нционным зданиям, до которых было две тысячи ярдов. Артиллерийские расчеты Пизани работали, словно соревнуясь между собой, так что в крышах и навесах зданий скоро появились огромные пробоины. Мы одновременно выдвинули на левый край пулеметчиков с задачей обстреливать длинными очередями окопы, которые огрызались сильным упорным огнем. Однако наши отряды прятались в естественных укрытиях, вдобавок полуденное солнце находилось у них за спиной. Потерь у нас не было. Как, впрочем, и у противника. Разумеется, все это было просто игрой, и в наши планы захват станции не входил. Нашей реальной целью являлся большой мост севернее деревни. Кряж, где мы размещались, уходил дугой в виде рога к этому сооружению и был естественной насыпью с одной стороны долины, через которую был перекинут мост. На другой стороне находилась деревня. Турки удерживали мост с помощью небольшого укрепления и поддерживали контакт с ним через вооруженных винтовками стрелков, расставленных под прикрытием деревенских домов. Мы навели два орудия Пизани и шесть пулеметов на небольшой, но глубоко закопанный в землю блиндаж рядом с мостом, надеясь выманить оттуда его защитников. Пять пулеметов вели огонь по деревне. Через пятнадцать минут у нас уже были ее взволнованные старейшины. Нури объявил им, что огонь будет прекращен только тогда, когда крестьяне выгонят турок из своих домов. Они пообещали выполнить это условие. Таким образом, мы изолировали мост от станции. Мы усилили свой натиск на оба эти объекта. Двадцать пять пулеметов открыли ураганный огонь, но и турки явно не испытывали недостатка в боеприпасах. Наконец мы перенесли огонь четырех орудий Пизани на блиндаж и после нескольких залпов увидели, как охрана моста уходила из разрушенных окопов через мост под прикрытие насыпи железной дороги. Высота этой насыпи составляла двадцать футов. Если бы охрана моста приняла решение защищать его, ведя огонь из-под его арок, их позиция была бы почти неуязвимой. Однако, по нашим расчетам, стремление турок не отрываться от станции заставит их выйти из-под моста. Я приказал половине своих телохранителей взять взрывчатку и вдоль огневых точек наших пулеметчиков на гребне подойти к блиндажу на расстояние броска камня. Был прекрасный вечер, в желтых тонах, мягкий и неописуемо тихий, резко контрастировавший с нашей непрерывной канонадой. Косые лучи заходившего солнца озаряли отроги гор, оттеняя малейшие изломы их очертаний и создавая таким образом утонченно-сложную картину причудливо сочетавшихся плоскостей. В какое-то мгновение солнце опустилось настолько, что вся поверхность оказалась в тени и на ней на несколько секунд резко высветились бесчисленные разбросанные по ней обломки кремня, каждая грань которых, обращенная на запад, сверкала отраженным пламенем, как черный алмаз. Совсем неподходящий вечер для того, чтобы умирать, -- так, вероятно, думали мои люди: впервые их нервы сдали, и они отказались выйти из укрытия под пули противника. Они устали, а их верблюды прошли так много, что теперь могли идти только шагом. Понурые животные словно понимали, что одной пули в пироксилиновую шашку в их вьюках достаточно для того, чтобы отправить их на небо. Расшевелить людей привычным жестом руки мне не удалось, и я, отказавшись от дальнейших попыток, решил выбрать Хемеида, самого молодого и пугливого из них, чтобы он вместе со мной отправился на вершину. Он вздрогнул, как потревоженный лунатик, но спокойно последовал за мною. Мы поехали с ним по кряжу до последнего гребня, чтобы посмотреть на мост с близкого расстояния. Там стоял посасывавший свою вересковую трубку Нури Саид, подбадривавший своих артиллеристов, которые вели заградительный огонь по темневшим тропам между мостом, деревней и станцией. Нури, который был в прекрасном настроении, изложил мне планы нападения и альтернативных вариантов штурма станции, которую мы не собирались штурмовать. Мы минут десять обсуждали с Нури его теорию, а Хемеид вздрагивал в своем седле каждый раз, когда пули, если они не перелетали над нами, ударялись о скалу позади нас или при рикошетах жужжали, как ленивые злые пчелы. Иногда они попадали в куски кремня, выбивая из них белую как мел пыль, на мгновение поднимавшуюся прозрачной завесой в отраженном свете. Нури согласился прикрыть мое движение к мосту чем только сможет. Тогда я отправил Хемеида обратно с моим верблюдом, чтобы сказать остальным телохранителям, что мое наказание будет для них хуже пуль, если они не последуют за Хемеидом ко мне через опасную зону. Я был намерен пойти к мосту, как только уверюсь в том, что в блиндаже не останется турок. Пока они колебались, приехал Абдулла, невозмутимый, недальновидный, авантюрный и не боявшийся ничего на свете. Приехал и Зааги. В ярости от того, что я распустил вожжи, они набросились на уклонявшихся, которые были