я мне на этом месте. - Но мистер Бомонт - вот этот! - заявила буфетчица. Беседа их повисла в воздухе: появление Бичемела положило ей конец. Все прислушивались. Шаги замерли. Вот он повернулся. Вышел из столовой. Направился по коридору к спальне. Снова остановился. - Бедняга! - промолвила буфетчица. - Плохая она женщина! - Ш-ш! - зашипел на нее Стивен. Через некоторое время Бичемел снова прошел в столовую. Слышно было, как под ним скрипнул стул. В баре переглянулись, вопросительно вздернув брови. - Пойду наверх, - сказал Стивен, - надо же сообщить ему печальное известие. При появлении Стивена, вошедшего без стука в столовую, Бичемел поднял глаза от газеты недельной давности. Лицо его говорило о том, что он ожидал увидеть кого-то совсем другого. - Простите, сэр, - сказал Стивен, дипломатически кашлянув. - В чем дело? - спросил Бичемел, внезапно подумав, уж не выполнила ли Джесси одну из своих угроз. Если да, то ему предстоит объясняться. Но он был к этому готов. У нее просто мания. "Оставьте нас, - скажет он. - Я знаю, как ее успокоить". - Миссис Бомонт... - начал Стивен. - Ну и что же? - Уехала. Бичемел встал, не скрывая удивления. - Уехала?! - повторил он с легким смешком. - Уехала, сэр. На своем велосипеде. - На своем велосипеде? Но почему? - Она уехала, сэр, с другим джентльменом. На этот раз Бичемел был действительно потрясен. - С другим... джентльменом?! С кем же? - С другим джентльменом а коричневом костюме, сэр. Он вышел во двор, сэр, вывел оба велосипеда, сэр, и уехал, сэр, минут двадцать тому назад. Бичемел стоял, подбоченившись, вытаращив глаза. Стивен, с огромным удовольствием наблюдая за ним, гадал, как же поступит этот покинутый муж - станет ли рыдать, или ругаться, или же бросится немедленно в погоню. Но пока тот просто окаменел. - В коричневом костюме? - переспросил он. - Блондин? - Почти такой, как вы, сэр, во всяком случае, в темноте мне так показалось. Конюх, сэр, Джим Дьюк... Бичемел криво усмехнулся. И пылко произнес... Но лучше поставим многоточие вместо того, что он произнес. - Следовало бы мне об этом раньше догадаться! И он бросился в кресло. - Ну и черт с ней, - произнес Бичемел, как самый обычный простолюдин. - Брошу я это проклятое дело! Значит, они уехали? - Да, сэр. - Ну и пусть едут, - произнес Бичемел слова, которые войдут в историю. - Пусть едут. Плевал я на них. Желаю ему удачи. Будьте другом, принесите-ка мне виски, да поскорее. Я выпью, а потом поброжу еще перед оном по Богнору. Стивен был настолько удивлен, что произнес только: - Виски, сэр? - Да идите же, черт бы вас побрал! - сказал Бичемел. Симпатии Стивена сразу переключились на другой предмет. - Слушаю, сэр, - пробормотал он, ощупью нашел дверную ручку и, не переставая удивляться, вышел из комнаты. Бичемел сумел удержаться в рамках благопристойности и вел себя так, как и подобает язычнику, но лишь только умолкли шаги Стивена, дал волю своим лучшим чувствам и разразился потоком непристойной ругани. Его ли жена или ее мачеха подослала сыщика, - неважно, главное, что она сбежала с этим сыщиком, а его роману пришел конец. И вот он сидит здесь брошенный и одураченный, осел ослом, в десятом поколении осел. Единственный луч надежды для него, что побег девушки, по всей вероятности, устроила ее мачеха, в таком случае вся эта история еще может быть замята, и неприятный момент объяснения с женой отсрочен на неопределенное время. Но тут перед его мысленным взором предстала стройная фигурка в серых брюках, и он снова разразился проклятиями. Он вскочил было, обуреваемый жаждой преследования, но тотчас снова шлепнулся в кресло так, что бар внизу содрогнулся до самого основания. Он хватил кулаком по ручке кресла и снова выругался. - Из всех, когда-либо родившихся на свет, дураков, - громко произнес он, - я, Бичемел... В эту минуту в дверь стукнули, и она распахнулась, пропуская Стивена с виски. 16. ПОЕЗДКА ПРИ ЛУНЕ Так двадцать минут превратились в бесконечность. Оставим безнравственного Бичемела изрыгать фонтаны проклятий, - гнусное это существо достаточно загрязняло наши скромные, но правдивые страницы, - оставим оживленную группу собеседников в баре отеля "Викуна", оставим вообще Богнор, как мы оставили Чичестер, и Мидхерст, и Хэзлмир, и Гилдфорд, и Рипли, и Пугни, я последуем за милым нашим простаком Хупдрайвером и его Юной Леди в Сером по залитой луной дороге. Как они мчались! Как бились в унисон их сердца, как с шумом вылетало из их груди дыхание, как каждая тень внушала им подозрение, а малейший звук наводил на мысль о погоне! И тем не менее мистер Хупдрайвер пребывал в мире Романтики. Останови их сейчас полисмен за то, что они едут с потушенными фонарями, Хупдрайвер сшиб бы его с ног и поехал дальше, словно прирожденный герой. Возникни на их пути Бичемел с рапирами для дуэли, Хупдрайвер сразился бы с ним, как человек, для которого Азенкур был реальностью, а магазин тканей - сном. Тут