- говорил весь его вид, - это нелегкий груз, но как свободно я несу его! Уж я-то не уроню его, сэр, можете на меня положиться!" - Надеюсь, вы здоровы, мистер Скорриер, - начал он. - Я приехал по поводу нашей шахты. Речь идет о разработке нового месторождения, но, между нами, приступим мы к ней не раньше, чем в этом возникнет необходимость. Мне трудно убедить мое правление отнестись к этому с должным вниманием. Короче, вопрос вот в чем: согласны вы поехать туда от нашей Компании и представить отчет о положении дел? Поездка будет оплачена должным образом. - Он прикрыл левый глаз. - Дела там обстоят очень... гм... неважно. Мы намерены сменить управляющего. Я договорился с маленьким Пиппином. Вы знаете маленького Пиппина? Скорриер пробормотал с некоторым неудовольствием: - Да, конечно. Только ведь он не работал на шахтах. Хеммингс ответил: - Мы полагаем, что он нам подойдет. "Вот как, - подумал Скорриер. - Что ж, очень приятно". В Скорриере все еще было живо преклонение перед Пиппином, "королем" Пиппином, как его называли, когда они вместе учились в камборнской средней школе. Пиппин был тогда румяный и светловолосый мальчик, с неуловимым выражением умных светлых глаз, широкоплечий, слегка сутулый, имевший привычку как-то по-птичьи вертеть головой; этот мальчик всегда и во всем был первым и, казалось, высматривал, где еще можно применить свою энергию. Скорриер вспомнил, как однажды "король" Пиппин сказал ему ласково: "Давай, Скорри, я решу за тебя задачку", - и на неуверенное: "А это ничего?" - ответил: "Конечно. Я не хочу, чтобы ты отставал от этой скотины Блейка, он ведь не корнуэлец". ("Скотина" Блейк был ирландец, двенадцати лет от роду.) Он вспомнил также случай, когда "король" Пиппин и два его товарища затеяли драку с шестью уличными мальчишками и получили хорошую трепку. Пиппин потом сидел добрые полчаса, весь в крови, сжав голову руками, раскачиваясь взад и вперед и плача от унижения. А на следующий день он убежал из класса и один напал на тех же мальчишек, и его снова зверски избили. Вспомнив все это, Скорриер спросил только: - Когда мне ехать? В ответ Хеммингс воскликнул с неожиданной живостью: - Молодчина! Я дам инструкции. Всего хорошего. Бросив на Скорриера острый взгляд, он вышел. Скорриер остался сидеть с тяжелым ощущением какой-то смутной униженности и подавленности. В голове у него был туман, как после стакана крепкого портвейна. Через неделю он и Пиппин были уже на борту пассажирского парохода. "Королю" Пиппину, которого он помнил мальчиком, было теперь сорок четыре года. Он возбудил в Скорриере то неясное любопытство, с каким мы оглядываемся на наши школьные годы; и, прогуливаясь по палубам парохода, медленно кренившегося с боку на бок в такт плавной океанской волне, он украдкой посматривал на своего спутника, словно пытаясь разгадать, что же он представляет собой теперь. Волосы у Пиппина были по-прежнему мягкие и светлые, но в бородке уже резко выделялись белые нити; у него был тот же свежий цвет лица и тот же мягкий голос, а морщинки на его лице, казалось, говорили о добродушно-ироническом расположении к людям. Он сразу же и, очевидно, без предварительных переговоров, занял место за капитанским столом. На другой день сюда пересадили и Скорриера, и он вынужден был, как он мрачно констатировал, "сидеть в обществе высоких особ". За время этого путешествия в память Скорриера врезался только один встревоживший его эпизод. На баке, как всегда, устроилась кучка эмигрантов. Однажды вечером он наблюдал за ними, перегнувшись через перила, как вдруг кто-то коснулся его плеча. Он оглянулся и в неверном свете фонаря увидел лицо Пиппина. "Несчастные люди", - сказал он. Скорриеру внезапно пришло в голову, что он сейчас подобен натянутой струне чуткого инструмента. "Что, если эта струна вдруг оборвется?" - подумал он. Повинуясь потребности проверить свое ощущение, он воскликнул: "Ну и нервы у тебя! Как ты смотришь на этих бедняг!" Пиппин отвел его от перил. "Ну, ну, ты захватил меня врасплох, - пробормотал он с мягкой, лукавой улыбкой. - Это нечестно". Скорриер не переставал удивляться тому, что Пиппин в его годы мог отказаться от спокойного лондонского существования среди друзей и знакомых, чтобы начать новую жизнь в новой стране с сомнительной перспективой успеха. "О нем говорят, что ему всегда во всем везет, - подумал он. - Вот он и надеется, что ему будет везти и впредь. Он истый корнуэлец". Утро их прибытия на шахты было серым и безрадостным. Лес окутывало облако дыма, прибитое к земле моросящим дождем. Угрюмо глядели деревянные домишки, беспорядочно разбросанные вдоль грязного подобия улицы на фоне бесконечного безмолвного леса. Во всем чувствовалась полная безнадежность; бездействующие краны торчали над пустыми вагонетками; длинная пристань сочилась черной грязью; под дождем с безучастными лицами стояли