кричала - от этого ощущения ей ускользнуть не удалось. Адонайя оттащил Бекку подальше от стола и уложил на голом деревянном полу. Ее руки и ноги находились где-то на расстоянии многих миль друг от друга, так, будто ни кисти рук, ни стопы ног не были никогда частями одного тела. Она так и не уловила момент, когда он стал стаскивать с нее юбки, но зато почувствовала, как он грубо раздвинул ей ноги, так что одно колено со стуком ударилось о стол. Зрение, обоняние и слух - вот все, что у нее осталось. Но этого было достаточно, чтоб отнять у нее убежище - уверенность, что все происходящее - лишь страшный ночной кошмар. Рот пересох. Когда он всем весом навалился на нее и просунул язык между ее губами, она почуяла горячую слюну с привкусом горелого цикория, яблок и хлеба. Бекка попыталась ударить его, она призвала на помощь уроки, полученные у Марты Бабы Филы, которые она повторяла столько раз. Даже если твой противник крупнее тебя, даже если он повалил тебя на землю, все равно есть способы выкрутиться. Да они и были, и она помнила, как разучивала их, как овладевала шли. Но куда же они все подевались? Ее рука поднялась в изящном жесте, но Адонайя усмехнулся, перехватил ее в воздухе и сжал с такой силой запястье, что она даже ощутила боль. - Ах, так ты тоже боец, Бекка? Пошла по стопам Пола? - Он грубо схватил в горсть ее лицо, так нажав при этом на подбородок снизу, что челюсти громко щелкнули. Медленно, медленно он вонзал свои ногти в щеки Бекки, с живым интересом наблюдая наступление той минуты, когда к ней придет ощущение боли. - Щепотка этого городского чуда позволила мне замедлить его движения до такого уровня, когда я смог справиться с ним. И еще меньше порошка потребовалось, чтоб взнуздать тебя. Он вонзил ногти еще глубже, пока Бекка не застонала. - "Ты будь осторожнее с этой штукой, Зах, - вот что я подслушал в разговоре горожанина и моего родителя. - Разбросай его по весне на поле, а осенью получишь богатый урожай. Понаблюдай и скажи нам, насколько больше ты соберешь зерна, чтобы мы могли сообщить об этом домой. Но будь осторожен. Эта штука годится только для поля! Если хоть крошка попадет тебе в легкие или под кожу, ты будешь парализован, и один Господин наш Царь знает, на какой срок". Парализован, - повторил Адонайя, скаля на Бекку сверху зубы. - Мне пришлось спросить у Линн, что значит это слово. - Он стал больно крутить сосок груди Бекки, пока она не издала громкий невнятный крик боли. - Но люди Коопа были неправы, Бекка! Их чудо помогло мне снимать урожай даже зимой. Его рука между ног Бекки ощущалась ею как нечто неудобное, мешающее. Внезапно Адонайя заспешил, как спешит нетерпеливый ребенок, которому дали давно обещанную игрушку. Она почувствовала, что он вошел в нее. Боли не было. "Видишь, мама, ты была неправа. Это вовсе не больно". Странная, полубезумная тень улыбки скривила ее губы. Она примет этот ужас, что обессилил ее, эту тяжесть, придавившую ее тело, это вторжение в ее недра, она примет это и превратит в повод для смеха. Этой шуткой она поделится с мамой - не с Хэтти, а с той мамой, которую Бекка когда-то любила. Хэтти живет, а та - другая - давно умерла, поэтому придется ловить призрак той матери где-то среди теней, чтобы кинуться всем своим измученным телом на пол, прижать призрак и поделиться с фантомом своими женскими секретами. "Мама, зачем же ты так пугала нас рассказами о том, как больно это бывает впервые? Я ведь вообще ничего не почувствовала!" И дух ее мамы тепло ей улыбнулся: "Ну, девочка, это потому что он тебя очень любит". А вот это было смешнее всего. Ей так хотелось, чтоб был еще кто-то, кто смог бы посмеяться вместе с ней над такой отличной шуткой. Интересно, а Джеми нашел бы ее смешной? Ей пришлось до крови закусить губу, чтобы удержаться от громкого смеха. Она заставила себя зрительно прокладывать дорожки сквозь лисьи волосы Адонайи, а потом попыталась связать все то, что он делал за прошедший день, с запахом, который исходил от его тела: "Запах древесного дыма... это значит, что он был возле кухни, а может, в роще... везут ли они убитых старух тем же путем, что и убитых детей?.. Котлы, пожалуй, слишком малы... Пища... разная... Наверняка он проверял зимние припасы..." Литания этих умозаключений уводила Бекку все дальше и дальше от той реальности, которая нависала над ней. Ее истинная сущность не имела ни плоти, ни костей, которые можно было бы унизить. Ее истинная сущность была так же далека от власти Адонайи, стремившегося подчинить ее, как и луна. А он содрогался всем телом и рывками втягивал в себя воздух. Новый запах оскорбил ее обоняние. Когда он скатился с нее, она продолжала все так же смотреть в потолок. Она старалась создать лабиринт из рисунка древесных волокон на мощных балках, чтоб скрыться в его центре. Адонайе там никогда не найти ее. Громада Адонайи возникла в поле ее зрения, разрушив