речь шла о Спасении, о Бегстве, о Счастье! И она рядом с ним! Он видел лицо ее, и когда оно было в тени, и когда утреннее солнце золотило ее волосы; он видел ее лицо, благосклонно смотревшее на него в ярком свете дня; он видел ее в горе, когда глаза ее блестели от слез. Но может ли быть для девичьего лица освещение лучше, нежели мягкий свет летней луны! Дорога сворачивала на север, огибая пригороды Богнора, и то вилась в кромешной тьме под густыми деревьями, то шла между вилл, лучившихся теплым светом ламп или объятых сном и белевших под луной, то снова пролегала между живых изгородей, за которыми серели поля, окутанные низко стелющимся туманом. Сначала они ехали, едва ли обращая внимание, куда едут, думая лишь о том, чтобы поскорее очутиться подальше, и только раз свернули на запад, когда из свежей ночи перед ними возник вдруг шпиль чичестерского собора, светлый, замысловатый и высокий. Они ехали, почти не разговаривая друг с другом, лишь изредка перекидываясь двумя-тремя словами, когда дорога вдруг поворачивала или когда вдруг раздавались чьи-то шаги или встречалась выбоина. Она, казалось, была всецело поглощена мыслью о своем бегстве и не думала о том, кто ехал с ней рядом, а он, когда унялось волнение подвига и они уже не мчались во весь дух, а просто ехали по ночной дороге, вдруг осознал всю грандиозность того, что произошло. Ночь была теплая и светлая, кругом царила тишина, нарушаемая лишь стрекотом велосипедных передач. Он посмотрел на нее краешком глаза - она ехала рядом, грациозно крутя ногами педали. Вот дорога повернула на запад, и девушка превратилась в серый силуэт на фоне залитого луной небосвода; потом дорога пошла прямо на север, и бледный холодный отсвет лег на ее волосы, на щеки и на лоб. Есть некое магическое свойство в лунном сиянии: оно подчеркивает все нежное и прекрасное, тогда как остальное тонет во тьме. Оно создает эльфов, которых убивает солнечный свет; стоит луне появиться - и в душе нашей оживает сказочный мир, звучат приглушенные голоса, нежные, тревожащие душу мелодии. При лунном свете каждый мужчина, каким бы тупицей и олухом ни был он днем, становится похож на Эндиомиона [герой греческого мифа, возлюбленный богини Луны - Селены], приобретает что-то от его вечной молодости и силы, видя в глазах своей дамы сердца серебристое отражение любимой богини. Прочный материальный мир, окружающий нас при свете дня, делается призрачным, обманчивым; далекие холмы колышутся, как сказочное море, все вокруг становится одухотворенным; духовное начало, заключенное в нас, выходит из темных глубин и, высвободившись из своей телесной оболочки, взмывает ввысь, к небесам. Дорога, покрытая утоптанной белой пылью, которая днем пышела жаром и слепила глаза, превратилась теперь в мягкую серую ленту, на серебряной поверхности которой то там, то здесь искрился какой-нибудь кристаллик. Над головой их величаво плыла по безбрежным синим просторам прародительница тишины, та, что одухотворяет мир, - совсем одна, сопутствуемая лишь двумя большими блестящими звездами. И в тишине, под ее благостным оком в благословенном свете ее лучей ехали, рядом два наших странника сквозь преображенную и преобразующую ночь. Но нигде луна не сияла так ярко, как в голове мистера Хупдрайвера. На поворотах дороги он с необычайной быстротой принимал решения (причем совершенно наугад). "Направо", - говорил он. Или: "Налево", - тоном человека, который все знает. Вот каким образом через час они выехали на дорожку, которая спускалась прямо к морю. Серый берег тянулся вправо и влево от них, и маленький белый домик прикорнул у воды, где темнела на песке спящая рыбачья лодка. - Вот мы и прибыли, - промолвил мистер Хупдрайвер sotto voce [тихо (итал.)]. Они соскочили с велосипедов. Низкорослые дубы и терновник вырисовывались в свете луны, как бы застрявшей в веточках живой изгороди, окаймлявшей дорогу. - Вы в безопасности, - объявил мистер Хупдрайвер, срывая с головы кепи и галантно склоняясь перед девушкой. - Где мы? - _В безопасности_. - Но _где_? - В Чичестерской гавани. - И он указал рукой на море, словно оно было местом их назначения. - А как вы думаете, они погонятся за нами? - Мы столько раз поворачивали! Хупдрайверу почудилось, что она всхлипнула. Она стояла, придерживая свой велосипед, а он держал свой, и на расстоянии ему непонятно было, то ли она плачет, то ли просто тяжело дышит от усталости. - Что же мы теперь будем делать? - спросил ее голос. - Вы устали? - осведомился он. - У меня хватит сил на все, что нужно. В призрачном свете луны стояли две черные фигуры и молчали. - Знаете, - заговорила она, - а я вовсе не боюсь вас. Я уверена, что у вас самые честные намерения. А ведь я даже не знаю вашего имени! Ему вдруг стало стыдно неказистого имени своих предков. - Имя у меня некрасивое, - сказал он. - Но вы правы, доверяя мне. Я для вас... я для вас что угодно сделаю... Это все