то люди говорят именно то, что думают. А вы отлично знаете: что я думал, когда вы в тот раз позволили мне поцеловать вас. - Но я не знала, что для вас это имело хоть какое-то значение, так же, как и для меня. Вы сами... - Черта с два вы не знали! - грубо прервал ее Джонс. - Вы отлично знали, что я при этом думал. - Мне кажется, мы переходим на личную почву, - с некоторой брезгливостью сказала она. Джонс затянулся трубкой. - Конечно, переходим. А что нас еще занимает, кроме личных отношений между вами и мной? Она скрестила ноги. - Никогда в жизни никто не смел... - Ради Господа Бога, не говорите так. Столько женщин говорили мне это. Нет, от вас я ждал большего - ведь вы даже тщеславнее меня! "Он выглядел бы совсем недурно, - подумала она, - если бы только был не такой толстый и глаза выкрасил бы в другой цвет". Помолчав, она сказала: - А по-вашему, что я думаю, когда я целуюсь или что-то говорю? - Вот уж не знаю. Слишком вы быстрая, даже для меня. Мне, наверно, было бы не уследить за всеми мужчинами, с которыми вы целуетесь или которым вы лжете, а уж знать, что вы думаете в каждом случае... Нет, не могу. Да и вы сами не можете. - Значит, вы не представляете себе, что можно позволять людям целовать себя, можно им говорить всякое - и никакого значения этому не придавать? - Нет, не представляю себе. Для меня имеет значение все, что я говорю или делаю. - Например? - В голосе ее звучал некоторый интерес и насмешка. Снова ему захотелось сесть так, чтобы ее лицо оказалось на свету, а его - в тени. Но тогда ему придется отодвинуться от нее. И он грубо сказал: - О-о! - кротким голоском сказала она. - Значит, все уже решено? Как мило! Теперь я понимаю, почему вы пользуетесь таким успехом. Исключительно благодаря силе воли. Взгляни зверю в глаза - и он, то есть она, уже ваша. Наверно, потому вам и не приходится зря тратить ваше драгоценное время, волноваться. Глаза Джонса смотрели спокойно, испытующе, откровенно бесстыжие, как у козла. - Значит, не верите, что это возможно? - спросил он. Она чуть заметно, нервно передернула плечами, и ее безвольная рука, лежавшая между ними, снова стала похожей на цветок, снова стала как бы воплощением ее тела, символом легкого бесплотного вожделения. Ее ладонь словно растаяла в его руке, без воли, без движения, не проснувшись от его пожатия; все ее тело спало, мягко охваченное легким платьем. Эти длинные ноги, они не просто для ходьбы - в них завершенный, обдуманный ритм, доведенный до энной степени: устремленность, движение вперед; тело, созданное для того, чтобы стать мечтой человека. Тополек, ветреный и гибкий, пробует позу за позой, жест за жестом - "как девушка, что платья примеряет, растерянно и радостно". Невидимое в сумерках лицо в ореоле света, тело, непохожее на тело, примявшее складки платья, выдуманного во сне. Не для материнства, даже не для любви: только для глаза, только для созерцания. "Бесполая бесплотность", - подумал он, чувствуя тоненькие косточки ее пальцев, острое напряжение, спящее в ней. - Боюсь, что если бы обнять вас по-настоящему, крепко, вы прошли бы сквозь меня, как призрак, - сказал он, осторожно обвивая ее рукой. - Тише! - сказал он. - Вы все напортите! Он только чуть коснулся губами ее лица, и она с удивительным тактом вытерпела это прикосновение. Кожа у нее была ни теплая, ни холодная, и вся она, утонувшая в объятиях дивана, казалась бестелесной, словно пустое, смятое платье. Он не хотел слышать ее дыхание, так же, как не хотел ощущать живое существо в своих объятиях. Нет, это не статуэтка слоновой кости: в той была бы плотность, жесткость, и не животное, которое ест, переваривает пищу, - это влечение сердца, очищенное, лишенное плоти. "Тише! - сказал он себе, как сказал ей. - Иначе все пропадет". И трубы в его крови, симфония жизни, замерли, стихли. Золотой песок в часах, опрокинутых полднем, бежал сквозь узкое горлышко времени в стеклянную чашу ночи и, опрокинутый снова, тек назад. Джонс чувствовал, как темный песок времени медленно уносит его жизнь. - Тише, - сказал он, - не надо, иначе все пропадет. Ее кровь успокоилась, словно стража, что улеглась у самых крепостных стен, с оружием в руках, в ожидании тревоги, чтобы сразу встать на защиту; так они и сидели, недвижно, обнявшись в сумеречном полусвете комнаты, и Джонс, толстый Мирандола в целомудренной, платонической околдованности, сентиментально-религиозный служка в толстом спортивном облачении, создавал из неверного, нестойкого куска глины образ древней бессмертной страсти, лепил Пресвятую Деву из папье-маше, а Сесили Сондерс, недоумевая - что же, наконец, он слышал? - сидела в решимости и страхе. "Ну что это за мужчина?" - настороженно думала она, и ей хотелось, чтобы Джордж оказался тут, положил конец этому состоянию, хотя она и не знала - как, не знала, имеет ли значение то, что