все возведенные Беккой стены. Она закрыла глаза, чтоб не видеть его, но он рывком поднял ее на ноги и так встряхнул, что ей невольно пришлось взглянуть на него. Ее колени, видимо, сделаны из ваты. - Что, не так страшно, как ты думала, а? Но в следующий раз я не потерплю твоих дурацких причуд. Девственница - еще туда-сюда. Ты сладенький кусочек, но у меня бывали и послаще. Если ты знаешь еще что-то, что может сделать тебя приятнее для мужчины, то я желаю, чтоб ты мне это показала. И побыстрее. Он отпустил ее руки. Голова кружилась, и Бекка подумала, как странно, что ноги все-таки ее держат. Она попыталась сделать шаг, но тут же споткнулась, так что Адонайе пришлось подхватить ее, чтоб она не грохнулась на пол. - Эва! Полегче! Ты скоро придешь в себя - может, через час, может, раньше. Порция, что я истратил на тебя, совсем крохотная. Видишь, уже и прежний цвет кожи возвращается. Ее глаза последовали за его взглядом, ощупывающим ее тело. Все, что он оставил на ней, была распахнутая измятая блуза, спустившиеся вязаные чулки и туфли. Она засмеялась прыгающим сухим смехом, за которым не слышалось даже капли человеческого веселья. Адонайя внимательно оглядел ее и покачал головой: - Ну это уж чересчур! Она не могла остановиться и хохотала до тех пор, пока не упала на грудь Адонайи, ухватившись руками за его рубашку. Он снова поставил ее на ноги, проявив столько же заботы, как если бы она была куклой, вырезанной из дерева. А она все еще смеялась, хотя по ее исцарапанным и покрытым ссадинами щекам уже текли слезы и она чувствовала, что они жгут ее, как маленькие раскаленные шарики. Этот смех изменил Бекку сильнее, чем окаянная булавка Адонайи. Сквозь мокрые от слез ресницы она видела, как выражение его лица меняется от удивления к тревоге, от тревоги к недоумению, пока наконец он не уставился на нее с неподдельным ужасом. Может, он решил, что она сошла с ума? Бекка знала - о таких случаях ходило множество рассказов. Сумасшествие иногда заразительно, в этом отношении оно ничуть не лучше больных легких. Теперь у нее было хоть и слабое, но все же орудие мщения, и она с радостью за него ухватилась, можно сказать, обеими руками. Она заставила себя хохотать еще громче, пока комки звуков, вылетавшие из ее груди, не стали походить на ревущее пламя, знаменующее конец мира. Она взывала из самых дальних, самых потаенных глубин души, из темно-багровой массы своего раздавленного сердца, чтоб ее безумие превратилось в огонь, который поглотит их обоих. Она хохотала и молилась так истово, что ей померещилось, будто она уже видит это пламя, а за ним - раскрытые объятия Джеми, ждущие ее. Но ничто не ответило на ее молитву. Ничто, кроме молчания. Адонайя что-то бормотнул насчет того, что пришлет за ней позже, и выскользнул из комнаты. Бекка услыхала, что за ним звякнула щеколда, и поняла, что ее смех был недостаточно громок, но зато ее безумие оказалось сильнее тупой силы Адонайи. Она откинула голову назад и позволила слезам оросить ее виски. На вкус слезы были солоны, и к соли примешивался резкий металлический привкус крови. В памяти вертелись обрывки каких-то женских рассказов. На красном раскаленном фоне закрытых век мелькали картины, рожденные ритмично произносимыми фразами: "И теперь, когда Господь увидел, что женщины все больше утверждаются в своей гордыне и именуют себя вершительницами жизни и смерти в Его собственных владениях, Его обуял гнев". Тогда в спальне, где Рэй рассказывала эту историю, ярко горели лампы. Бекка представляла себе этих женщин далекого прошлого, одетых в сверкающие одежды, способные соперничать с радугой. Они торжественно шли по улицам города, блистающим золотыми башнями и легкими воздушными дворцами. И даже тогда, хотя Бекка и знала, что грешно изображать зло с красивым лицом, она рисовала себе этих женщин писаными красавицами. "И точно так же, как было с Рахилью, из-за того, что они не желали слушаться добрых советов. Он запечатал их недра, и те, что раньше беременели с каждым новым оборотом луны, теперь могли понести лишь по милости и соизволению самого Господа Бога не раньше, чем пройдет год. И теперь от женщин уже не зависело - говорить им да или нет. Они были унижены в своей слабости". Светящиеся наряды исчезли, прекрасные лица исказились плачем и жалобами. Бекка содрогалась, слушая повесть об их падении, ее охватывала дрожь от предвкушения тех слов, которыми должен был завершиться этот рассказ. Это случилось в Голодные Годы... Ветер мчал на своих крыльях призраков, рушил воздушные башни, дышал липкой черной пылью, посыпая ею золотые шпили. Рэй говорила это так (а рассказ никогда не менялся и повторялся слово в слово), будто неистовый призрак тех ужасных годин был монстром, рожденным в последние мгновения жизни этих противоестественных женщин. "И мужчин Он тоже сурово наказал, ибо отвратили они взор свой от Его заветов, перестав