ерунда. Она закусила губку. Спрашивать у него, почему он готов ради нее на все, она не стала. Но по сравнению с Бичемелом!.. - Доверимся друг другу, - сказала она. - Вы хотите знать... что произошло со мной? - Этот человек, - продолжала она, приняв его молчание за согласие, - обещал мне помощь и поддержку. Я была несчастна дома - неважно, почему. У меня мачеха... Жила я праздно, ничем не занятая, во всем встречая противодействие, запреты - этого, пожалуй, вам будет достаточно, чтобы составить картину. И вот в моей жизни появился он, стал говорить со мной об искусстве и литературе и зажег мою мысль. Мне захотелось выйти в широкий мир, стать человеком, а не кроликом в клетке. И он... - Я понимаю, - сказал Хупдрайвер. - И вот я здесь... - Я для вас что угодно сделаю, - повторил Хупдрайвер. Она подумала. - Вы и представить себе не можете, какая у меня мачеха. Нет, я не могу ее описать... - Я весь в вашем распоряжении. Я помогу вам всем, что в моих силах. - Я рассталась с Иллюзией и нашла Странствующего Рыцаря. Под Иллюзией она подразумевала Бичемела. Мистер Хупдрайвер почувствовал себя польщенным. Но ответить ей в тон не умел. - Я все думаю, - сказал он, горя желанием поскорее принять на себя обязанности защитника, - что же нам лучше всего предпринять. Вы устали, и не можем же мы плутать всю ночь, особенно после такого дня, какой выпал вам на долю. - Мы ведь были близ Чичестера? - спросила она. - Если бы, - задумчиво произнес он с легкой дрожью в голосе, - если бы вы согласились выдать меня за своего брата, мисс Бомонт. - Ну и что же? - Мы могли бы там остановиться... Она медлила с ответом. - Я сейчас зажгу фонари, - сказал Хупдрайвер. Он склонился над своей машиной и чиркнул спичкой о подошву. При свете ее она увидела его лицо, серьезное и озабоченное. Неужели он казался ей пошлым и нелепым? - Но сначала скажите мне, как вас зовут... братец, - попросила она. - Мм... Каррингтон, - слегка замявшись, произнес Хупдрайвер. Кто бы на его месте признался в такую ночь, что он - Хупдрайвер? - Ну, а имя? - Имя? _Мое_ имя? Видите ли... Крис. - Он зажег свой фонарь и выпрямился. - Подержите, пожалуйста, мою машину, и я зажгу ваш фонарик, - сказал он. Она послушно подошла и взяла его велосипед - на мгновение они очутились лицом к лицу. - А меня, братец Крис, - сказала она, - зовут Джесси. Он посмотрел ей в глаза, и сердце у него замерло. - _Джесси_, - медленно повторил он. Лицо его выражало такую силу чувств, что ею овладело вдруг непонятное смятение. Надо было что-то сказать. - Имя ничем не примечательное, правда? - заметила она и рассмеялась, чтобы разрядить напряжение. Он открыл было рот и снова закрыл, лицо его вдруг исказилось, он резко повернулся и, нагнувшись, принялся зажигать ее фонарь. Она смотрела на него, стоявшего перед ней почти на коленях, почему-то с одобрением. Как я уже говорил, была пора полнолуния. Всю остальную часть той ночи мистер Хупдрайвер держался с прежней уверенностью в себе, а потому лишь благодаря удаче, а также тому обстоятельству, что пригородные дороги, как правило, ведут в город, им удалось достичь наконец Чичестера. Сначала у них было такое впечатление, что все обитатели его давно спят, но "Красная гостиница" еще светилась теплым желтоватым светом. Впервые в жизни мистер Хупдрайвер осмелился приобщиться тайн "первоклассного" отеля, но в эту ночь он осмелился бы еще и не на то. - Значит, вы все-таки нашли свою даму, - заметил конюх в "Красной гостинице" - один из тех, к кому мистер Хупдрайвер утром обращался с расспросами. - Какое-то вышло недоразумение, - с величайшей охотой пояснил Хупдрайвер. - Сестра моя отправилась в Богнор. Но я вернул ее. Очень мне здесь нравится. Да и луна - просто божест-вен-ная. - Мы уже поужинали, благодарствуйте, и мы очень устали, - продолжал мистер Хупдрайвер. - Я полагаю, вы ничего не хотите, Джесси? Какое счастье быть с нею, пусть даже в качестве брата, и называть ее просто так - Джесси! Но играл он свою роль великолепно, - этого, по его мнению, нельзя было отрицать. - Спокойной ночи, сестренка, - сказал он, - приятных сновидений. А я еще посмотрю газету, прежде чем лечь. "Вот это жизнь!" - подумал он. Так доблестно вел себя мистер Хупдрайвер до самого конца этого Удивительнейшего из Дней. Читатель, очевидно, помнит, что начался он очень рано с бдения в маленькой лавчонке рядом с "Гостиницей ангела" в Мидхерсте. Но подумать только, сколько всего за это время произошло! Он поймал себя на середине зевка, вытащил часы, увидел, что уже половина двенадцатого, и с приятным сознанием собственного героизма отправился в постель. 17. СЭРБИТОНСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ Тут, пользуясь столь чудесной способностью человека, как сон, мы вновь прерываем наш рассказ. Наши неразумные молодые герои спокойненько лежат в своих постелях, головы их забиты всякой пышной чепухой, и, уж конечно, в ближайшие восемь, а то и более часов они не внесут свежего вклада в развитие событий. Оба они спят, и - хотя это вас, возможно, удивит - спят крепким сном. Девушка (а до чего дойдут современные девушки, может сказать разве что миссис Линн Линтон) находится в обществе совершенно незнакомого ей человека низкого происхождения, с весьма неинтеллигентным выговором, никто ей не сопутствует, и она ничуть этим не смущена, - более того, она считает себя в полной безопасности и даже гордится своим вкладом во все эти перипетии. А этот ваш мистер Хупдрайвер, розовощекий идиот, незаконно присвоил себе украденный велосипед, украденную девушку и украденные имя и фамилию, обосновался со всем этим в гостинице, намного превышающей его средства, и чрезвычайно гордится - даже во сне - этими ни с чем не сравнимыми безумствами. Бывают случаи, когда романисту-морализатору остается лишь заломить руки и предоставить событиям идти своим чередом. Ведь Хупдрайвера завтра утром, не успеет он глаза продрать, могут посадить под замок за кражу велосипеда! Кроме того, в Богноре, не говоря уже о печальных останках Бичемела, с которым, благодарение богу, у нас нет больше никаких дел, имеется гостиница, где мистер Хупдрайвер заказал бифштекс, который давным-давно превратился в угли, а в номере остался мешок из американского брезента и его собственный велосипед, как залог, тщательно запертый на сеновале. Завтра Хупдрайвер станет там Тайной, и тело его будут искать по всему побережью. А мы до сих пор еще не удосужились заглянуть в безутешный дом в Сэрбитоне, известный вам, конечно, по иллюстрированным интервью, где несчастная мачеха... Мачеха та, надо сказать, хорошо вам известна. Это небольшой сюрприз, который я приготовил для вас. Она - Томас Плантагенет, талантливый автор остроумной и смелой книги, именуемой "Высвобожденная душа", и женщина на свой манер превосходная. Только на очень своеобразный манер. Настоящая ее фамилия Милтон. Она вдова и притом очаровательная, всего на десять лет старше Джесси; самые смелые книги свои она неизменно посвящает "светлой памяти моего мужа", дабы показать, что в них, понимаете ли, нет ничего личного. Для дамы, пользующейся литературной славой, она имеет на редкость почтенную репутацию. У нее благопристойно обставленный дом, благопристойные туалеты, строгие понятия о том, с кем можно общаться и с кем нельзя, она ходит в церковь и даже иногда, следуя духу современной интеллектуальной моды, принимает причастие. И воспитанию Джесси она уделяла такое пристальное внимание, что никогда бы не позволила ей прочесть "Высвобожденную душу". Но Джесси, естественно, ее прочла, с чего и началось ее пристрастие к передовой литературе. Миссис Милтон не только уделяла пристальное внимание воспитанию Джесси, но и всячески тормозила ее развитие, так что в семнадцать лет она все еще была умненькой начитанной школьницей (как вы могли убедиться), хорошенькой, но еще совсем ребенком, обитавшим на задворках небольшого литературного кружка малозаметных знаменитостей, который украшала своим присутствием Томас Плантагенет. Миссис Милтон знала, что о Бичемеле ходит слава дурного человека, но порочные мужчины не то же, что порочные женщины, и она пускала его к себе в дом, чтобы показать, что не боится, - о Джесси она не подумала. Поэтому, когда она узнала о побеге, это было для нее двойным разочарованием, ибо инстинктивно она угадала тут его руку. И она поступила гак, как подобало. А подобало в данном случае, как вы понимаете, нанять, не считаясь с расходами, экипаж и, объезжая ближайших знакомых, рыдать и говорить, что вы просто не знаете, что делать. Будь даже Джесси ее родной дочерью, она не могла бы объездить больше народу и пролить больше слез - она выказала все надлежащие чувства. И не только выказала, но и на самом деле их испытала. Миссис Милтон - преуспевающая, не слишком крупная писательница и еще более преуспевающая вдовушка тридцати двух лет ("Томас Плантагенет - прелестная женщина", неизменно писали рецензенты, даже когда плохо отзывались о ней) - смотрела на Джесси, постепенно превращавшуюся в женщину, как на явную помеху, и охотно держала ее в тени; а Джесси, которая в четырнадцать лет встретила ее в штыки, принципиально возражая против любой мачехи, достаточно остро это чувствовала. Соперничество и вражда между ними все усиливались, так что в конце концов даже оброненная шпилька или книга, разрезанная острым ножом, вызывала бурный взрыв ненависти. В мире не так уж много намеренного зла. Правда, наш тупой эгоизм рождает порою зло, но с точки зрения нравственной это зло имеет совсем другую природу. И потому, когда случилась беда, миссис Милтон вполне искренне раскаялась в том, что допустила раскол в отношениях с падчерицей и сама сыграла в этом немалую роль. Можете представить себе, как утешали ее знакомые и как жужжали об этом происшествии Западный Кенсингтон, и Ноттинг-хилл, и Хэмпстед, эти