Джорджа тут нет. За окном беззвучно трепетали и бились листья. Полдень давно прошел. И под бледным куполом неба деревья, трава, холмы и долины и где-то вдали - море с облегчением грустили о нем. "Нет, нет, - думал Джонс с возрастающим отчаянием, - не надо, иначе все пропадет". Но она шевельнулась, и ее волосы коснулись его лица. Волосы. У всех, у каждой есть волосы. Но волосы были живые, и рядом было живое тело, пусть хрупкое, пусть слабое, но все же тело, женщина: она могла бы ответить зову его плоти, отступать, уходить, могла приближаться к нему, испытуя, и уходить, дразня и отступая, но все же отвечая на зов его плоти. Неощутимая и властная. Он разжал руки, выпустил ее. - Глупая девчонка, вы меня перехитрили, понятно? Она не изменила позу. Диван равнодушно держал ее в своих объятиях. Свет, словно краешек стертой монеты, окружал ее неясное лицо, платье прильнуло к длинным ногам. Ее рука, высвободившись, легла между ними, тонкая, безвольная. Но он и не смотрел на эту руку. - Скажите мне, что вы слышали, - проговорила она. Он встал. - Прощайте, - сказал он. - Благодарю вас за обед или завтрак, не знаю, как это у вас называется. - Обед, - сказала она. - Мы люди простые. - Она тоже встала и нарочно оперлась бедром о стул. Его желтые глаза обдали ее взглядам, желтым и теплым, как моча, и он сказал: - Черт вас побери! Она снова села, угнездившись в уголке дивана, и, когда он сел рядом, застыв без движения, она пододвинулась к нему. - Скажите мне, что вы слышали. Он обнял ее, молчаливо и мрачно. Она слегка отодвинулась, и он понял, что она протягивает ему губы. - Как вы предпочитаете, чтобы вам делали предложение? - опросил он. - Как? - Да, как? В какой форме предлагать вам руку и сердце? Кажется, за последнее время вам дважды делали предложение? - Вы делаете мне предложение? - Да-с, таково было мое скромное намерение. Простите, что вышло так скучно. Потому-то я и спросил, как вам будет угодно. - Значит, если вы не можете заполучить женщину иным путем, вы на ней женитесь? - О черт, да неужели вы думаете, что человеку нужно только ваше тело? - Она промолчала, и он продолжал: - Я на вас не донесу, не бойтесь. - (В ее молчании чувствовался вопрос.) - Про то, что я слышал, - объяснил он. - Вы думаете, мне не все равно? Вы же сами сказали, что женщины говорят одно, а думают другое. Значит, мне незачем волноваться, слышали вы или не слышали. Вы мне сами сказали. - И хотя она не двинулась с места, во всем ее существе он почувствовал прямой вызов. - Разве не так? - Перестаньте! - резко сказал он. - И почему вы такая красивая, такая соблазнительная и такая, черт подери, тупая? - Как вы смеете! Я не привыкла.. - Ох, сдаюсь! Вам ничего не объяснить. Все равно вы не поймете. Сам знаю, что сейчас я - дурак. Только если вы мне это скажете - я вас убью. - Как знать? Может быть, мне это и нужно. - Ее мягкий глухой голос звучал спокойно. Свет в волосах, губы шевелятся, смутный, смятый контур тела: - Аттис, - сказал он. - Как вы меня назвали? Он объяснил цитатой: - "На миг, на вечные зоны над узкой пропастью твоей груди я застываю" и так далее и тому подобное. Знаете, как любят соколы? Они обнимаются на неслыханной высоте и падают, сомкнувшись, клюв в клюв, камнем вниз, в невыносимом экстазе. А нам приходится принимать нелепейшие позы, ощущая свой собственный пот. Сокол размыкает объятия и улетает прочь, стремительный, гордый и одинокий, а человеку приходится вставать, брать шляпу и уходить. Она не слушала, что он говорит. - Скажите, что вы слышали, - повторила она. Ее прикосновение походило на прохладный огонь. Он отодвинулся, но она последовала за ним, как вода. - Скажите, что вы слышали. - А не все ли равно, что я слышал? Меня ваши амуры не трогают. Можете забрать себе всех Джорджей и Дональдов на свете. Берите их в любовники, если угодно. Мне ваше тело не нужно. Вбейте себе это в вашу очаровательную тупую башку, оставьте меня в покое, и я никогда больше не буду искать вас. - Но вы только что сделали мне предложение. Что же вам от меня нужно? - Вы все равно не поймете, даже если я постараюсь вам объяснить. - Но тогда откуда же мне знать, как надо с вами обращаться, если бы я действительно вышла за вас замуж? По-моему, вы сумасшедший! - Да, именно это я и пытался вам объяснить, - с холодной яростью сказал Джонс. - Вам не надо как-то "обращаться" со мной. Это я буду обращаться с вами. Можете обращаться со своими Джорджами и Дональдами, но не со мной! Она стала похожа на лампочку, в которой выключили свет. - По-моему, вы сумасшедший, - повторила она. - Знаю. - Он резко встал. - Прощайте! Нужно ли мне попрощаться с вашей матушкой или вы сами поблагодарите ее за меня? Не двинувшись с места, она сказала: - Пойдите сюда. Он слышал, как в холле скрипела качалка под тяжестью миссис Сондерс, сквозь входные двери он видел