делать различие между мужчинами и женщинами, и мерзость эта распространилась по всей земле. И Господь решил испытать их, чтобы каждый мог занять надлежащее ему место - и мужчины, и женщины. Поэтому Господь запечатал недра Земли так, что не рожала она больше, и отворил он врата для морей, и поднялись их воды, и ослабил он цепи молний..." Бекка рухнула на колени и сжала руками низ живота, будто хотела выдавить из собственного тела семя Адонайи. Лица порочных, гордых и грешных женщин, из-за которых Господь обрушил свой гнев на все грядущие поколения, проносились перед ее глазами, сливаясь в пламенный хоровод. Петля, изготовленная из крошечных черепов, давила ей на виски - там, где билась голубая жилка. - О Боже, - стонала она, пытаясь сорвать с себя невидимые узы, безжалостно царапая острыми короткими ногтями свои запястья и саднящие внутренние поверхности бедер. - О Господи! - Но крик, как и стон, остался без ответа. Их эхо и то умерло. Бекка вслушивалась в молчание запертой комнаты, крепко обхватив себя руками, чтоб согреться и не подпустить к себе дьявола. Но тоска сжимала ее куда крепче. - Шифра... - Это имя, сказанное вслух, было как теплый вздох, снявший боль с искусанных губ Бекки. Она смигнула, будто просыпаясь от сна, уже высохшие слезы, от которых остались только сухие корочки в углах глаз. Медленно, медленно она выплывала из ледяных объятий отчаяния. Подобно ребенку, пытающемуся встать на ножки, Бекка поднялась сначала на руки и колени, опираясь на край отцовского стола, а затем и на тело отца. Бекка взглянула на труп - такой холодный, такой печальный, в котором не было больше никаких мужских тайн. В памяти всплыла его схватка с Адонайей. Теперь она знала, что надо искать и где надо искать, и знала, что найдет то, что ищет. Правда, она знала и то, что пользы от этого знания уже не может быть, но чувствовала, что обязана это искать и найти. Она подняла простыню и дотронулась до тела. Вот оно! Ниже левой подмышки торчит маленький металлический шарик. Она вытащила прямую булавку из плоти отца и поднесла ее к слабеющему свету лампы, точно так, как это делал Адонайя, когда любовался второй отравленной булавкой, прежде чем вонзить ее в Бекку. Мужское Знание, женское Знание, знание Коопа, хуторское... Да разве важны эти разграничения? Они значат так же мало, как священные установления, определявшие и ограничивавшие поступки Бекки до этого часа. Теперь все будет не так. Во всяком случае, для нее. Мужчина научил ее, как легко можно переступить через эти ограничения. И всего-то для этого потребовалась лишь щепотка белой холодной пыли на кончике иглы. В темной комнате ей пришлось немало пошарить и поползать по полу, пока она отыскала вторую булавку. Адонайя отшвырнул ее так, будто это была никому не нужная мелочь. Она с улыбкой поглядела на этот второй трофей и покатала обе булавки на ладони. Липкая теплота проползла по ноге, застав ее врасплох. Дотронулась рукой - красное. Это красное было куда более ярким и текло обильнее, чем полагалось бы девушке, только что познавшей своего первого мужчину. Она припомнила маленькое пятнышко, оставшееся на простыне Руши, - потерянная девственность. Пятно крови, но очень маленькое. Нормальное. А вот это уже ненормально. Она тупо уставилась на руку. Я все еще в поре; крови еще не должно быть долго. Такого со мной еще не бывало. Это не то, что должно быть у нормальной женщины. Нормальной... "Но ты..." - это был знакомый внутренний голос, но она знала, что он принадлежит ей самой. Времени на то, чтоб оторвать большой кусок материи от одной из юбок и сделать из него тампон, а потом принять прочие нужные меры, потребовалось не слишком много. Все сделано было быстро, даже думать не пришлось. И никаких этих девичьих штучек, связанных с якобы глубоким стыдом перед свершившимся, о чем им столько долдонили жены па, тоже не было. На все это она потеряла меньше времени, чем на то, чтоб натянуть одежду и воткнуть обе булавки в пояс. Затем она вытащила потайной ящик, откинула крышку металлической коробки, засунула скомканные бумаги в блузку, высыпала серебристо-серые патроны на ладонь и спрятала на груди револьвер. Ее пальцы оставляли на ледяном металле маленькие пятнышки крови. 