литературные предместья, ныне благопристойные обители былой богемы. Ее "почитатели", - а будучи прелестной литературной дамой, она, естественно, имела целую свиту, - пребывали в необычайном волнении и были преисполнены сочувствия, энергии и желания оказать помощь, подать совет, ринуться куда угодно по первому зову, - каждый сообразно своему характеру и представлению о том, что в данном случае требуется. "Есть какие-нибудь вести о Джесси?" - этим патетическим вопросом начиналось немало печальных, но весьма интересных бесед. При своих почитателях миссис Милтон, пожалуй, не проливала столько слез, как при своих приятельницах, но ее молчаливая скорбь трогала еще больше. Три дня - а именно: в среду, четверг и в пятницу - о беглецах не было ни слуху, ни духу. Было известно лишь, что Джесси, надев спортивный костюм с пристегивающейся юбкой, села на велосипед, снабженный безопасной рамой, шинами "Данлоп" и мягким, обтянутым люфою седлом, и отбыла рано утром, захватив с собой что-то около двух фунтов семи шиллингов и серый чемоданчик, и этим - если не считать краткой записки мачехе, в которой, судя по слухам, она объявляла о своей независимости и утверждала свое "я" с помощью обширных и весьма досадных цитат из "Высвобожденной души", но решительно ничего не сообщала о своих планах, - все сведения о Джесси исчерпывались. Записка эта показывалась немногим, и то под строжайшим секретом. Но в пятницу поздно вечером прибыл, запыхавшись, один из почитателей, по фамилии Уиджери, с которым миссис Милтон переписывалась и который одним из первых узнал о случившейся беде. Он путешествовал по Сэссексу - рюкзак все еще был у него за плечами - и, скороговоркой сообщил он, в некоем местечке Мидхерст, в баре "Гостиницы ангела", слышал от буфетчицы о некоей Юной Леди в Сером, которую та очень ярко описала. Описание совпадало с приметами Джесси. Но кто же был человек в коричневом костюме? - Бедное обманутое дитя! Я немедленно еду к ней! - воскликнула миссис Милтон, задыхаясь, и, встав, схватилась за сердце. - Что вы, сегодня это уже невозможно. Нет никаких поездов. Я посмотрел расписание по пути сюда. - Ничего не поделаешь - материнская любовь, - сказала она. - А я питаю к ней именно такие чувства. - Я знаю, - произнес он с чувством, ибо никто так не восторгался его снимками с натуры, как миссис Милтон. - Она такой любви не заслуживает. - Не говорите плохо о ней! Ее ввели в заблуждение. Его приход говорил о том, что он ей настоящий друг. Он выразил сожаление, что на этом его сведения кончаются. Может быть, ему поехать за ними и привезти ее домой? Он примчался к миссис Милтон, потому что знал, как она беспокоится. - Вы поступили очень хорошо, - сказала она и совершенно бессознательно взяла и пожала его руку. - Подумать только, бедная девушка, что-то она делает сейчас, вечером! Это ужасно! - Она посмотрела в огонь, который зажгла, когда он вошел; красноватый отблеск упал на ее лиловое платье, тогда как лицо ее тонуло в тени. Она казалась тоненьким, хрупким созданием, которому не под силу такие переживания. - Надо поехать за ней. - Ее решимость была просто великолепна. - Но у меня никого нет, кто бы отправился со мной. - Он должен жениться на ней, - заявил гость. - У нее нет друзей. Никого у нас нет. Две женщины - и все. И такие беспомощные. И это маленькое белокурое существо было той самой женщиной, которую люди, судившие о ней лишь по ее книгам, считали смелой, даже порочной! А все потому, что она великодушна... интеллектуальна. Гость был потрясен до глубины души несказанным трагизмом ее положения. - Миссис Милтон! - сказал он. - Хетти! Она взглянула на него. Чувства его вот-вот готовы были перелиться через край. - Не сейчас, - сказала она, - не сейчас. Сначала я должна найти ее. - Конечно, - с чувством согласился он. (Он принадлежал к числу крупных полных мужчин, которые глубоко все чувствуют.) - Но разрешите мне помочь вам. Хотя бы разрешите мне помочь вам. - А вы можете выбрать для этого время? - спросила она. - Потратить его для _меня_? - Для вас... - Но что же мне делать? Что _нам_ делать? - Ехать в Мидхерст. Обнаружить ее. Выследить. Она была там в четверг вечером, то есть вчера вечером. Она выехала на велосипеде из города. Мужайтесь! - воскликнул он. - Мы еще спасем ее! Она протянула руку и снова пожала его пальцы. - Мужайтесь! - повторил он, видя, как хорошо действует на нее это слово. Снаружи послышался какой-то шум и шаги. Миссис Милтон повернулась спиной к огню, а гость поспешил опуститься в большое кресло, как нельзя лучше соответствовавшее его размерам. Тут дверь отворилась, и горничная провела в комнату Дэнгла, с любопытством посмотревшего сначала на миссис Милтон, потом на ее гостя. Тут явно не обошлось без эмоций - он слышал, как скрипело кресло, да и миссис Милтон, раскрасневшаяся, с подозрительной живостью стала объяснять, что произошло. - Вы ведь тоже один из моих добрых