деревья, лужайку, улицу. Она снова повторила: - Пойдите сюда. Когда он подходил к ней, она показалась ему смутной белой тенью, свет, как стертый край монетки, окружал ее голову. Он сказал: - Вы понимаете, что будет, если я подойду к вам? - Но я не могу выйти за вас замуж. Я обручена. - Я не об этом. - А о чем же? - Прощайте! - повторил он. Выходя из дверей, он слышал, как разговаривают мистер и миссис Сондерс, но из комнаты, откуда он вышел, донесся шорох движения, казавшийся громче всякого другого звука. Он подумал, что она пошла за ним, но в дверях было пусто, и, заглянув в комнату, он увидал, что она сидела там же, где раньше. Он даже не мог определить: смотрит она на него или нет. - Я думала, вы ушли, - сказала она. Помолчав, он сказал: - Мужчины вам очень много лгали, правда? - Почему вы так думаете? Он долго смотрел на нее. Потом снова пошел к дверям. - Подите сюда, - быстро сказала она. Она не пошевельнулась, только слегка отвернула голову, когда он обнял ее. - Нет, я вас и не собираюсь целовать, - сказал он. - Я в этом не уверена! Но его объятие было холодным, безличным. - Послушайте. Вы - глупая пустышка, но, по крайней мере, вы можете сделать то, что вам велят. Так вот, оставьте меня в покое, не допытывайтесь, что я слышал. Понимаете? Хоть на это у вас ума хватит? Я вас не обижу: я даже не хочу вас больше видеть. Так что не приставайте ко мне. Если я что и слыхал - я давно все забыл, а я редко поступаю так благородно. Слышите? Лежа на его плече, гибкая и прохладная, как молодое деревцо, она сказала, прислонясь к его подбородку: - Скажите, что вы слышали. - Ну, хорошо же, - со злобой сказал он. Одной рукой он сжал ее плечо, пригвождая к месту, другой безжалостно повернул ее лицо к свету. Она сопротивлялась, пытаясь оторвать лицо от его жирной ладони. - Нет, нет, сначала скажите. Он грубо вздернул ее лицо кверху, и она придушенным шепотом проговорила: - Вы мне делаете больно! - А мне плевать! Можете пугать Джорджа, а со мной это не пройдет! Он увидел, как потемнели ее глаза, увидел красный отпечаток своих пальцев на ее щеке, на подбородке. Но он держал ее голову так, чтобы на нее падал свет, и с жадным предвкушением смотрел ей в лицо. Она быстро шепнула: - Папа идет! Пустите! Но вошла миссис Сондерс, и Джонс сразу стал спокойным, неторопливым, ленивым и бесстрастным, словно идол. - О, да здесь совсем прохладно! Но как темно. Удивительно, как вы не уснули! - сказала миссис Сондерс, входя. - Я сама несколько раз засыпала на веранде. Но там такое яркое солнце. А Роберт ушел в школу без шляпы. Не знаю, что он будет делать. - Может быть, у них в школе нет веранды, - пробормотал Джонс. - Ах, не помню. Хотя наша школа совсем новая. Ее выстроили... Когда она выстроена, Сесили? - Не знаю, мамочка. - Я велела ему надеть шляпу от солнца, но, конечно, он забыл. С мальчиками так трудно! А вы тоже были трудным ребенком, мистер Джонс? - О нет, мэм! - ответил Джонс, который не знал даже имени своей матери и мог претендовать на любое количество отцов. - Я никогда не причинял моим родителям беспокойства. Характер у меня, видите ли, спокойный. В сущности, до одиннадцати лет я только раз испытал страшное волнение - вдруг я обнаружил, что мой дневничок из воскресной школы пропал, а тут надвигался наш ежегодный школьный пикник. В нашей церкви давали денежные премии за аккуратное посещение, и я знал, что в моем дневнике сорок звездочек, и вот он исчез! Джонс вырос в католическом приюте для сирот, но, как Генри Джеймс, добивался правдоподобия при помощи длинного и скучного изложения. - Какой ужас! Но вы нашли свой дневничок? - О да! И вовремя нашел, перед самым пикником. Оказывается, мой отец поставил его вместо одного доллара на беговую лошадь. И когда я отправился в деловую контору моего папаши, чтобы, как обычно, молить его пораньше вернуться домой, и проходил сквозь вертящиеся двери, я услыхал, как один из компаньонов отца спросил: "А чей это дневник?" Я сразу узнал свои сорок звездочек и потребовал дневник обратно, причем оказалось, что я на него выиграл двадцать два доллара. С тех пор я стал верующим христианином. - Как интересно! - прокомментировала миссис Сондерс, не слушая, что он рассказывал. - Ах, если бы Роберт так любил воскресную школу! - Может быть, и полюбил бы, если бы выиграл двадцать два на один. - Простите, не поняла, - сказала она. Сесили встала, и миссис Сондерс сказала: - Детка, если мистер Джонс собирается уходить, ты бы прилегла. У тебя усталый вид. Правда, у нее усталый вид, мистер Джонс? - О да, несомненно. Я только что об этом говорил. - Перестань, мама, - сказала Сесили. - Благодарю за завтрак, - сказал Джонс, идя к двери, и миссис Сондерс ответила что полагалось, удивляясь про себя, почему он не старается похудеть. ("А может быть, и старается", - с запоздалым снисхождением