19 Иду одиноким путем своим, Не зная, дойду ль до дома. Иду я трудным путем своим, И все мне здесь незнакомо. Иду одиноким путем своим, Безмолвная спит округа. Я сотни согласен дорог пройти, Чтоб верного встретить друга. Когда пришли люди, чтоб доставить Бекку в постель Адонайи, она уже была готова. Сердце колотилось в грудину так, будто это было не сердце, а чей-то могучий кулак. Усилием воли Бекка старалась контролировать каждое движение своего тела. "Я - Бекка из Праведного Пути, - повторяла она про себя. - Я знаю свое место - место достойной женщины, и я знаю все способы, которыми можно доставить мужчине наслаждение. Я собираюсь служить моему законному господину униженно, но с благодарностью в сердце, так, как меня обучали этому. Да, это я. Во мне нет ни капли дикости или того, что считается неприличным для женщин. Я - Бекка, дочь Хэтти, приплод Пола из Праведного Пути". Так она говорила, повторяя это снова и снова, пытаясь превратить эти слова в узы, стягивающие осыпающуюся скорлупу видимой внешности, узы, которые должны не позволить ее истинной сути прорваться наружу слишком рано. Сквозь надетую на лицо маску она переводила хитрый взгляд с одного стража на другого. Не подозревают ли они? Не очевидны ли ее намерения? Не могут ли они догадаться, что представляет собой то существо, которое они ведут в постель своего нового господина? Их лица выглядели, точно пустые мешки из грубой мешковины, им претило это поручение, такое же нудное, как заготовка дров и доставка воды на кухню. Один из них был пожилой, воспитанный в Праведном Пути, а может, и родившийся там. Другой - юноша из шайки Адонайи. Он поймал блеск ее быстрого оценивающего взгляда и подмигнул, приняв его за то, что ему хотелось бы видеть в лице женщины. Пусть думает что хочет. Бекка позволила краешком губ поддразнить его тенью улыбки. Но если он вздумает подкрепить свои желания действием, у меня найдется сила послать его прямехонько в ад. Револьвер лежал в "кармане", который она соорудила, подогнув подол юбки и как следует укрепив его булавками. Незаметная волчья ухмылка скользнула по ее губам, когда она подумала о том, какие булавки использовала она для этой работы. Только две, но в них была огромная сила. Они были сильны смертью ее отца, сильны поруганием ее девственности. Тяжесть оружия влекла его то в одну, то в другую сторону, превращая в своеобразный маятник, который, пока мужчины вели ее по лестнице, бился то об одну ее ногу, то о другую. Те синяки, которые он оставит там, затеряются среди других синяков и ссадин, которыми одарил ее сам Адонайя. Они испятнали ее кожу - злобные знаки, легшие тенями на ее груди, руки и бедра. Та губа, которую укусил Адонайя, вспухла, сделав ее рот как бы более сочным и манящим. Она вспомнила о Дел, которая воспитывала в себе манеры соблазнительницы и репетировала, сидя в ванне и думая, что ее никто не видит, сцены совращения мужчин во время праздника Окончания Жатвы. "Теперь я сама сумела бы поучить тебя кое-чему, Дел. Я могла бы научить тебя, как надо выглядеть, чтоб залучить мужчину... Я учусь быстро... можешь спросить любого, кто учил меня, - мисс Линн, Кэйти, Селену, Марту Бабы Филы... Да, я учусь быстро, особенно быстро усваиваю чужие уроки, и значит, Адонайя, у меня есть нечто, чем я поучу тебя так, что нескоро это забудешь". После всех тяжких уроков, которые Бекке преподнесла жизнь, узнать, как пользоваться револьвером, было совсем не трудно. Если исключить то, что она не знала, сколько времени она сможет пробыть в этой комнате наедине с мертвецом, а потому со страхом, берущим начало где-то в желудке, вертела пистолет так и эдак, готовая сунуть его под юбку, когда ей слышался какой-то шорох у запертой двери, то все остальное было просто. Ее немного смутил вес оружия, но в книгах, которые ей давала Кэйти, были упоминания о том, что мужчины держали подобное оружие не только одной рукой, но и двумя. Самое трудное было загнать патроны на место, но и это получилось, когда большой палец Бекки обнаружил небольшую защелку. Вращающийся магазин открылся так легко, будто хотел приветствовать ее. Патроны были круглые, отверстия в барабане - тоже, а заостренные концы пуль следовало направить в ту сторону, куда эта пуля будет лететь, чтобы попасть куда надо... Следовало быть идиоткой, чтоб напутать что-то с таким простым делом, ясным для любого человека, у которого есть глаза. Она заполнила каждое отверстие так же аккуратно, как высаживают семена в землю, а затем закрыла задвижку, чтобы барабан удерживался на месте. Спусковой крючок тоже как бы приглашал ее - сама форма требовала, чтоб на него положили палец и потянули. В рассказах на крючок всегда жали, и жали мягко, постепенно. Это надо хорошенько запомнить. Тогда все будет не сложнее, чем испечь пирог. Шифра... Вес стали, покоящейся в подоле ее юбки, был легче для сердца Бекки, чем имя ее сестренки. Держись, дитя. Я иду за тобой. Держись, держись, Бекка идет за тобой, она принесет тебе кое-что получше этой соски из старой тряпки. Удары сердца тяжело отсчитывали время... очень долгое время. Сколько его прошло с тех пор, как она спрятала ребенка в самом безопасном из всех известных ей мест и помолилась Пресвятой Деве, чтобы та хранила девочку от всех напастей? Каждый удар пульса означал для Бекки еще один придорожный столб на дороге, по которой шагало время, время, которое все увеличивало и увеличивало разрыв между девочкой и ее шансом выжить. Скоро, Шифра. Это обязательно будет скоро. Обязательно будет. И вот они снова стоят