друзей, - сказала она. - Мы наконец получили вести о ней. Все преимущества явно были на стороне Уиджери, но Дэнгл решил пустить в ход свою изобретательность. В конце концов он тоже был включен в число участников Мидхерстской экспедиции, к великому возмущению Уиджери, а до того, как все разошлись, был туда завербован и юный Фиппс, молчаливый, еще совсем зеленый юнец с безукоризненными воротничками и пылкой преданностью. Они втроем займутся обследованием местности. Миссис Милтон как будто немного ожила, но чувствовалось, что она глубоко тронута. Право же, она не понимает, чем она заслужила такую преданность своих друзей. Голос ее задрожал, и она направилась к двери; юный Фиппс, который предпочитал действие слову, бросился вперед и распахнул перед ней дверь - он был очень горд тем, что опередил остальных. - Она глубоко огорчена, - сказал Дэнгл, обращаясь к Уиджери. - Мы должны сделать для нее все, что в наших силах. - Она удивительная женщина, - продолжал Дэнгл. - Такая тонкая, такая сложная, такая многогранная. И так остро все чувствует. Юный Фиппс ничего не сказал, но тем пламеннее были его чувства. А еще говорят, что время рыцарства отошло навсегда! Но ведь это всего лишь интермедия, введенная в наш рассказ для того, чтобы у наших путешественников было время освежиться мирным сном. А потому мы не станем описывать отъезд Спасательной экспедиции, равно как и простое, но элегантное платье миссис Милтон, спортивную куртку и толстые башмаки здоровяка Уиджери, элегантность энергичного Дэнгла и брюки-гольф в пеструю клетку, в которые были облачены ноги Фиппса. Все это осталось позади. Но через некоторое время они вновь завладеют нашим вниманием. А пока можете в меру своего воображения представить себе, как Уиджери, Дэнгл и Фиппс старались переплюнуть друг друга, рыская по Мидхерсту, как умело вел расспросы Уиджери, какие умные догадки строил Дэнгл и как явно уступал им во всем Фиппс, - сознавая это, он большую часть дня проводил с миссис Милтон, надутый и мрачный, как это свойственно зеленым юнцам во всем мире. Миссис Милтон остановилась в "Гостинице ангела", была очень грустна, умна и прелестна, - счет ее оплатил Уиджери. В субботу после полудня они добрались до Чичестера. А к этому времени наши беглецы... но вы о них сейчас услышите. 18. ПРОБУЖДЕНИЕ МИСТЕРА ХУПДРАЙВЕРА Мистер Хупдрайвер зашевелился, открыл глаза, бессмысленным взором уставился в пустоту и зевнул. Постельное белье было тонкое и ласкало своим прикосновением. Он повернулся, устремив к потолку острый нос, вздымавшийся над жидкими усиками и выделявшийся своею краснотой на белом лице. Нос этот сморщился, когда мистер Хупдрайвер снова зевнул, и опять пришел в спокойное состояние. На какое-то время все успокоилось. Но постепенно к мистеру Хупдрайверу стала возвращаться память. Тогда из-под простыни выглянул клок светлых, словно бы пыльных волос и сначала один водянисто-серый удивленный глаз, потом другой; постель заколебалась, и вот он перед вами - тощая шея вылезла из-под прижатого к груди одеяла, взор блуждает по комнате. Он прижимал к себе одеяло, думается, потому, что ночная рубашка его осталась в Богноре в брошенном там мешке из американского брезента. Он в третий раз зевнул, протер глаза, облизнул губы. Теперь он вспомнил почти все: поиски следов, гостиницу, его отчаянно-смелое вторжение в столовую, головокружительное приключение во дворе, лунный свет. Тут он отбросил одеяло и сел на краю кровати. Снаружи доносился стук открываемых ставен и распахиваемых дверей, цокот копыт и грохот колес по мостовой. Он взглянул на часы. Половина седьмого. Он снова окинул взглядом роскошно обставленную комнату. - Боже! - воскликнул мистер Хупдрайвер. - Это, значит, был не сон. "Интересно, - подумал мистер Хупдрайвер, потирая розовую ступню, - сколько же они берут за такие чертовски роскошные комнаты!" Он задумался, теребя свои жидкие усики. И вдруг беззвучно рассмеялся. "Вот это была быстрота! Влететь и стащить девушку прямо у него из-под носа! Тут все было рассчитано. Что там бандиты на большой дороге! Или налетчики! Раз - и все! А ему сейчас, наверно, чертовски кисло! И ведь было все на волоске - там, на дворе!" Тут ход его мыслей внезапно прервался. Брови его поднялись, и нижняя челюсть отвисла. - Позволь-те! - произнес мистер Хупдрайвер. До сих пор это ему не приходило в голову. Возможно, вы поймете, почему, если вспомните, как стремительно разворачивались события накануне. Но при дневном свете все яснее видно. - Черт возьми, - продолжал он вслух, - ведь я же украл этот проклятый велосипед. - Ну и что? - спросил он, и лицо его само дало ответ на этот вопрос. Тут он снова подумал о Юной Леди в Сером и попытался представить себе происшедшее в более героическом свете. Но рано утром да еще на голодный желудок (что со свойственной им прямолинейностью неизменно подчеркивают врачи) героическое рождается труднее, чем при