подумала она.) Сесили пошла за ним. - Пожалуйста, приходите! - сказала она, глядя ему прямо в глаза. - Что вы слышали? - прошептала она с отчаянной настойчивостью. - Вы должны мне сказать! Джонс неуклюже поклонился миссис Сондерс и снова облил девушку безданным желтым взглядом. Она стояла рядом с ним в дверях, и день освещал ее хрупкую стройность. Джонс оказал: - Тогда я приду ночью. Она шепнула: - Что? И он повторил. - Вы это слышали? - проговорила она одними губами, и лицо ее побелело. - Вы это слышали? - Нет, это я говорю. Кровь снова прихлынула к ее щекам, глаза затуманились, потемнели. - Нет, не придете! - сказала она. Он посмотрел на нее спокойно, и ее пальцы побелели на его рукаве. - Ну, пожалуйста! - совершенно искренне попросила она. Он не ответил, и она прибавила: - А если я расскажу папе? - Заглядывайте к нам, мистер Джонс! - сказала миссис Сондерс. Джонс беззвучно шепнул: "Не посмеете!", и Сесили посмотрела на него с ненавистью и горечью, в беспомощном ужасе и отчаянии. - Мы вам всегда рады, - говорила миссис Сондерс. - Сесили, поди приляг: ты очень плохо выглядишь. Сесили такая слабенькая, мистер Джонс. - О да, конечно. Сразу видно, что она - слабое существо, - вежливо согласился Джонс. Сетчатая дверь отрезала его от них, и губы Сесили, подвижные и эластичные, как красная резина, беззвучно сложили слова: "Не смейте!" Но Джонс не ответил. Он опустился по деревянным ступенькам и пошел мимо белой акации, где возились пчелы. Розы разрезали зелень листьев, розы, алые, мак губы куртизанок, как губы Сесили, сложившие слова "Не смейте!" А Сесили смотрела вслед его жирной, ленивой, суконной спине, пока он не вышел из калитки на улицу, потом повернулась к матери, нетерпеливо ждавшей, когда можно будет высвободить свое тучное тело. Свет падал сзади, и мать не видела лица дочери, но что-то в безнадежной ее позе, в растерянности ее напряженного тела пугало и настораживало. - Что ты, Сесили? Девушка подошла к ней, и мать обняла ее плечи. Как всегда, миссис Сондерс съела слишком много и тяжело пыхтела, чувствуя свой корсет, считая минуты, когда можно будет его снять. - Что, Сесили? - Где папа? - В городе, конечно. Что случилось, детка? - торопливо спросила она. - Что с тобой? Сесили прильнула к матери. Та была, как скала, пыхтящая скала, нечто бессмертное, недоступное страстям, страхам. И бессердечное. - Мне он нужен, - ответила она. - Мне необходимо его видеть. - Ну, будет, будет, - оказала мать. - Пойди к себе, приляг. - Она тяжело вздохнула. - Неудивительно, что тебе нехорошо. Ох, эта молодая картошка! И когда я отучусь столько есть! Вечно не одно, так другое. Душенька, может быть, ты мне поможешь расшнуроваться? Кажется, я тоже прилягу на минутку, прежде чем пойти к миссис Кольман. - Конечно, мама. Сейчас! - ответила она, думая, хоть бы отец, хоть бы Джордж, хоть бы кто угодно помог ей самой. 3  Джордж Фарр, слоняясь по улице, торопливо перескочил ограду, как только публика стала выходить из кино. Сколько он ни старался, он никак не мог притвориться, что просто вышел погулять, нет, он бесцельно и открыто ходил по улице взад и вперед, с какой-то хмурой откровенностью. Он слишком нервничал, чтобы куда-то зайти и вовремя вернуться, слишком нервничал, чтобы спрятаться и выжидать. И, бросив все попытки притворства, он откровенно шатался по улице, а как только люди стали выходить из кино, ловко перескочил отраду. Д е в я т ь т р и д ц а т ь Люди сидели на верандах, в качалках, перебрасываясь негромкими словами, радуясь апрельскому теплу, люди проходили под деревьями, по улице, молодые и старые, мужчины и женщины, в удовлетворенном и неразборчивом гуле, как стадо, возвращающееся в хлев ко сну. Крохотные красные глазки проплывали на уровне ртов, и запах табака тянулся за ними, пронзительный и сладкий. Сплюнутые окурки пролетали дугой на перекрестках, освещая прохожих, на миг превращая их в гибкие тени. Машины проходили под фонарями, и Джордж узнавал знакомых: молодые люди, и с ними непременно те девушки, с которыми они "гуляли" - прически, стриженые головки и тонкие юные пальцы, непрестанно порхающие у волос, приглаживая их... Машины уходили в темноту, потом - на свет и снова - в темноту. Д е с я т ь ч а с о в Роса на траве, роса на мелких колючих розах, от нее они стали нежнее, стали пахнуть. Но у них не было аромата, только запах юности, роста, как нет особых примет у молодых девушек, кроме сродства в юности, в росте. Роса на траве, и трава слабо светится, словно она вобрала сияние дня, а ночная влага высвободила его, вновь отдавая миру. Древесные лягушки трещали на ветках, насекомые гудели в траве. "Древесные лягушки ядовиты, - так ему говорили негры. - Если они в тебя плюнут - помрешь". Когда он шевелился - они умолкали (может, готовятся плюнуть?), когда он затихал - они снова выпускали из горлышка