шахтеры. Собаки грызлись у самых их ног. По дороге в гостиницу Скорриер и Пиппин не встретили ни одного занятого делом человека, за исключением китайца, начищавшего крышку от судка. Бывший управляющий, вконец запуганный человечек, выложил за завтраком угнетавшие его предчувствия. Оставшись вдвоем, приезжие опечаленно посмотрели друг на друга. - О боже, - вздохнул Пиппин. - Мы здесь все должны изменить, Скорриер. Нельзя вернуться ни с чем. Побежденным я не вернусь. Тебе придется нести меня назад на щите. - И лукаво добавил: - Тяжеловато будет, а? Бедняга! Затем он долго молчал, шевеля губами, словно что-то подсчитывая, и вдруг со вздохом схватил Скорриера за руку. - Тебе со мной скучно, да? Как же ты поступишь? Напишешь обо мне в своем отчете: "Новый управляющий - унылый, скучный человек, слова от него не добьешься!" - И он опять погрузился в раздумье, видимо, весь поглощенный новой задачей. Последнее, что Скорриер услышал от него в этот вечер, было: - Уж очень тихо здесь. Трудно себе представить, что можно остаться здесь навсегда. Но я чувствую, что останусь. Нельзя поддаваться малодушию. - И, проведя рукой по лбу, как бы сгоняя паутину невеселых мыслей, он торопливо вышел. Скорриер остался курить на веранде. Дождь перестал, слабо светили редкие звезды. Даже в этом грязном, нищем поселке царил аромат леса, бесконечного леса вокруг. Скорриер вспомнил вдруг картинку из детской книжки волшебных сказок: на ней был изображен маленький бородатый человечек; поднявшись на цыпочки и откинув голову, он замахивался огромным мечом на замок великана. Это было похоже на Пиппина! И внезапно даже Скорриеру, вся жизнь которого была сплошным скитанием по новым местам, показалась невыносимо зловещей близость невидимого в темноте леса, его густой аромат и в гнетущей тишине - тихие звуки, похожие на писк игрушечных зверей; инстинкт самосохранения гнал его прочь от всего этого. Он вспомнил вечер в лоне семьи "выскочки" Хеммингса, где он выслушивал последние наставления, - незыблемое благополучие этой загородной виллы, ее безукоризненный аристократизм; вспомнил высокомерную язвительность миссис Хеммингс, звучные имена крупных подрядчиков и глав различных фирм, даже имя какого-то пэра, подозрительно часто упоминавшееся в разговоре. Вспомнил он и раздражающий деспотизм мистера Хеммингса, проявлявшийся, когда кто-то из домашних пытался ему противоречить. Все было так устойчиво и благополучно, словно покоилось на якоре, брошенном среди похожих на капустные кочаны роз на ковре в гостиной. Провожая Скорриера из своей резиденции, Хеммингс сказал ему доверительно: - Маленький Пиппин не прогадает. Мы положим ему хорошее жалованье. Он станет большим человеком, настоящим королем. Ха-ха! Скорриер выбил из трубки пепел. "Жалованье! - подумал он, напряженно прислушиваясь к тишине. - Я не остался бы здесь даже за пять тысяч фунтов в год. И все же это прекрасное место". - И с ироническим пафосом повторил: "Чертовски хорошее место!" Через десять дней, закончив доклад о новой шахте, он стоял на пристани в ожидании парохода, на котором должен был вернуться на родину. - Желаю успеха, - сказал ему Пиппин. - Передай им, что они могут быть спокойны. И вспоминай иногда обо мне, когда будешь дома, хорошо? Поднимаясь на палубу, Скорриер в смятении вспоминал его полные слез глаза и судорожное рукопожатие. II Только через восемь лет жизнь снова забросила Скорриера в этот безрадостный край, но на сей раз по делам другой угольной компании, чья шахта находилась в тридцати милях от того места, где он был в первый раз. Перед отъездом он все же зашел к Хеммингсу. В окружении своих ящиков с бумагами секретарь имел еще более импозантный вид, чем обычно. Он просто подавлял Скорриера своей светской любезностью. В кресле у камина сидел невысокий человек с седоватой бородкой. В его поднятых бровях словно таилось множество вопросов. - Вы знакомы с мистером Букером, - сказал Хеммингс, - он ведь член нашего правления. А это мистер Скорриер, он ездил когда-то по делам нашей компании. Он проговорил все это тоном, указывавшим на необычайную важность сообщаемого. Член правления поклонился. Скорриер ответил тем же, а Хеммингс откинулся в кресле, демонстрируя великолепие своего жилета. - Итак, Скорриер, вы опять едете и на этот раз по делам наших конкурентов? Сэр, я говорю мистеру Скорриеру, что ему придется действовать в интересах нашего противника. Постарайтесь отыскать им шахту похуже нашей. Маленький член правления спросил отрывисто: - Знаете, каков наш последний дивиденд? Двадцать процентов. Что вы на это скажете? Хеммингс шевельнул пальцем, словно осуждая своего коллегу. - Не скрою от вас, - сказал он, - что между нами и нашим противником существуют трения. Вы хорошо знаете наше положение, даже слишком хорошо, не так ли? Так что нет необходимости объяснять его вам. В его холодных