перед той же самой дверью в спальню. Тот, что был помоложе, постучал и осклабился на Бекку как кот, когда Адонайя крикнул, чтоб они ввели ее. Адонайя ждал Бекку, стоя у окна, одетый все в тот же халат. Постель перестелена наново, простыни белы и даже скрипят от крахмала. Как положено, они отвернуты на стеганое одеяло, в котором Бекка узнала работу Тали. Бекка опустила голову, будто это был наполненный тяжелыми зернами колос ячменя, склонившийся к серпу жнеца. Удовлетворенное хмыканье Адонайи царапнуло ее по коже и заставило изо всех сил сжать ноги под юбкой, когда он подошел к ней поближе и жестом отослал обоих мужчин заниматься своими делами. Она сложила руки перед собой, ощутив под ладонью успокаивающую тяжесть револьвера. - Пришла охотно, как вижу, - сказал он, закрывая задвижку наверху оконной рамы. - Стало быть, изменила свою точку зрения, а? Бекка ничего не ответила. Глаза опущены вниз, так что можно лишь слышать шарканье его ног по коврику и протестующий треск старых половиц в доме, который он захватил подлым обманом. - Ну? - Его голос слегка поднялся, и в нем прозвучало нетерпение. Уловив это, Бекка ощутила странное удовлетворение. Это была азартная игра, и ей было приятно сознавать, что она все еще может его провоцировать, даже не сказав ни единого слова. А затем он совершенно неожиданно оказался возле нее, его пальцы сжали ее подбородок, старые ушибы и синяки вернулись к жизни, оживив все виды боли - от тупой и ноющей до непереносимо острой. - Будешь отвечать? - Бекка почувствовала горячие брызги его слюны на своем лице. - Отвечай, или получишь вот это! - В поле ее зрения возник все тот же крохотный кусочек металла. - И тогда я потом отдам тебя тем - остальным. Ее вскрик не был притворным, а ужас не был поддельным. Все, что он сделал с ней в той маленькой комнате внизу, вернулось к ней, будто вырванное из прохладной безопасности памяти с помощью этой маленькой булавки. Ее язык стал шершавым как бумага, и она, заикаясь, прошептала: - Нет... пожалуйста... И тут же стыд перед собственным испугом поднялся откуда-то изнутри, подобно вкусу желчи. Ведь то, чем он ей угрожал, было ничто, совершенное ничто! Ее покорно сложенные руки вдруг рванулись вниз, прямо к потайному карману, сжались на гладкой рукояти револьвера и с силой сунули его ствол в живот Адонайи. Она чуть не расхохоталась, когда увидела, как белеет его лицо, становясь похожим на рыбье брюхо, а глаза от изумления лезут из орбит. Господи Боже мой, что, он думает, я прячу там? И только для того, чтобы он знал, только для того, чтоб он лучше понимал, какой урок ему предстоит получить, Бекка сказала тихо и нежно, как и положено говорить женщине: - У меня револьвер, Адонайя. Его-то ты и чувствуешь. Со мной не произошло чуда, и я не отрастила Адамов признак, так что выбрось из головы сказки о чудесах. Для меня достаточно и такого чуда, как револьвер. Ты знаешь, что с тобой может сделать револьвер? У тебя была возможность познакомиться с такой штукой у себя на хуторе Миролюбие? - Где ты его взяла... - Голос Адонайи говорил о глубоком страхе. Значит, о револьверах он знал, это ясно. - Заткнись! - Она опять ткнула его стволом. Адонайя откачнулся назад, и Бекка вытащила оружие из его укрытия, дав возможность побелевшим от ужаса глазам Адонайи полюбоваться блеском и скрытой мощью револьвера. - Теперь твоя очередь слушать. - Ты не можешь из него стрелять, Бекка! - Его голос дрожал, будто Адонайя хотел подавить душащий его смех. Явно пытался скрыть свой страх и сделать вид, что ничего не боится. - Выстрел будет столь громким, что потолок рухнет на нас обоих, как когда-то рухнул на Самсона храм филистимлян. Эти штуки стреляют с такой силой, что сюда сразу же сбежится весь хутор. - Готова рискнуть. А вот захочешь ли рисковать ты, это вопрос. Твой череп разлетится на куски, Адонайя, его лицевые кости разлетятся и вместе с кровью врежутся прямо в мозг. - Бекка говорила это тем же тоном, каким отвечала уроки Кэйти в случаях, когда точно знала правильный ответ. Ее уверенность в себе не оставляла места для сомнений, лишая Адонайю всякой надежды. - Конечно, они прибегут, но только для того, чтоб найти тебя мертвым, изуродованным хуже, чем если бы на тебя упал храм. Половина твоего черепа будет снесена, с лица сорвется все мясо, так что им придется поднапрячься, чтобы вспомнить, как ты выглядел раньше. Как тебе это нравится, Адонайя? Бекка говорила совершенно спокойно, убедительно, одновременно поднимая ствол револьвера так, чтобы ее взгляд совпадал с металлической шишечкой на конце ствола. - Так что если ты очень попросишь, я тебе все это обеспечу. Адонайя ничего не ответил. Он только раз открыл рот, но словам так и не удалось родиться на свет, и рот остался открытым. Он лежал, время от времени сглатывая слюну, а его руки странно шевелились, трепыхаясь, будто крылья птицы. Пытается отогнать