылое время часом раньше. А затем, наконец-то, я получу - Документы! Конечно же, дорогая моя девочка, это серьезное дело, и могу заверить тебя, что на поверку я серьезен, как никто, но только не с вами, не с тобой и не с Ники - это было бы так скучно! Пожелай мне удачи, моя дорогая, пожелай всем сердцем. С любовью - Z". Я вернул и это письмо Рюбу и задумчиво кивнул, не зная, что сказать. - Неужели тогда действительно так писали? - Угу. И говорили примерно в том же духе. Это считалось обязательным - обо всем говорить легкомысленно и шутя. - Не думаю, что "Грейхаунд" - автобус. - Это была пьеса Уилтона Мизнера и кого-то еще. Она шла в театре "Никербокер" [никербокер - шутливое прозвище нью-йоркцев, происходящее еще от времен голландских поселенцев], что на углу Бродвея и Тридцать восьмой улицы. Я проверил старые театральные афиши. - А кто такая Голубиная Леди? - Не знаю. Я повернулся к Рюбу и заговорил, тщательно подбирая слова - все же он потрудился на славу. - Рюб, - сказал я тихо, - что я буду делать со всем этим? Если я смогу попасть туда... - Сможете. Я знаю, что сможете. - Ну хорошо, может быть. Я попаду туда, пойду на эту лекцию, и там будет Z, мы оба знаем, что он там будет. Но как же я найду его, Рюб, как? А что касается всех прочих сведений... - Черт побери, Сай, если б только я мог, я бы дал вам его фотографию! Трехмерную и в цвете, да еще вдобавок отпечатки пальцев и рекомендательное письмо. Сай, это все, чем мы располагаем. - Ладно, Рюб. Я не хотел досадить вам. - Указательным пальцем я поворошил жалкую стопку писем, лежавшую перед ним. - Но все эти письма - ничто. И ни о чем нам не говорят. Скажем, Голубиная Леди. Некто увидал ее в толпе. Так ведь вся толпа увидала ее, верно? И кого же увидала? Женщину в платье цвета голубиных перьев? Дамочку, которая хлопает руками, как крыльями, и курлычет? Или носит голубя на голове? А это здание, похожее на корабль? Боже всемогущий! - О да, вы правы. Убийственно правы. Если смотреть в лицо фактам, все это безнадежно. И достоверно вам известно только одно - этот чертов номер часов! - Рюб постучал согнутым пальцем по бумагам. - Но послушайте, Сай, - сейчас все эти вещи мертвы, ни с чем больше не связаны. Нет больше ни людей, которые писали эти письма, ни домов, куда их доставляла почта. Давно мертвы и почтальон, который их разносил, и почтовый служащий, который продал вот эту марку. Читаешь эти письма - и словно смотришь в лавчонке со старьем на раскрашенную сепией анонимную фотографию девятнадцатого века и гадаешь, что за лицо смотрит на тебя из-под нелепой прически. Спрашивать, кто была эта женщина, бесполезно - все, с кем она была связана, друзья, родные, даже мимолетные знакомые - все давным-давно умерли. Но когда еще женщина была жива и улыбалась перед камерой, живы были и ее друзья, родственники, соседи. И можно узнать, кто она такая, потому что там, в прошлом, эти связи все еще существуют. Словом, - он опять