глазах, устремленных на Скорриера, было льстивое выражение; Скорриер провел рукой по лбу и сказал: - Конечно. - Пиппин не сумел найти правильный путь. Между нами говоря, он немножко зазнался. Знаете, как бывает, когда человек его уровня неожиданно получает повышение. Скорриер поймал себя на том, что думает то же о Хеммингсе, и виновато поднял глаза. Секретарь продолжал: - И должен сказать, мы получаем от него донесения не так часто, как нам бы хотелось. Неожиданно для самого себя Скорриер вдруг пробормотал: - Уж очень тихо там!.. Секретарь улыбнулся. - Прекрасно сказано! Сэр, мистер Скорриер говорит, что там слишком тихо, ха-ха! Это мне нравится! - Но вдруг в его голосе почувствовалось накипавшее раздражение. Он воскликнул почти с яростью: - Он не должен поддаваться этому, как по-вашему?! Скажите сами, разве я не прав? Скорриер ничего не ответил и вскоре откланялся. Его попросили дружески намекнуть Пиппину, что правлению желательно чаще получать от него сообщения. Ожидая в тени Королевской биржи, когда можно будет перейти улицу, он думал о Пиппине: "Итак, тебе шума не хватает? Здесь-то его более чем достаточно". По приезде в колонию он телеграфировал Пиппину, спрашивая, можно ли заехать к нему на несколько дней по дороге в глубь страны, и получил ответ: "Приезжай непременно". Он приехал через неделю (уже по новой железной дороге) и увидел Пиппина, ожидавшего его в фаэтоне. Все вокруг стало неузнаваемо, словно по мановению волшебной палочки. Вместо троп через лес пролегли прямые мощеные дороги, темнея под ярким солнцем. Деревянные дома были покрыты свежей краской. На сверкающей воде гавани меж зеленых островков стояли на якоре три парохода, вокруг них суетились многочисленные лодки. Тут и там белели паруса маленьких яхт, словно морские птицы, опустившиеся на воду. Пиппин погонял своих длиннохвостых лошадей. Его глаза лучились добротой, он был, видимо, очень рад увидеть Скорриера. В течение двух дней своего пребывания там Скорриер не переставал дивиться переменам. Повсюду сказывалось влияние Пиппина. Деревянные двери и стены его бунгало пропускали все звуки, и Скорриер мог слышать беседы между хозяином дома и людьми самого различного характера и положения. Сначала голоса пришедших звучали сердито, недовольно и решительно; затем бывали слышны стремительные, легкие шаги управляющего по комнате. Потом пауза, тяжелое дыхание, быстрые вопросы, снова голос пришедшего и снова шаги и мягкий, убеждающий голос Пиппина. Через некоторое время посетители выходили из дома. На лицах их было выражение, которое Скорриер скоро изучил: одновременно довольное, озадаченное и растерянное, как бы говорившее: "Меня обработали, это ясно, ну, да там видно будет". Пиппин много и с грустью расспрашивал, как идет жизнь "дома". Ему хотелось говорить о музыке, о живописи, о театре, знать, как выглядит теперь Лондон, какие появились новые улицы и давно ли Скорриер был в Западных районах. Он говорил, что будущей зимой возьмет отпуск, спрашивал мнения Скорриера, "поладят ли с ним дома". Потом с тем возбуждением, которое когда-то так встревожило Скорриера, он сказал: - Ах, не гожусь я теперь для жизни на родине! Здесь человек портится; здесь все так величественно и такая тишина! К чему мне возвращаться, не знаю. Скорриер подумал о Хеммингсе. - Там, конечно, нет такой свободы, - пробормотал он. Пиппин продолжал, словно угадав его мысли: - Вероятно, наш приятель Хеммингс назвал бы меня дураком. Он ведь выше этих маленьких причуд воображения! Да, здесь тишина. Иногда по вечерам я все готов отдать, чтобы было с кем поговорить, а Хеммингс, я думаю, никогда не пожертвовал бы ничем ради чего бы то ни было. И все-таки я не мог бы теперь встретиться ни с кем из них на родине. Испортился! - И он с усмешкой пробормотал: - Что бы сказали в правлении, если б слышали это? Скорриер сказал вдруг: - По правде говоря, они в претензии, что ты им редко пишешь. Пиппин поднял руку, как бы отталкивая от себя что-то. - Пусть бы они попробовали пожить здесь! - воскликнул он. - Это то же самое, что жить на действующем вулкане, - нелегко справляться с нашими "противниками" вон там по соседству, с рабочими, с американским соперничеством. Я все же наладил работу, но какой ценой, какой ценой! - Ну, а писать ты им будешь? Пиппин ответил только: - Попытаюсь... попытаюсь. С недоумением и сочувствием Скорриер видел, что Пиппин говорит искренне. На другой день он отправился в инспекторский объезд и все время, пока находился в лагере "противника", слышал разговоры о Пиппине. Управляющий, маленький человек с совиным лицом, у которого он остановился, сказал ему: - Знаете, как прозвали Пиппина в нашей столице? "Король"! Неплохо, а?! Он задал тут встряску всем на побережье. Мне он нравится, он добрый малый, только ужасно нервный. А вот мои люди его совершенно не выносят. Он управляет