текучую свирельную монотонность, наполняя ночь неизбежным предвестием лета. Весна, как девушка, развязывающая пояс... Запоздалые пары и одиночки проходили мимо... Слова долетали до него обрывками, без смысла. Светлячки еще не вылетали. Д е с я т ь т р и д ц а т ь Тени, раскачивающиеся на верандах, вставали, уходили в дом, расходились по комнатам, и то там, то тут, за плавно падавшими шторами, гас свет. Джордж Фарр прокрался по пустой лужайке к большой магнолии. Под ней, шаря в темноте, такой чернильной, что все вокруг казалось видимым, он нашел кран. Вода хлынула, залив неосторожно подставленный ботинок; из темноты внезапно вылетел пересмешник. Джордж напился, смочил сухие горячие губы и вернулся на свой пост. Когда он затих, лягушки и сверчки стали тихонько поддразнивать тишину, боясь разбить ее сразу. Мелкие розы, без аромата, раскрывались под росой; их запах крепчал, словно они сами крепчали, разрастались вдвое гуще. О д и н н а д ц а т ь ч а с о в Часы на башне, благосклонно глядя на город всеми четырьмя циферблатами, как доброе недремлющее божество, торжественно уронили одиннадцать размеренных золотых ударов. Их унесло тишиной, тишиной и темнотой, проходившей, как сторож по улице, выхватывая обрывки света из окон, пряча их в кулак, как вор прячет краденый носовой платок. Быстро промчалась запоздавшая машина - послушным девочкам надо быть дома к одиннадцати. Улица, город, весь мир опустели для него. Он лег на спину, медленно ощущая расслабленные мышцы, с наслаждением чувствуя, как отдыхает спина, бедра, ноги. Стало так тихо, что он решился закурить, как можно осторожнее, стараясь не выдать себя вспышкой спички. Потом снова лег, потягиваясь, чувствуя ласковую землю сквозь одежду. Вскоре сигарета догорела, он выкинул ее щелчком и согнул колено, чтобы можно было достать до щиколотки и почесать ее как следует. По спине тоже не то ползла какая-то живность, не то ему так казалось, - впрочем, это было все равно. Он почесался спиной о землю, и зуд прекратился. Наверно, уже одиннадцать тридцать. Он подождал, по его расчету, минут пять, потом повертел часы и так и этак, пытаясь разглядеть стрелки. Но часы только дразнили его: он мог поклясться, что на них стояло любое время. Он осторожно засветил в ладонях еще одну спичку. Одиннадцать часов тринадцать минут. О черт. Он опять лег, подмостив руки под голову. Отсюда небо казалось плоскостью, ровной, как утыканная медными гвоздиками крышка темно-синей шкатулки. Он смотрел, пока небо не приобрело глубину, казалось, будто он лежит на дне моря, и водоросли темными космами подымаются кверху, не шевелясь от течения, застыв; а то казалось, что он лежит на животе, глядя вниз, в воду, и его волосы темными космами, как у Горгоны, неподвижно свисают в воду. Одиннадцать тридцать. Он потерял свое тело. Он совсем его не чувствовал. Казалось, что его глаза стали бестелесным оком, повисшим в темно-синем пространстве. Оком без мысли, взиравшим бесстрастно на обезумевший мир, где ветреные созвездия скачут и ржут, как единороги на синих лугах... Но оку нечем было прикрыться, нечем закрыть его - оно перестало видеть, и тут Джордж проснулся, и ему показалось, что его пытают, что ему выкручивают руки, выламывают суставы. Ему приснилось, что он закричал, и, чувствуя, что пошевелить рукой почти такая же мука, как не двигаться, он перекатился на бок, кусая губы. Вся кровь в нем вспыхнула: боль пронзила его обморочной дрожью и замерла. Но даже когда боль отошла, руки казались чужими. Он даже не мог вытащить часы, он боялся, что никогда не сможет перелезть ограду. Но он все-таки перелез через нее, зная, что уже наступила полночь, потому что уличные фонари потухли, и в безликом, неминуемом одиночестве улицы он сильней, чем раньше, почувствовал себя преступником, уже сейчас, когда только начинался его подвиг. Он зашагал, стараясь подбодрить себя, стараясь не быть похожим на воришку негра, но, несмотря на это, ему казалось, что каждый тихий темный дом глазеет на него, следит за ним пустыми, тусклыми глазами, и у него бежали мурашки по спине, когда он проходил мимо. "Ну и пусть видят. Что мне до того? Разве я делаю что-нибудь запрещенное? Иду себе по пустой улице, ночью. Вот и все". Но как он ни старался, волосы на затылке тихонько шевелились. Он задержал шаги, но не остановился: у ствола дерева он заметил движение, сгустившуюся тень. Первым порывом было - вернуться назад, потом он обругал себя трусливым дурнем. А вдруг там кто-то есть? Но он имел такое же, право ходить по улице, даже больше права, чем тот, кто прятался. Он зашагал вперед, уже не таясь, наоборот - с полным сознанием своего права. Когда он проходил мимо дерева, сгустившаяся тень слегка пошевелилась. Видно, тот, кто там был, не желал, чтоб его видали. Должно быть, трусил. И Джордж храбро зашагал дальше. Раза два