меня, думает, что ему надо проснуться, и померещившийся ему кошмар исчезнет. Если бы Бекка улыбнулась хоть чуточку шире, ее щеки наверняка лопнули бы, как кожура переспелого фрукта. Ее передние зубы совсем обсохли - она со свистом втягивала в себя воздух - спокойная и холодная, как оружие в ее руках. Адонайя даже не пытался сказать что-нибудь. Он не двигался, не моргал, он почти не дышал - во всяком случае, Бекка не видела, чтобы его ребра подымались при вдохе. Молчание и неподвижность спустились на него подобно покрывалу, сползающему с колыбели как бы само собой, под влиянием собственной тяжести. - Ладно. - Слова Бекки были тихи, как падение пушинки. Она не рисковала говорить громко, чтобы не разрушить чары, сковавшие Адонайю. - А теперь слушай. Слушай внимательно и делай, как я прикажу. Тогда я, возможно, оставлю тебе жизнь. - Она заметила сомнение, мелькнувшее в его глазах, и ее лицо снова ощутило боль при усилии сдержать улыбку. Вместо этого она слегка кивнула. - Я сказала это, Адонайя, ты расслышал верно. Я поклянусь тебе именем Господа нашего и Пресвятой Девы Марии, если хочешь, что так оно и будет. Если ты исполнишь то, что я прикажу, именно так оно и будет. Я обещаю, я клянусь. Я покидаю Праведный Путь, и мне плевать, кто будет тут альфом, после того как я уйду. Я не хочу новой Чистки, если ее можно избежать. Когда я получу то, что мне нужно, ты можешь взять все, что останется. Его губы дрогнули, как будто он колебался между желанием спросить ее о чем-то и страхом перед тем, что может случиться, если его вопрос не понравится. Бекка слегка кивнула, чтобы он понял: может быть, она и ответит на один вопрос. - Куда? - Его слова были похожи на звук, который производит песок, пересыпающийся в песочных часах. - Куда ты пойдешь? Спрашивать он мог, а вот заставить ее отвечать было не в его силах, и понимание этого было как укрепляющее для ее сердца. Как будто жар ее тела внезапно зажег нечто, вспыхнувшее ярким белым светом. Он больше не сможет принудить меня ни к чему! Понимание этого вызвало воспоминание о причиненной ей боли и одновременно подняло ее настроение на недосягаемую высоту. Радость переполняла какую-то часть Бекки от пальцев ног до макушки. Благодарность била в ней через край, благодарность тому давно исчезнувшему торговцу Коопа, который так пленился Елеазаром, что оставил ее па этот револьвер. Тот человек, кто бы он ни был, дал куда больше, чем сам мог предположить. Если бы был способ узнать его имя, когда она принесет Шифру к вратам города, она от всего сердца предложила бы ему Поцелуй и Жест в благодарность за полученную свободу. Но другая часть Бекки все еще кровоточила. Эта часть получила такую глубокую рану, что она проникла до самых костей, так что вряд ли даже благодетельное лекарство радости сможет когда-нибудь залечить ее. Бекка заставила эту боль уйти, а сама целиком сконцентрировалась на стоящей перед ней задаче. - Туда, куда мне надо попасть сначала, ты сам отведешь меня, Адонайя. Как странно ощущать этот холодный бриз на склоне холма и знать, что ты здесь в последний раз. Как странно стоять здесь, прислушиваясь, когда еще недавно исходившие отсюда звуки приводили ее в такой ужас. Бекка пожала плечами и внимательно вгляделась в ночную тьму, одновременно изо всех сил напрягая слух. Как ей казалось, материя ее платья шелестит и шуршит слишком громко. Сверток за спиной увязан довольно плохо - у Адонайи тряслись руки, но когда они с Шифрой будут в безопасности, у нее найдется время, чтоб перевязать этот узел. Луна стояла уже высоко на рано потемневшем небе. Жаль, что она не полная, Бекке не помешало бы побольше света. Когда она прибежала сюда в последний раз, времени было в обрез. Необходимость спешить сделала ее неосторожной. Ей надо было спрятать Шифру и вернуться на ферму, пока никто не обнаружил ее отсутствия и не заметил направления, откуда она возвращалась. Холм был небольшой, но довольно широкий, так что Бекка запуталась и никак не могла сразу определить то место, где она спрятала девочку. Адонайя стоял возле нее на коленях, лицом к вершине, как ему и было приказано. Не было смысла разрешить ему стоять, раз у него мог возникнуть соблазн сорваться с места и бежать, надеясь, что плохая видимость помешает ей попасть в цель. Ей очень хотелось связать ему руки, но она никак не могла сообразить, как это сделать, не отложив в сторону свой драгоценный револьвер. На это она никогда не решится. Всю дорогу сюда, после того, как они миновали хуторские постройки, она держалась рядом с Адонайей, прижимая дуло револьвера к самой его спине. Часть рассудка Бекки объясняла это тем, что ей приятно заставлять Адонайю страдать от ужаса, чувствуя револьвер так близко от своей шкуры. Но где-то в глубине души Бекка понимала, что правда в другом - она так же боялась неизвестной ей силы оружия, как и Адонайя. "Я многого не знаю! А