всей колонией. Выглядит он тихоней, но всегда добивается своего. Вот это их и раздражает. Кроме того, и дела у него на шахте идут прекрасно. Не могу я этого понять. Может показаться, что человек с его нервами радовался бы спокойной жизни. Так нет, он не может жить в бездействии, он будет драться, если есть хоть один шанс победить. Я не скажу, чтобы ему это нравилось, но, ей-богу, его словно кто заставляет так поступать. Ну, не странно ли? Скажу вам одно: я нисколько не удивлюсь, если он сорвется. И вот еще что, - добавил управляющий мрачно, - он очень рискует, заключая такие крупные контракты. На его месте я не стал бы так рисковать. Стоит рабочим забастовать или случись что, работы почему-либо приостановятся, - и всему конец, помните мои слова, сэр! И все же... - заключил он доверительно, - я хотел бы иметь его влияние на рабочих. В нашей стране без этого нельзя! Это вам не Англия, где за любым поворотом вы найдете новых рабочих. Здесь пользуйся тем, что есть. Ни за какие деньги вы не наймете здесь нового рабочего, вам нужно везти его сюда за несколько сот миль. - И, нахмурившись, он указал рукой на безлюдное пространство, поросшее лесом. III Скорриер закончил свой инспекторский объезд и пошел в лес поохотиться. По возвращении его встретил хозяин дома. - Вот, прочтите, - сказал он, протягивая телеграмму. - Как это ужасно, правда? - На лице его выражалось глубокое сочувствие, смешанное со стыдливым удовлетворением, какое испытывает человек при известии о несчастье, постигшем его соперника. Телеграмма, посланная накануне, гласила: "Сегодня утром взрыв огромной силы на Новой Угольной. Опасаются множества жертв". Скорриер подумал в смятении: "Надо немедленно ехать к Пиппину, я ему теперь буду нужен". Он попрощался с хозяином, который крикнул ему вслед: - Лучше подождали бы парохода! Дорога ужасная! Скорриер отрицательно покачал головой. Всю ночь, трясясь по неровной лесной дороге, он думал о Пиппине. Все прочие несчастья, связанные с этой трагедией, сейчас его не трогали. Он едва ли помнил о засыпанных людях. Но борьба Пиппина, его борьба один на один со стоглавым чудовищем, глубоко его волновала. Он заснул, и ему приснилось, что Пиппина медленно душит змея. Искаженное мукой доброе лицо его, зажатое между двумя блестящими змеиными кольцами, было настолько ужасающе реально, что Скорриер проснулся. Близился рассвет. Сквозь угольно-черные ветви деревьев сквозило небо. При каждом толчке экипажа фантастический и резкий свет фонарей метался по папоротникам и стволам деревьев, врываясь в холодные глубины леса. С час или более того Скорриер старался уснуть, уйти от давящей угрюмой тишины бесконечной лесной чащи. Затем в ней возникли тихие шелестящие звуки, забрезжил свет - и медленно разлилось утро во всем своем великолепии. Но тепла оно не принесло, и Скорриер плотнее запахнул пальто, словно его уже коснулось дыхание старости. К полудню он добрался до поселка, где ничто еще не говорило о происшедшем. Скорриер подъехал к шахте. Вращался барабан подъемника, жужжал приводной ремень на верху копра. Все было как всегда. "Это какая-то ошибка", - подумал Скорриер. Он остановился у шахтных построек, вышел из экипажа и поднялся к выходу из клети. Вместо привычного стука вагонеток и угля, падающего на грохот, стояла тишина. Тут он увидел Пиппина, перепачканного с головы до ног. Клеть, быстро и беззвучно поднявшись снизу, остановилась, с лязгом распахнулась дверца. Скорриер наклонился, чтобы лучше видеть. В клети лежал мертвец; на лице его застыла улыбка. - Сколько? - спросил Скорриер шепотом. - Подняли восемьдесят четыре, внизу еще сорок семь, - ответил Пиппин и записал имя погибшего в блокнот. Следующим подняли человека постарше. Его лицо тоже было озарено улыбкой, - казалось, ему дано было вкусить неземную радость. Эти страшные улыбки потрясли Скорриера больше, чем мука и отчаяние, которые ему приходилось видеть на лицах других мертвецов. Он спросил старика шахтера, стоявшего рядом, сколько времени Пиппин не уходил домой. - Тридцать часов. Вчера он был внизу. Мы его почти силой подняли наверх. Он хотел опять идти в шахту, но ребята отказываются его спускать. - Старик вздохнул. - А я жду, когда поднимут моего сынка. Скорриер тоже ждал. Он не мог оторваться от этих мертвых улыбающихся лиц. Одного за другим поднимали из шахты людей, которые никогда уже не откроют глаз. Скорриера разморило на солнце. Из сонливого состояния его вывел старик шахтер. - Этот рудничный газ, как ром, - сказал он. - Посмотрите, все они помирают пьяными, надышавшись им. Следующим подняли главного инженера. Скорриер хорошо его знал, это был один из тех шотландцев, которые не бывают ни детьми, ни стариками, им всю жизнь сорок лет. Он один не улыбался, его лицо, казалось, выражало сожаление, что долг лишил его этой последней радости. Он умер, протестуя, глаза его