лунном свете. Накануне вечером все выглядело так прекрасно, так сказочно и вместе с тем вполне естественно. Мистер Хупдрайвер протянул руку, взял свою спортивную куртку, положил ее к себе на колени и вынул из карманчика для часов деньги. - Четырнадцать шиллингов и шесть пенсов, - промолвил он, держа монеты в левой руке, а правой поглаживая подбородок. Он проверил на ощупь, цел ли бумажник в нагрудном кармане. - Значит, пять фунтов, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов, - оказал мистер Хупдрайвер. - Вот все, что осталось. Продолжая держать на коленях спортивную куртку, он вновь погрузился в раздумья. - Тут мы как-нибудь обойдемся, - молвил он. - Вот велосипед - это дело похуже. Но в Богнор возвращаться не к чему. Можно, конечно, отослать машину назад с посыльным. Поблагодарить за прокат. Больше, мол, не нужна... - Мистер Хупдрайвер усмехнулся и принялся мысленно составлять потрясающее по своей наглости письмо: "Мистер Дж.Хупдрайвер шлет привет..." Но серьезность скоро возобладала в нем. "Я мог бы, конечно, за час съездить туда и обменять велосипеды. Моя старая галоша уж очень плоха. Но он, конечно, кипит от злости. И может даже засадить меня в тюрьму. И тогда она снова очутится в прежнем положении, даже еще в худшем. Я же все-таки ее рыцарь. А это осложняет дело". Взор его, блуждая по комнате, остановился на губке. "Интересно, какого черта они ставят в спальню блюдца со взбитыми сливками?" - промелькнуло у него в голове. "Так или иначе, самое лучшее - убраться отсюда побыстрее. Она, очевидно, вернется домой, к своим друзьям. Но с этим велосипедом чертовски получилось неприятно. Чертовски неприятно". Он вскочил на ноги и с внезапно пробудившейся энергией приступил к туалету. И тут он вдруг с ужасом вспомнил, что все необходимое для этого осталось в Богноре! - О господи! - произнес он и тихонько свистнул. - Подведем итог прибылям и потерям. Прибыль: сестричка с велосипедом впридачу. Во что это мне обошлось? В общем недорого: зубная щетка, щетка для волос, фуфайка, ночная рубашка, носки и всякая мелочь. - Постараемся как-нибудь выкрутиться. - Надо было причесаться, и он попытался пригладить взлохмаченные вихры руками. Результат получился весьма плачевный. - Надо, очевидно, выскочить и побриться, купить гребенку и прочее. Опять деньги! Я, правда, пока еще не очень оброс. Он провел рукой по подбородку, пристально посмотрел на себя в зеркало, тщательно подкрутил жиденькие усики. И погрузился в созерцание своей красоты. Посмотрел на себя в профиль - справа и слева. И на лице его отразилась досада. - Сколько ни смотри, ничего не изменишь, Хупдрайвер, - сказал он. - Хилый ты парень. Плечи узкие. Тщедушный какой-то. Он уперся пальцами в туалетный столик и, задрав голову, снова посмотрел на себя в зеркало. - Боже правый! - вырвалось у него. - Ну и шея! И откуда у меня взялся такой кадык! Не отрывая глаз от зеркала, он опустился на кровать. "Если бы я занимался спортом, если бы меня правильно кормили, если бы не вытолкали из дурацкой школы в эту дурацкую лавку... Но что поделаешь! Старики не разбирались в этом. А вот учитель в школе должен бы разбираться. Но и он, бедняга, тоже ничего в этом не смыслил!.. А все же, когда встречаешь такую девушку, тяжело это..." "Интересно, что бы подумал обо мне Адам, как о представителе рода человеческого? Цивилизация, да? Наследие веков! Я же ничто. Я ничего не знаю. Ничего не умею. Ну, немножко рисую. Почему я не уродился художником?" "А все-таки дешевкой выглядит этот костюм при солнечном свете". "Никуда ты не годишься, Хупдрайвер. Хорошо хоть, ты сам это понимаешь. Кавалера, во всяком случае, из тебя не получится. Но ведь есть и другие вещи на свете. Ты можешь помочь молодой леди и поможешь... Я думаю, она теперь вернется домой. И о велосипеде надо подумать. _Вперед_, Хупдрайвер! Если ты не красавец, это еще не причина, чтобы торчать здесь и ждать, пока тебя зацапают, правда?" И, достаточно поистязав себя, он с чувством мрачного удовлетворения снова попытался пригладить волосы, прежде чем выйти из комнаты, чтобы пораньше позавтракать и двинуться в путь. Пока готовили завтрак, он прошелся по Южной улице и обзавелся необходимыми предметами для пополнения багажа. "Не скупиться на расходы", - пробормотал он про себя, расставаясь с полсовереном. 