от знания зависит сейчас все!" Она смотрела в затылок Адонайи, представляя, как легко было бы приставить ствол револьвера прямо туда, где череп соприкасается с шеей, и нажать на спусковой крючок так, как об этом сказано в книге. А что потом? Она не знает, ни как громко прозвучит выстрел, ни как велики будут разрушения вокруг, ни того, переживет ли она сама этот взрыв? Ходили разговоры о людях, которые овладевали револьверами для того, чтобы обратить это оружие против своих господ, - это она точно знала. Говорили и о других видах оружия, которые уносили как жизни тех, против кого были направлены, так и жизни тех, кто этим оружием пользовался. Но если я убью его, то что станется с Праведным Путем? Отсюда с холма она не видела спален, но представляла, где они находятся. Дети, спасшиеся от Чистки, к этому времени уже, наверное, вернулись домой. Они лежали рядом с опустевшими кроватями своих менее удачливых родичей, прислушивались к биению собственных сердец, пока усталость и истощение не погружали их в тяжелое забытье. Их память все еще кровоточила, но время залечивает раны, оно превратит погибших родичей в ангелов, сладко распевающих под сенью развевающегося, как крылья, голубого, как небо, покрывала Богоматери. Воля Господина нашего Царя должна быть исполнена, умершие были взяты, ибо они были избраны, чтобы пройти трудный путь спасения. Они станут ангелами-хранителями выживших, их смерть служила Добру, теперь окропленные кровью поля станут благословенным садом. Таков извечный ход событий. Выжившие дети излечатся. Никто не уцелеет, кроме тех, кто сумеет превратить горькую правду в сладкую ложь, такую приторно-сладкую, что разум в конце концов проглотит ее целиком. Но что если вторая Чистка последует сразу же по следам первой? А она обязательно последует, не дожидаясь того, как минует срок, священный срок, предназначенный для залечивания ран, если новый альф умрет до истечения времени обязательного перемирия. Нет, она не может позволить, чтоб ее собственный страх потребовал так много от ее маленьких братьев, которых она оставит за своей спиной. Адонайя должен жить. Приглушенный расстоянием крик донесся до слуха Бекки. Тихий плач привлек все ее чувства к вершине холма, как будто вел ее туда на ременном поводу. - Не двигаться! - приказала она Адонайе. - Если я позову, придешь. - При свете луны она увидела, что он слегка кивнул - единственный знак согласия, который он осмелился подать. Осторожно переставляя ноги по тропе, вьющейся меж разбитых кувшинов и сломанных корзин, Бекка пошла туда, откуда раздавался одинокий плач ребенка. Идти было трудно. Временами под ноги попадались кости; иногда - кое-что похуже. Не все хутора из тех, что пользовались этим холмом, заботились об останках тех младенцев, которых они бросали здесь, и далеко не всегда возвращались за ними, когда раздавался последний в жизни ребенка плач. Да и не каждый альф относился к соседям так дружелюбно, как отец Бекки, и следил за тем, чтобы тела умерших доставлялись домой для достойного захоронения. Бекка старалась не заглядывать в открытые корзины, мимо которых проходила, или в углубления в глинистой почве. Старалась, но какие-то отвратительные свидетельства того, что тут происходило, сами лезли в глаза: маленькие пальчики ног, подогнутые, как лапы паука, схваченного внезапным морозом; крошечная коричневая ручка, сухая и сморщенная, как стручок, ухватившаяся за кусок истлевшей пеленки; пустые глазницы на крошечном объеденном черепе там, где мелкие шмыгари добрались до ребенка, избранного Господином нашим Царем, раньше, чем кто-нибудь пришел за его костями. Только знание, что хищные шмыгари слишком трусливы, чтобы подобраться к живому ребенку, позволило Бекке оставить Шифру на холме. То безумное, стремительно летящее время снова встало перед ее глазами... Волны памяти обрушивались на нее с каждым ударом пульса. Бегство из хутора с Шифрой на руках, а в ушах уже звенят вопли, уже мчится за ней шквал освященных обычаем убийств... Кража скатерти на кухне... завернуть в нее ребенка... потуже, потеплее... еще тряпичную соску с сахарной водой, чтобы заглушить плач... Небо над холмом... и все время оглядываться, оглядываться в судороге самого примитивного, самого откровенного страха... Карабкаться среди обломков корзин и костей... Корзина, в которой еще лежат останки другого маленького тельца, уже давно бездыханные... выкинуть их вниз, чтобы уложить в этом гнездышке Шифру, чтобы она выдержала здесь день, необходимый Бекке для подготовки неизбежного теперь бегства... ибо именно столько потребуется, чтобы вернуться сюда, схватить сестренку и бежать без оглядки из хутора. Но прошло гораздо больше дня. Слишком много мужчин прочесывали земли вокруг хутора... Страх Бекки превратился в неистовое желание стать невидимой, он загнал ее в погреб хранилища. Слишком много времени потеряно. Крик Шифры