были широко раскрыты и губы сжаты. День клонился к вечеру, когда старый шахтер тронул Скорриера за руку и сказал: "Вот он, вот мой сынок!" - и пошел медленно прочь, толкая вагонетку с мертвым телом. Когда солнце село, смена поднялась из шахты. Дальнейшие розыски были невозможны, пока там не очистится воздух. Скорриер слышал, как один из шахтеров сказал: - До некоторых нам не добраться, уж очень глубоко их завалило. Другой ответил: - С меня и этих хватает! Они прошли мимо, белки их глаз сверкали на черных от угля лицах. Пиппин молча вез его домой, нахлестывая лошадей. Когда они свернули на главную улицу, путь им преградила молодая женщина, вынудив Пиппина остановиться. Во взгляде Пиппина, брошенном на Скорриера, читалось предчувствие ожидавшей его муки. Женщина спросила о своем муже. И несколько раз их таким образом останавливали женщины, спрашивая о своих мужьях или сыновьях. - Вот через что я должен пройти!.. - прошептал Пиппин. После ужина он сказал Скорриеру: - Ты очень добр, что приехал поддержать меня. Они ко мне хорошо относятся. Но смогу ли я заставить людей снова работать внизу после такого потрясения? Я хотел бы быть одним из тех бедных ребят, что умерли, улыбаясь. Скорриер чувствовал, что ничем не сможет ему помочь. Пиппин один должен нести это бремя. Выдержит ли он или рухнет под его тяжестью? И он снова и снова убеждал его пойти отдохнуть, но Пиппин только непонятно улыбался ему в ответ. - Ты не знаешь, как я вынослив! - сказал он. IV Скорриер спал тяжелым сном и, проснувшись на рассвете, спустился вниз. Пиппин все еще сидел за своим рабочим столом. Перо выпало из его пальцев: он спал. Чернила на бумаге еще не успели просохнуть. Взгляд Скорриера упал на первые слова письма: "Джентльмены, с тех пор как это случилось, я не сомкнул глаз..." Он вышел на цыпочках, испытывая негодование при мысли, что нет никого, кто встал бы рядом с Пиппином в этой борьбе. Перед его глазами всплыла контора правления в Лондоне. Он представил себе напыщенную важность Хеммингса, его голос, лицо, манеры, как будто говорящие, что он один может спасти положение; увидел всех шестерых членов правления, людей здравомыслящих, ну, и, конечно, гуманных, сидящих за своими чернильницами, похожими на орудийные башни; услышал озабоченность и раздражение в их тоне, когда они спросят, как это могло случиться; их реплики: "Ужасное происшествие!", "Полагаю, Пиппин делает все возможное!", "Телеграфируйте ему, что шахта ни в коем случае не должна простаивать!", "Бедняги!", "Деньги? Конечно, сколько нужно дать?" Он был твердо убежден, что катастрофа ничуть не нарушит их благоразумного спокойствия, с которым они вернутся домой и скушают свою баранью котлетку. Что ж, и в этом есть свой резон; чем меньше принимать все к сердцу, тем лучше! В Скорриере накипал гнев. Условия борьбы были явно несправедливы: Пиппин - сплошной комок нервов, и нет никого, кто бы пришел к нему на помощь. Но ведь он знал, на что идет. Он хотел один нести за все ответственность. Если он теперь сорвется, все пропало. Прежнее преклонение Скорриера перед Пиппином держалось на ниточке. "Человек против природы! - подумал Скорриер. - И я на стороне человека!" Борьба, в которой он не мог ничем помочь, стала частью его души, словно он сам вложил в нее все силы. На следующий день они снова пришли к клети. Воздух в шахте почти очистился, но в некоторые места проникнуть было по-прежнему невозможно. К концу дня наверх были подняты все погибшие, кроме четырех. "Эти четверо выйдут отсюда в день страшного суда", - сказал один из шахтеров. Мысль об оставшихся внизу четырех мертвецах преследовала Скорриера. Он находил надписи, в которых люди, обреченные на смерть от удушья, выражали свои чувства. В одной надписи был указан час и стояли слова: "Хочется спать" и имя. В другой - "А. Ф. - все кончено". Когда Скоррриер наконец вышел на поверхность, Пиппин все еще стоял в ожидании, держа в руке свой блокнот; и снова они помчались домой с бешеной скоростью. Два дня спустя, придя к копру, Скорриер увидел, что вокруг пусто, ни живой души, лишь один китаец ворошит палкой мусор. Пиппин уехал на побережье искать нового инженера. Когда он вернулся, у Скорриера не хватило духу сообщить ему, что никто не вышел на работу. Пиппин избавил его от этой необходимости, сказав: - Не бойся, говори, у тебя плохие новости? Шахтеры забастовали? Скорриер вздохнул: - Все до одного. - Я так и думал. Посмотри! - Пиппин положил перед Скорриером телеграмму. "Во что бы то ни стало продолжайте работу, иначе крах. Как-нибудь уладьте. Хеммингс". Задыхаясь от волнения, он добавил: - Как будто я сам не знаю! "Уладьте"! Как это просто! - Что теперь делать? - спросил Скорриер. - Ты же видишь, я получил приказ, - ответил Пиппин с горечью. - И они совершенно правы. Нужно продолжать работу. У нас контракты! Если я теперь сдамся, не