19. ОТЪЕЗД ИЗ ЧИЧЕСТЕРА Он несколько раз посылал за своей "сестрой" и, когда она сошла вниз, рассказал ей со смущенной улыбкой о возможных осложнениях юридического порядка в связи со стоящим во дворе велосипедом. "Вы знаете, может выйти неприятность". Он был явно встревожен. - Хорошо, - сказала она вполне дружелюбно. - Давайте скорее завтракать и поедем отсюда. Мне надо кое-что с вами обсудить. После сна девушка словно бы еще похорошела: волосы ее, откинутые со лба, лежали красивыми темными волнами, не защищенные перчатками пальчики были розовые и прохладные. А какой решительной она была! Завтрак прошел в довольно нервной атмосфере, разговор за столом велся братский, но скупой: официант внушал мистеру Хупдрайверу благоговейный ужас, множество вилок сбивало с толку. Однако Джесси называла его Крисом. Для поддержания беседы они обсуждали дальнейший маршрут, разглядывая его шестипенсовую карту, но избегали принимать решение в присутствии слуг. Хупдрайвер разменял свой пятифунтовый билет, когда платил по счету, и вследствие его решения быть настоящим джентльменом официант и горничная получили по полкроны, а конюх - флорин. "Ясное дело, парень в отпуске", - сказал себе конюх, не почувствовав при этом никакой благодарности. Садиться на велосипед на улице, у всех на глазах, тоже было малоприятно. Даже полисмен остановился и стал наблюдать за ними с противоположного тротуара. Что, если он подойдет и спросит: "Это ваш велосипед, сэр?" Сопротивляться? Или бросить машину и бежать? По городу мистер Хупдрайвер мчался, словно спасая себе жизнь, так, что тележка с молоком едва избежала гибели под шатким колесом его велосипеда. Это немного привело его в чувство, и он попытался хоть как-то совладать с рулем. За городом он вздохнул свободнее, и между ними начался более непринужденный разговор. - Вы так спешили выехать из Чичестера, - заметила Джесси. - По правде сказать, я немного беспокоился из-за велосипеда. - Да, конечно, - сказала она. - Я совсем забыла. Но куда мы едем? - Сделаем еще один-два поворота, если вы ничего не имеете против, - сказал Хупдрайвер. - Проедем еще этак с милю. Вы понимаете, я ведь должен думать о вас. А так я буду чувствовать себя спокойнее. Видите ли, если нас посадят в тюрьму... за себя-то я не очень волнуюсь... Слева от дороги неспокойное серое море то набегало на берег, то снова отступало. С каждой милей, отдалявшей их от Чичестера, мистер Хупдрайвер все меньше ощущал муки совести и все больше становился галантным смельчаком. Он ехал на великолепной машине рядом с шикарной девушкой. Что бы подумали во Дворце Тканей, если бы кто-нибудь оттуда увидел его сейчас? Он представил себе, как удивились бы мисс Айзеке и мисс Хоу. "Как! Да ведь это же мистер Хупдрайвер!" - сказала бы мисс Айзеке. "Не может быть!" - решительно изрекла бы мисс Хоу. Затем воображение его переключилось на Бриггса, а потом фантазия нарисовала ему даже Главного управляющего, - а что, если вот сейчас он ехал бы им навстречу в фаэтоне? "Забавно было бы представить их ей, моей сестричке, "pro tern" [на время (лат)]. Он - ее брат, Крис... А дальше как? Тьфу ты черт! Харрингтон, Хартингтон, что-то вроде этого. Надо избегать упоминания фамилии, пока он не вспомнит. Жаль, что он не сказал ей всю правду - сейчас он почти жалел об этом. Он посмотрел на нее. Ока ехала, глядя прямо перед собой. Вероятно, думала о чем-то. И, казалось, была немного озадачена. Мистер Хупдрайвер заметил, как хорошо она едет и при этом с закрытым ртом, что для него пока оставалось недостижимым. Мысли мистера Хупдрайвера обратились к будущему. Что она собирается делать? Что они оба будут делать? Его размышления потекли по более серьезному руслу. Он спас ее. Это был прекрасный, мужественный поступок. Но она должна вернуться домой, несмотря на эту ее мачеху. Он должен настоять на этом - решительно и твердо. Она, конечно, не из робкого десятка, но все-таки... Интересно, есть ли у нее деньги? Сколько стоит билет второго класса от Хейванта до Лондона? Конечно, платить придется ему - это естественно, ведь он мужчина. А должен ли он отвезти ее домой? Он тотчас представил себе трогательную картину возвращения. Там будет, конечно, мачеха, раскаявшаяся в своей неописуемой жестокости - ведь и богачи иногда страдают, - и, может быть, один-два дядюшки. Слуга объявит: "Мистер... - опять забыл эту проклятую фамилию! - мисс Милтон". Обе женщины зальются слезами, а на заднем плане - фигура рыцаря в красивой, почему-то совсем новой спортивной куртке. Он будет скрывать свои чувства до самого конца. И, лишь покидая дом, остановится на пороге в позе, достойной Джорджа Александера, и медленно, упавшим голосом произнесет: "Будьте добры к ней - _будьте_ к ней добры!" - и уйдет с разбитым сердцем - это уж каждому будет ясно. Но все это дело будущего. А пока придется завести разговор о возвращении. На дороге никого не было, и он быстро нагнал Джесси (размечтавшись, он отстал). - Мистер Денисон, - начала она и неуверенно добавила: - Ведь вас так зовут? Я очень забывчива... - Совершенно верно, - сказал мистер Хупдрайвер. ("Разве Денисон? Ну, ладно, Денисон, Денисон, Денисон... Что такое она говорит?") - Я хотела бы знать, насколько вы готовы помочь мне. Чертовски трудно ответить на такой вопрос, не потеряв управления машиной. - Можете положиться на меня, - оказал мистер Хупдрайвер, выравнивая отчаянно завихлявший велосипед. - Уверяю вас, мне очень хочется вам помочь. Обо мне вы не думайте. Я всецело к вашим услугам. (Кака