тонок и слаб - безнадежный вопль, совсем не похожий на громкозвучный требовательный плач здорового ребенка. Казалось, он вонзается в бок Бекки остро отточенным клинком вины, невзирая на шумные протесты разума, что не Бекка повинна в той ужасной задержке. Ребенку упреки не ведомы. Он просто голоден. Бекка помчалась бегом. По пути она отшвырнула несколько предметов, попавшихся ей под ноги, приказав сердцу верить, что это всего лишь камни, в изобилии валяющиеся на склоне. Крик ребенка, становившийся громче, заставлял ее бежать еще быстрее. Позаимствованная у мертвеца корзина при свете луны отбрасывает тень, похожую на живот беременной женщины. - О Боже! Бекка рухнула на колени, положив револьвер на холодную землю. Ее руки, намертво сцепив пальцы, прижались к груди, заставив зашелестеть спрятанные там бумаги. Ей просто надо было за что-то ухватиться, иначе последние крохи ее рассудка взорвут мозг и вылетят наружу, оставив пустой череп, сквозь который со свистом мчится холодный ветер безумия. Даже гнездившийся в уме Бекки Червь умолк, не выдержав представившегося ему зрелища. Корзина была перевернута. Шифра была крупная, здоровая девочка. Когда она выспалась и высосала досуха свою тряпичную соску, она рассердилась, почувствовав, что о ней забыли. И начала брыкаться. Корзина предназначалась для куда менее крупного ребенка. Такой рослой девочке, как Шифра, понадобилось совсем немного времени, чтобы раскачать корзину, несмотря на то, что девочка была спеленута. При всех своих ограниченных возможностях, оказавшись на земле. Шифра освободилась от пеленок, но, разумеется, расстелить их под собой не сумела. Чего только не потянет в рот ребенок, когда он голоден? Если под рукой нет ничего другого, то даже высохшие и омерзительные на вкус остатки того, что не доели шмыгари, и те пригодятся, чтобы наполнить пустой желудок. "...И в первые годы Голодных Лет повсюду распространилась мерзость. И до тех пор, пока Господин наш Царь не наполнил уши пророков Своих учением Своим, много зла случилось на земле, и голод все усиливался, ибо люди грешили без конца и без края. И те, что были подателями жизни, стали забирать свои дары обратно, а живые поедали грехи мертвецов. И то, что должно было обострять голод, противоестественно утоляло его, и то, что должно было вызвать рост населения, которое приложило бы руки свои к возделыванию земель, еще не затронутых полным бесплодием, наоборот, вело к его сокращению. Но Господь поднял могучих мужей, чтоб они опустили свои мечи на выи тех, кто творил позорные дела; и святых людей, распространявших среди народов учение, полученное из рук пророков Господина нашего Царя; и праведных людей, которые бы вывели свои народы из погибельных заблуждений к свету. И тогда земля начала возвращаться к самоочищению. И теперь никогда человек, как бы ни был он голоден, не ест нечистой пищи, чтобы не погубить душу свою. И таков путь истинных детей Господа". Но у шмыгарей нет душ, и они не понимают ничего, кроме чувства голода и необходимости его насытить. Шмыгари, питавшиеся мертвой плотью, что ж... их умы были ничем не лучше их желудков. Укусить живую плоть, в то время как эта живая плоть занята мертвой? Так, должно быть, и произошло. Только один укус, пока живое существо дернется и отпугнет шмыгаря, но первый укус множества жадных ртов, это... - О, Шифра! - Бекка осторожно разжала бледный кулачок сестренки, вынув из него то ужасное утешение, которое Шифра подобрала, когда тряпичная соска отлетела слишком далеко, чтобы ребенок смог до нее дотянуться. Кончик этой косточки был все еще тепел и влажен от мягких губок Шифры. Место, к которому подбегали шмыгари, пробовали, узнавали, что им не нравится живая плоть, тоже было теплым и влажным. Бекка оторвала полоску от пеленок умершего ребенка и перевязала то, что осталось от ступни Шифры. Ребенок плакал от боли и прижимался к груди Бекки, ища утешения. Шелест и шорох прорезали мрачную тишину, окружавшую занятую Бекку. Топот бегущих ног отвлек ее от промелькнувшей в уме мысли о лечебных травах, спрятанных где-то на дне свертка, который она заставила уложить Адонайю. Луна роняла свой свет на сжатое поле, окружавшее холм, и высвечивала бегущий силуэт Адонайи, который летел по жнивью подобно призраку, испуганному восходом солнца. - Адонайя! - Ее крик не заставил его остановиться, он даже не замедлил бега. Он рискнул, он ухватился за последний шанс, что, возможно, она не так уж хорошо стреляет, как говорит. Если он побежит, у него будет шанс. Если останется, то у него есть лишь ее обещание отпустить его после того, как она заберет Шифру. Он сравнил вес ее обещаний с весом своих собственных, и бежал. Стоя на коленях, Бекка положила ребенка на землю, схватила револьвер, подняла его обеими руками и поглядела вдоль ствола на шишечку на его конце. Адонайя был еще не очень далеко, хотя бежал быстро, но е