жди ни от кого пощады! На другой день на окраине поселка собрались шахтеры. В свое время Пиппин очистил от леса участок земли, где рабочие проводили свой досуг. Это было гордостью Компании. Теперь здесь должен был решиться вопрос о ее существовании. На западе небо пересекала гряда облаков, похожая на полосу червонного золота. Тени деревьев, удлиняясь, подбирались к толпе. В вечернем воздухе стоял крепкий и сладкий аромат леса. Шахтеры собрались группами вокруг обгорелых пней, неподвижные и угрюмые. Казалось, они потеряли способность двигаться и разговаривать. Это молчание и неподвижность пугали Скорриера. Он наблюдал, как Пиппин говорит с ними со своего фаэтона. На него были устремлены все эти угрюмые, неспокойные взгляды. Выдержит ли он? Не оборвется ли струна? Это было похоже на поединок. В глазах Пиппина он увидел растерянность, словно Пиппин отчаялся пробить стену этого зловещего молчания. Рабочие больше не смотрели на него. "Он утратил влияние на них, - подумал Скорриер. - Все пропало". Стоявший рядом шахтер пробормотал: - Что-то будет? Пиппин наклонился вперед, голос его зазвучал громче, слова бичом хлестали по лицам толпы: - Вы не можете предать меня! Вы думаете, я дам уничтожить все, что сделал для вас? Нет, мы будем самой большой силой в колонии! А вы, чуть что, показываете спину? Вы сборище трусов, ребята! Каждый, на кого ни смотрел Скорриер, неспокойно двигал руками - один потирал ладони, другой сжимал кулаки, третий делал такое движение, словно ударял ножом в чью-то спину. Бородатый старик корнуэлец, из-под нависших бровей которого хмуро поблескивали глаза, пробормотал: "А мне наплевать!" Казалось, Пиппин добивался, чтобы его растерзали. Толпа двинулась вперед, словно готовясь к нападению. Внезапно голос Пиппина упал до шепота: - Какой позор! Люди, неужто вы все против меня? Старый шахтер рядом со Скорриером вдруг крикнул: - Есть тут корнуэльцы, чтобы защитить нашего управляющего? От толпы отделилась группа рабочих, и тогда, разговаривая и жестикулируя, шахтеры разошлись. Вечером к Пиппину явилась депутация. Всю ночь не смолкали голоса рабочих и шаги управляющего. Рано утром Пиппин уехал на шахту. Перед ужином депутация появилась снова. И снова в продолжение нескольких часов Скорриер слышал голоса и шаги, пока не заснул. Перед утром его разбудил свет. У его постели стоял Пиппин. - Завтра люди выходят на работу, - сказал он. - Ну что я тебе говорил? Доставишь меня домой на щите, а? Через неделю работа на шахте шла полным ходом. V Прошло два года, и Скорриер снова услышал о Пиппине. Он получил от Хеммингса записку, в которой тот спрашивал, сможет ли он в следующий четверг приехать на заседание правления. Он пришел задолго до начала. Секретарь принял его и, отвечая на вопрос, сказал: - Благодарю вас, наши дела идут хорошо. Между нами говоря, дела идут даже прекрасно. - А как Пиппин? Секретарь нахмурился. - Ах, Пиппин! О нем-то мы и хотели с вами поговорить. Пиппин причиняет нам массу хлопот. Вот уже два года он нам ничего не пишет. Он говорил таким сокрушенным тоном, что Скорриер проникся к нему сочувствием. - Ни строчки, - сказал Хеммингс, - со дня того самого взрыва, - я помню, вы тогда были там! Это ставит нас в затруднительное положение; я считаю это выпадом лично против меня. - Но как... - начал было Скорриер. - Мы получаем одни телеграммы. Он никому не пишет, даже семье. А почему? Скажите мне, почему? До нас доходят кое-какие сведения. Он там стал видным человеком. Ничто в колонии не делается без того, чтобы он не сунул туда свой нос. Он разогнал прежнее правительство, потому что оно не давало разрешения вести дальше нашу железную дорогу, - это показывает, что он не так уж глуп. А кроме того, взгляните на наш баланс! Оказалось, что правление желает знать мнение Скорриера, стоит ли Хеммингсу самому ехать узнавать, чем объясняется поведение управляющего. В течение последующего разговора Скорриеру пришлось покорно выслушивать нападки на Пиппина за его молчание. - Но знаете ли, этот взрыв... - проговорил он наконец. - Это было тяжелое испытание. Мистер Букер набросился на него: - Вот как - тяжелое испытание! И нам тоже было нелегко. Но это же не оправдание. Скорриер должен был с ним согласиться. - Дело есть дело, как вы полагаете? Скорриер кивнул, оглядывая аккуратно прибранное помещение конторы. Глухой член правления, который не выступал уже несколько месяцев, сказал с неожиданной горячностью: - Это позор! Он, очевидно, дал выход давно сдерживаемому раздражению. А чрезвычайно чистенький и благодушный старичок в шляпе, за которым числился единственный грешок - он являлся на заседание со сверточком в коричневой бумаге, перевязанным бечевкой, - пробормотал себе под нос: "Мы должны быть снисходительны", - и начал рассказывать какой-то случай из своей юности. Секретарь мягко призвал его к порядку. Скорриера