он оглянулся, но ничего не увидал. Ее дом был не освещен, но, помня о тени под деревом, Джордж из предосторожности, на всякий случай, спокойно прошел мимо. Через квартал он остановился, напрягая слух. Ничего, кроме мирных невыразительных ночных шумов. Он перешел улицу и снова остановился, прислушиваясь. Ничего, лягушки, сверчки - и все. Он пошел по траве, рядом с тротуаром, тихо, как тень, крадучись к палисаднику у ее дома. Тут он перелез через ограду и, пригибаясь, стал пробираться вдоль кустарника, пока не дошел до дома и не остановился напротив. Дом, молчаливый, неосвещенный, высился сонной квадратной тушей, и Джордж торопливо перебежал из тени ограды в тень веранды, куда выходили стеклянные двери. Он сел на клумбу, прислонясь спиной к стене. От развороченной клумбы в темноту поднялся запах свежей земли, такой дружественный, свой в мире огромных смутных и бесформенных сгустков то плотной, то разреженной тьмы. Ночь, тишина; бескрайнее пространство, полное запаха свежей земли и размеренного стука часов в его кармане. Вскоре мягкая сырость земли проникла сквозь брюки, и, в тихой физической умиротворенности, он сидел, слившись с этой землей, ожидая какого-нибудь звука из темного дома за его спиной. И он услышал звук, только не из дома, а с улицы. Он сидел неподвижно, спокойно. Со свойственной ему непоследовательностью он чувствовал себя в большей безопасности тут, где ему быть не следовало, чем на улице, где он имел полное право ходить. Звук приблизился, показались две смутные фигуры, и Тоби с кухаркой, тихонько перешептываясь, прошли по дорожке к своему жилью... И снова ночь стала смутной, бескрайней и пустой. Снова он слился с землей, с темнотой и тишиной, со своим телом... с ее телом, тихо расступающимся, как маленький серебряный ручей... Рыхлая земля, гиацинты вдоль веранды беззвучно качают колокольцами... Не может быть, чтобы грудь, такая маленькая, все-таки была грудью... Тусклый блеск ее глаз под опущенными веками, блеск зубов над прикушенной губой, руки, вскинутые, как два тихих, сонных крыла... И вся она, как... Он ахнул, затаил дыхание. Кто-то медленный и бесформенный шел к нему по лужайке, остановился напротив. Он снова затаил дыхание. Существо двигалось прямо на него, и он сидел, не шевелясь, пока оно не дошло почти до самой клумбы. И тут он вскочил на ноги и, прежде чем тот поднял руку, в ярости, молча, напал на незваного пришельца. Тот принял бой, и они упали, молча, пыхтя и царапаясь. Они так крепко сцепились, и было так темно, что они ничего не могли сделать друг другу, но, поглощенные борьбой, они ничего не замечали вокруг, пока Джонс вдруг не прошипел из-под руки Джорджа Фарра: - Тихо! Сюда идут! Оба сразу остановились и сели, обхватив друг дружку, как в первой позиции какого-то сидячего танца. В нижнем этаже вдруг появился свет, и, как по договору, оба вскочили и бросились в тень веранды, упав на клумбу, когда мистер Сондерс вышел на веранду. Прижавшись к кирпичной стене, оба лежали, охваченные одним желанием - спрятаться, и прислушивались к шагам мистера Сондерса над головой. Они старались не дышать, зажмуривши глаза, как страусы, а хозяин дома подошел к краю веранды и, остановившись прямо над ними, стряхнул на них пепел сигары и сплюнул на их распростертые тела... Прошли века, пока наконец он повернулся и ушел. Через некоторое время Джонс отвалился, и Джордж Фарр размял свое затекшее тело. Свет снова потух, и дом, большой, квадратный, снова сонно стоял меж деревьями. Они встали и прокрались по лужайке, а за ними лягушки и сверчки снова тихо затянули свою монотонную перекличку. - Какого... - начал было Джордж Фарр, когда они выбрались на улицу. - Молчите! - перебил его Джонс. - Отойдем подальше. Они пошли рядом, и Джордж Фарр, кипя от злости, решил, что теперь уже безопасно. Остановившись, он придвинул к нему лицо. - Какого черта вы там делали? - выпалил он. У Джонса все лицо было в грязи, воротник разорван. Галстук Джорджа Фарра болтался, как петля на висельнике, под самым ухом, и он вытирал лицо носовым платком. - А вы что там делали? - отпарировал Джонс. - Не ваше собачье дело! - запальчиво крикнул Джордж. - Я вас спрашиваю: какого черта вы шляетесь около этого дома? - А, может, она сама меня позвала. Ну, что скажете? - Врешь! - крикнул Джордж, прыгая на него. Снова поднялась драка, нарушая тишину спящих тополей. Джонс походил на медведя, и Джордж Фарр, чувствуя, как его обхватили толстые руки, ударом ноги сшиб Джонса. Они упали. Но Джонс очутился сверху, и Джордж задохнулся, чувствуя, как воздух уходит из легких, когда Джонс прижал его спиной к земле. - Ну, как? - спросил Джонс, думая: "Как больно ноге!" - Хватит? Вместо ответа Джордж Фарр стал вырываться и бороться, но Джонс прижимал его, равномерно стукая головой о жесткую землю. - Бросьте, бросьте ребячиться. Зачем