попросили высказать свое мнение. Он посмотрел на Хеммингса. "Здесь затронут мой авторитет" - было написано на лице секретаря. Движимый чувством солидарности с Пиппином, Скорриер сказал таким тоном, словно все было заранее решено: - Что ж, Хеммингс, дайте мне знать, когда поедете, я хотел бы поехать тоже. Когда он уходил, председатель, Джолион Форсайт Старший, отвел его в сторону и сказал, неодобрительно поглядывая на Хеммингса: - Я рад слышать, что вы поедете тоже, мистер Скорриер. Мы должны быть осторожны: Пиппин такой славный малый и так легко ранимый, а наш друг немножко тяжеловат на руку, как вам кажется? Скорриер действительно поехал с Хеммингсом. Секретарь страдал от морской болезни, и его страдания, полные достоинства, но достаточно шумные, запомнились Скорриеру навсегда. Да и то, как он позже об этом рассказывал, посвящая случайных собеседников в тайны своих переживаний, было по-истине интересно. Пиппин приехал в город, чтобы их сопровождать, он так заботился об их удобствах, словно они были членами королевской фамилии, и выделил специальный поезд, чтобы везти их на шахту. Он немного пополнел, цвет его лица стал здоровее, но в бородке прибавилось седины, а в голосе чувствовалась, пожалуй, еще большая нервозность. К Хеммингсу он обращался с преувеличенной любезностью. А его лукаво-иронические взгляды были столь же неощутимы для брони секретаря, как струи фонтана для шкуры гиппопотама. Зато Скорриеру Пиппин всячески выражал свое расположение. Вечером, когда Хеммингс ушел в отведенную ему комнату, Пиппин вскочил с места, как мальчишка, отпущенный с урока. - Итак, мне собираются дать нагоняй, - сказал он. - Допускаю, что я заслужил его. Но если бы ты знал, если бы ты только знал! Они меня тут прозвали "Королем", говорят, что я управляю колонией. А я не могу справиться с самим собой. - И он воскликнул с неожиданной страстностью, какой Скорриер никогда раньше в нем не замечал: - Зачем они прислали сюда этого человека?! Разве он способен понять, что мне пришлось пережить? Через минуту он успокоился. - Ну, хватит! Все это ужасно глупо. Только расстраиваю тебя. - И, посмотрев на Скорриера долгим, ласковым взглядом, он отправил его спать. Пиппин не давал больше воли своим чувствам, хотя под маской его иронической вежливости, казалось, тлел огонь. Предчувствие опасности, по-видимому, настораживало Хеммингса, потому что он ни словом не обмолвился о цели своего приезда. Временами здравый смысл склонял Скорриера на сторону Хеммингса - и это всегда случалось в отсутствие секретаря. "В конце концов, - говорил он себе, - одно письмо в месяц - не такое уж чрезмерное требование. Первый раз слышу что-нибудь подобное. Просто удивительно, как они с этим мирятся. Это показывает, как они ценят Пиппина. Что с ним произошло? Что его так тревожит?" Он отчасти разгадал причину, - было это в такой момент, когда даже у Хеммингса, по его выражению, "душа ушла в пятки". Они возвращались в экипаже через лес из самых отдаленных опытных шахт Компании. Им предстояло проехать лесом восемь миль. По обе стороны дороги стеной стояли деревья, черные от лесного пожара. Лошадьми правил Пиппин. С лица секретаря, сидевшего рядом, не сходило выражение скрытой тревоги, которую езда Пиппина вызывала почти в каждом. Небо странно потемнело, но меж деревьев, неизвестно откуда, пробивались бледные полосы света. Воздух был неподвижен. Колеса экипажа и копыта лошадей беззвучно погружались в заросли папоротников. Кругом, как иссохшие великаны, поднимались голые, обожженные, изуродованные стволы, меж ними сквозила чернота, черным было небо, черным было безмолвие. Все молчали, и только тяжелое дыхание Пиппина нарушало тишину. Что во всем этом внушало такой ужас? Скорриеру чудилось, что он заживо погребен и никто не придет ему на помощь. Он ощущал себя один на один с природой; ему казалось, что он навсегда лишился надежного удобства человеческого языка и общения. И - ничего не произошло. Они приехали домой и сели обедать. Во время обеда Скорриеру снова вспомнилась сказка о человечке, замахнувшемся на замок своим мечом. Он вспомнил о ней, когда Пиппин, отвечая на какое-то замечание Хеммингса, взмахнул рукой с зажатым в ней столовым ножом. Его решительно поднятый вверх подбородок, неукротимая энергия, звучавшая в его негромком голосе, яснее, чем когда-либо, раскрыли Скорриеру натуру Пиппина. И эта новая страна, где человек может рассчитывать только на свои силы, - она-то и была тем сказочным замком! Нет ничего удивительного, что Пиппин не терпит контроля, что он своеволен, что он не хочет писать, - он вышел на бой! И внезапно Скорриер подумал: "Да и не может быть сомнения, что в конце концов природа возьмет верх!" В тот самый вечер Хеммингс дал волю своему раздражению. Сначала он был необычайно молчалив; Скорриер даже подумал, что он захмелел, таким зловещим и упорным было его молчание. Но вдруг Хеммингс поднялся. Он сказал, что нельзя оставлять почти без всякой информации человека с его положением и его правление (он говорил о правлении так, словно это было его семейство с кучей маленьких детей). Он, мол, вынужден был даже призывать на помощь воображение, когда отвечал на вопросы пайщиков. Это трудно и унизительно: он никогда не слышал, чтобы секретарь Компании основывал свои мнения на догадках. Более того, это оскорбительно! Он поседел на службе у Компании! Мистер Скорриер может подтвердить, что таким положением, как у него, рисковать нельзя, имя Хеммингса в Сити значит немало; он никому не позволит втоптать его в грязь, это следует хорошенько запомнить. Члены правления считают, что Пиппин обходится с ними, как с детьми. Как бы то ни было, глупо предполагать, что он, Хеммингс, позволит обращаться с собой, как с мальчишкой!.. Секретарь замолчал; его взгляд, казалось, бросал вызов стенам. - Если бы и не было лондонской конторы, - пробормотал Пиппин, - пайщики получали бы ту же самую прибыль. Хеммингс задохнулся от негодования. - Послушайте, - сказал он, - это же чудовищно, то, что вы говорите! - Какую помощь я видел из Лондона, когда впервые приехал сюда? И какую помощь я получал в дальнейшем? Хеммингс смешался, но тут же обрел прежний апломб и с натянутой усмешкой ответил, что если это так, то он вот уже много лет стоит на голове. Он не может поверить, что такое положение возможно в течение столь долгого времени. Он мог бы кое-что сказать от имени Компании, но, пожалуй, не стоит. Его сарказм был сокрушителен. Может быть, мистер Пиппин надеется изменить существующие во всем мире законы относительно акционерных обществ? Он только просил бы не начинать с Компании, секретарем которой он, Хеммингс, состоит. Вот мистер Скорриер пытался оправдать мистера Пиппина, но он, Хеммингс, при всем желании оправданий не находит. Он просто их не видит. Этот взрыв... Пиппина так явно передернуло, что Хеммингс, кажется, испугался, не зашел ли он слишком далеко. - Мы знаем, - сказал он, - что вам было трудно... - Трудно! - воскликнул Пиппин. - Никто не вправе утверждать, - успокоительно продолжал Хеммингс, - что мы были не либеральны. (Пиппин покачал головой.) Мы считаем, что у нас хороший управляющий; скажу больше - прекрасный управляющий. И я предлагаю: будем уважать друг друга. Я не требую ничего невозможного! Он закончил свою тираду почти шутливым тоном; и, словно по сигналу, все трое разошлись по своим комнатам, не проронив больше ни слова. На следующий день Пиппин сказал Скорриеру: - Кажется, я вел себя не так, как надо. Я должен это исправить. - И с горькой иронией добавил: - Они так добры ко мне, считают меня хорошим управляющим. Значит, я должен очень стараться. Скорриер возразил: - Никто не сумел бы сделать для них то, что сделал ты. - И, подчиняясь потребности быть откровенным до конца, продолжал: - Но в самом деле, что тебе стоит писать им хоть изредка? Пиппин быстро взглянул на него. - И ты тоже? - сказал он. - Должно быть, я действительно дурной человек! - И он отвернулся. Скорриер чувствовал себя так, словно совершил какое-то злодеяние. Ему было жаль Пиппина и досадно на себя. Ему было жаль себя и досадно на Пиппина. Он искренне желал, чтобы Хеммингс поскорее уехал. Через несколько дней Хеммингс удовлетворил это желание, отплыв на пароходе с высокопарными словами прощания и заверениями в своем расположении. Пиппин ничем не выказал чувства облегчения, сохраняя учтивое молчание, и позже, в ответ на какое-то замечание Скорриера, сказал только: - Ах, не искушай меня! Не будем говорить о нем за его спиной. VI Прошел месяц, а Скорриер все еще гостил у Пиппина. Каждый раз, когда приходила почта, он испытывал странное внутреннее беспокойство. В один из таких дней Пиппин удалился к себе в комнату; а когда Скорриер пришел звать его обедать, то увидел, что он сидит, подперев голову руками, среди целого хаоса изорванной бумаги. Он поднял глаза на Скорриера. - Я не могу этого делать, - сказал он, - я чувствую себя лицемером; я не могу снова надеть хомут. Почему я должен спрашивать у Компании, когда все уже сделал сам? Если бы это даже было дело первостепенной важности, они ничего не захотели бы знать, - они просто телеграфировали бы мне: "Как-нибудь уладьте". Скорриер ничего не ответил, подумав про себя: "Что за безумие! Так нервничать из-за каких-то писем!" Приближение дня, когда привозили почту, стало для Пиппина кошмаром. Он жил в лихорадочном возбуждении, как под гипнозом. И когда почта уходила, он держал себя, как приговоренный к смерти преступник, которому объявили, что казнь отложена. И так тянулось два года! С того самого взрыва. Есть от чего сойти с ума. Однажды, спустя месяц после отъезда Хеммингса, Пиппин рано встал из-за стола; лицо его раскраснелось, за обедом он выпил вина.