нам драться? - Возьмите обратно то, что вы про нее сказали, - задыхаясь, выговорил Джордж. Потом перестал вырываться и начал ругать Джонса всякими словами. Джонс невозмутимо повторил: - Хватит? Больше не будете? Джордж Фарр, выгнув спину, стал извиваться, тщетно пытаясь сбросить толстое, тяжелое тело Джонса. Совсем ослабев от злости, чуть не плача, он обещал, что "больше не будет", и, высвободясь наконец из-под мягкой тяжести, сел. - Ступайте-ка лучше домой, - посоветовал Джонс, вставая. - Ну, живо, подымайтесь! - Он схватил Джорджа за руку и с силой дернул кверху. - Пусти, ублюдок, подкидыш проклятый! - Ах, и это уже всем известно? - вежливо сказал Джонс, выпуская Джорджа. Тот медленно встал на ноги, и Джонс продолжал: - А теперь бегите! А то вы загулялись. Да еще ввязались в драку. Джордж Фарр, пыхтя, приводил в порядок одежду. Джонс неподвижно стоял рядом с ним. - Прощайте! - сказал наконец Джонс. - Прощайте. Они смотрели друг на друга, потом Джонс повторил: - Я сказал: "Прощайте". - Слышал. - Так в чем же дело? Почему не уходите? - Вот еще, какого черта! - А я ухожу. - Он повернулся. - Увидимся. Джордж Фарр упрямо пошел за ним. Джонс, медленный, толстый, расплывшийся в темноте, заметил: - Разве вы теперь живете в этой стороне? Переехали недавно, что ли? - Сегодня я живу там, где вы, - упрямо сказал Джордж. - Тронут. Но у меня только одна кровать, а я не люблю спать вдвоем. Так что пригласить вас к себе не могу. В другое время - пожалуйста! Они медленно шли под деревьями, в неразлучном упорстве. Часы на башне пробили час, их бой растворился в тишине. Наконец Джонс снова остановился. - Слушайте, зачем вы за мной увязались? - Она вас не звала прийти ночью. - Почем вы знаете? Если она позвала вас - значит, могла позвать и еще кого-нибудь. - Вот что, - сказал Джордж Фарр, - если вы ее не оставите в покое - я вас убью. Клянусь Богом: убью. - Салют! - пробормотал Джонс. - Аве, Цезарь... А почему вы ее папаше не скажете об этом? Может быть, он разрешит вам поставить палатку на лужайке перед домом, охранять ее покой? А теперь уходите, отстаньте от меня, поняли? - (Но Джордж упрямо шел за ним.) - Хотите, чтобы я опять вышиб из вас душу? - предложил Джонс. - Только попробуйте! - прошептал Джордж с приглушенной яростью. - Вот что, - сказал Джонс. - Мы оба и так зря потратили ночь. Уже поздно. - Я вас убью! Никогда она вас не звала сюда! Просто вы за мной шпионили. Я вас видел за деревом. Оставьте ее в покое, слышите? - Да бросьте вы, черт подери! Разве вы не видите, что я хочу одного - лечь спать! Пойдем домой, Христа ради! - Поклянитесь, что идете домой. - Да, да, клянусь. Доброй ночи! Джордж следил, как уходила бесформенная фигура, пока она не стала только более густой тенью меж тенями. Тогда он повернул к своему дому, притихший, полный злобы, горького разочарования и страсти. Если этот идиот нахально помешал ему в этот раз, может быть, он и каждый раз ему будет так мешать. А может быть, она передумает, может быть, после того, как он ее подвел сегодня... "Нет, судьба позавидовала моему счастью, этому невыносимому счастью", - с горечью подумал он. Под деревьями, обнявшими спокойное небо, весна распускает пояс, вся томная... Ее тело, как узкий ручей, нежное... "Думал, что потерял тебя, но я нашел тебя опять, а тут он, этот..." Он внезапно остановился от неожиданной мысли, от подозрения. И, повернув, побежал назад. Остановившись у дерева, на краю лужайки, он через некоторое время увидел, как что-то бесформенное медленно движется по едва заметной траве вдоль ограды. Он смело подошел, и тот остановился, и тогда он тоже выпрямился и пошел ему навстречу. Подойдя к нему. Джонс сказал: - Вот черт! И оба встали рядом, пришибленные и безмолвные. - Ну? - с вызовом оказал наконец Джордж Фарр. Джонс тяжело сел на тротуар. - Покурим, что ли? - сказал он тем равнодушным тоном, которым говорят в мертвецкой, около трупа. Джордж Фарр сел рядом с ним, и Джонс подал ему спичку, потом закурил свою трубку. Он вздохнул, окутавшись невидимым облаком пахучего табаку. Джордж Фарр тоже вздохнул и оперся спиной о дерево. Звезды плыли, как огни на мачтах бесконечных караванов, плывущих по темной реке все дальше и дальше. Тьма и тишь, и земля поворачивается сквозь тьму к новому дню... Кора у дерева жесткая, земля такая твердая. Джордж смутно подумал: хорошо бы стать таким толстым, как Джонс, хоть на время... ...Он проснулся, когда начало светать. Он уже не чувствовал ни земли, ни дерева, пока не пошевелился. Ему казалось, что его зад стал плоским, как стол, а вся спина - в ямах, куда выпуклости дерева входят плотно, как спицы в обод. На востоке забрезжил свет, где-то там, за ее домом, за комнатой, где она лежала в мягком, домашнем уюте сна, как смутный призыв серебряной трубы; вскоре таинственный мир обрел знакомую перспективу, и вместо сгущенной тени среди других теней Джонс стал обыкновенным толстячком в мешковатом спортивном костюме - он лежал на спине, бледный и жалкий, храпевший во сне. Таким и увидел его Джордж Фарр, окончательно проснувшись, - испачканного землей, мокрого от росы. Сам Джордж тоже был весь в земле, и галстук болтался под ухом, как петля висельника. Колесо вселенной, замедлив вращение сквозь тьму, прошло сквозь мертвую точку и снова набирало скорость. Через несколько минут Джонс со стоном открыл глаза. Он тяжело поднялся, потягиваясь, зевая и отплевываясь. - Самое время идти домой, - сказал он. Джордж Фарр, чувствуя горечь во рту, пошевельнулся, и боль мелкими красными мурашками побежала по телу. Он тоже поднялся, и они очутились рядом. Оба зевали. Джонс неуклюже повернулся, слегка хромая. - Доброй ночи, - сказал он. - Доброй ночи. Восток пожелтел, потом покраснел, и день по-настоящему вошел в мир, нарушая сон воробьев. 4  Но Сесили Сондерс не спала. Лежа в постели на спине, в затемненной комнате, она прислушивалась к приглушенным шорохам ночи, вдыхала сладкий запах весны, темноты, прорастания; и, в ожидании поворота колеса вселенной, земля, в страшном спокойствии, в неизбежности жизни, следила, как колесо описывает круг во тьме и, пройдя сквозь мертвую точку, снова набирает скорость, подымая воду рассвета из тихих колодцев востока, нарушая сон воробьев. - Можно мне видеть его? - истерически умоляла она. - Можно мне к нему? Пожалуйста! Можно? Увидев ее лицо, миссис Пауэрc испугалась: - Что случилось, детка? Что с вами? - Только наедине, наедине, пожалуйста! Можно? Можно? - Конечно! Но что... - Ах, спасибо, спасибо! - Она пробежала по холлу, пролетела в кабинет, как птица. - Дональд, Дональд! Это Сесили, милый, Сесили. Узнаешь Сесили? - Сесили, - кротко повторил он. Но она закрыла ему рот губами, прижалась к нему. - Мы поженимся, непременно, непременно. Дональд, взгляни на меня. Нет, ты меня не видишь, не можешь видеть, да, не можешь? Но я выйду за тебя, хоть сегодня, когда хочешь. Сесили выйдет за тебя замуж, Дональд. Ты меня не видишь? Нет? Дональд, это Сесили, Сесили. - Сесили? - повторил он. - Ах, бедный. Бедное лицо, бедное, слепое, израненное. Но я выйду за тебя, слышишь? Говорят: не выйдешь, нельзя. Нет, нет, Дональд, любовь моя, выйду, выйду! Миссис Пауэрc вошла за ней и подняла ее с колен, отвела ее руки. - Вы можете сделать ему больно, - сказала она. ГЛАВА СЕДЬМАЯ  1  -- Джо! -- Что скажете, лейтенант? -- Я женюсь, Джо? -- Ну, конечно, лейтенант, если Бог даст... -- Он постучал себе в грудь. -- Что ты, Джо? -- Я сказал: дай Бог счастья. Она славная девушка. -- Сесили... Джо! -- Я! -- Она привыкнет к моему лицу? -- Ясно, привыкнет. Чего тут особенного? Эй, осторожней, очки собьете. Вот так, хорошо! Тот отвел дрожащую руку. -- Зачем мне очки, Джо? Жениться можно и так... -- А черт его знает, зачем вас заставляют их носить. Спрошу Маргарет. Ну-ка, давайте их сюда! -- сказал он вдруг, снимая с него очки. -- Безобразие, зачем только их на вас напялили. Ну как? Лучше? -- Выполняйте, Джо. 2  "Сан-Франциско, Калифорния. 24 апреля 1919 года. Маргарет, любимая, без вас скучаю ужасно. Хоть бы повидать друг дружку, хоть бы поговорить между нами. Сижу в своей комнате, думаю, вы для меня единственная женщина. Девчонки дело другое, молодые глупые им и верить нельзя. Надеюсь, и вы за мною соскучились, как я за вами, любимая. Тогда я вас поцеловал и сразу понял, вы единственная женщина для меня Маргарет. А им и верить нельзя. Сколько раз я ей говорил: он все тебе врет, не подумает тебя снимать в кино. А теперь сижу в своей комнате, а жизнь текет по-прежнему, хоть до вас тыща миль, я все равно хочу вас видеть до чертиков, уверен, мы будем счастливы вдвоем. Маме я еще ничего не говорил все ждал, но хотите, если вы считаете, что надо, скажу сразу. Она вас пригласит сюда, и мы весь день будем вместе плавать ездить верхом танцевать и все время разговаривать. Вот я улажу свои дела и приеду за вами как можно скорее. До чертиков без вас скучно и я люблю вас до чертиков. Дж". 3  Ночью прошел дождь, но утро было ласковое, как ветерок. Птицы параболой носились над лужайкой и дразнили его, а он шел вперевалку, не спеша, в небрежном, неглаженом костюме, и деревцо у веранды неустанно трепеща белогрудыми листьями, казалось кружением серебряной фаты, взметенной вверх, фонтаном, застывшим навек: мраморной струей. Он увидел эту черную женщину в саду, среди роз: вытянув губы, она выпускала струйку дыма и, наклонившись, нюхала цветы, и он медленно подошел к ней, с затаенной хитростью, мысленно сдирая ее прямое, черное, невыразительное платье с прямой спины, с крепких спокойных бедер. Услышав шорох гравия под его ногами, она обернулась через плечо, без всякого удивления. На кончике сигареты в ее руке спокойно вилась струйка