готовы трястись над плечом всего с шестью царапинами от пуль. Турки блиндаж оставили, мы спешились и подали Нури сигнал о прекращении огня. В воцарившейся тишине мы подползли прямо под арки моста и обнаружили, что там также никого не было. Мы быстро разложили пироксилиновые шашки по быкам моста. Это был хороший мост, мой семьдесят девятый по счету и стратегически самый важный, поскольку мы были намерены расположиться напротив него в Умтайе до выступления Алленби. Поэтому я решил не оставить от него камня на камне. Тем временем Нури в сгущавшемся мраке энергично подгонял свою пехоту, артиллеристов и пулеметчиков, спускавшихся к линии. Они должны были отойти на милю в пустыню, построиться в колонну и ждать. Но переход через железную дорогу такого количества верблюдов отнял очень много времени. Мы сидели под мостом со спичками в руках и злились, готовые мгновенно поджечь запалы (не обращая внимания на мои отряды), если у турок будет объявлена тревога. К счастью, все прошло хорошо, и через час Нури подал мне сигнал. Полуминутой позже (вот что значил мой выбор четырехдюймовых запалов!), едва я свалился в турецкий блиндаж, одновременно взорвались восемьсот фунтов пироксилина, и в почерневшем воздухе засвистели летящие камни. Взрыв, должно быть, был слышен на расстоянии полпути до Дамаска. Нури с глубокой тревогой думал, что я погиб. Он подал сигнал "все чисто", прежде чем узнал, что одна рота пехоты на верблюдах исчезла. К счастью, мои телохранители ревностно принялись восстанавливать свою репутацию. Талаль эль-Харейдин увел их с собой в горы; мы с Нури стояли у зиявшей ямы, где только что высился мост, с включенным электрическим сигнальным фонарем, чтобы обозначить место сбора. Через полчаса победоносно вернулся Махмуд, возглавлявший пропавшую роту. Мы постреляли'в воздух, чтобы вернуть продолжавших искать эту роту людей, а когда все были в сборе, проехали две или три мили по направлению к Умтайе. По скользкому грунту ехать было очень трудно, поэтому мы с удовольствием объявили привал, не нарушая походного строя, улеглись и погрузились в заслуженный сон.

ГЛАВА 113

Однако было похоже на то, что нам с Нури поспать не придется. Поднятый нами шум в Нисибе прорекламировал нас так же широко, как и пожары в Мезерибе. Едва мы затихли, как с трех сторон к нам устремились посетители, чтобы обсудить последние события. Ходили слухи о том, что мы совершаем рейды, но не оккупируем территории, что в будущем мы уйдем вообще, как британцы из Сальта, оставив наших местных друзей расплачиваться по счетам. Ночная тишина час за часом прерывалась все новыми пришельцами, будоражившими наши бивуаки, умолявшими взять их к себе, как пропащих людей, и по-крестьянски припадавшими к нашим рукам, в бормотанье, что мы их высшие хозяева, а они преданнейшие нам слуги. Прием этих людей, говоривших, что им было мучительно стыдно нас беспокоить, будить среди ночи, разумеется, не входил в наши планы. Мы были в напряжении три дня и три ночи, отдавали приказания и выполняли приказы, и вот теперь, по дороге на отдых, обидно играть еще и в эту двойную игру завоевывания друзей. Их подорванное моральное состояние производило на нас все более и более тяжелое впечатление; в какой-то момент Нури отвел меня в сторону и прошептал, что где-то поблизости от нас существовал центр недовольства. Я велел своим телохранителям-крестьянам смешаться с толпой и выяснить истину. По их докладам выходило так, что причина недоверия к нам лежала в первом поселении, в Тайибе, которое было потрясено вчерашним возвращением бронеавтомобилей Джойса, сопровождавшимся несколькими случайными инцидентами, а также страхом, связанным с тем, что это поселение было самым уязвимым местом в случая нашего отхода. Я позвал Азиза, и мы отправились прямо в Тайибе, через неровные языки лавы, без всяких дорог или троп, через возвышавшиеся настоящими стенами завалы разбитого камня. В хижине старшего сидел конклав, вдохновлявший наших визитеров. Мы вошли туда без предупреждения, когда они обсуждали вопрос о том, кого послать вымаливать милости у турок. Наше появление их явно смутило, поскольку они были уверены в полной безопасности. В течение часа мы поговорили о посторонних вещах, о видах на урожай и о ценах на крестьянскую продукцию, попили кофе и поднялись, собравшись уходить. За нашими спинами снова начался невнятный разговор, но теперь их непостоянные умы повернулись в ту сторону, с какой дул более сильный ветер. К туркам они так никакого обращения и не послали, и уже на следующий день на них посыпались бомбы и снаряды за такой явный сговор с нами. Мы вернулись к себе перед рассветом и улеглись, чтобы немного поспать, когда со стороны железной дороги донесся громкий гул и за нашим спальным убежищем с треском разорвался снаряд. Турки задействовали бронепоезд с полевым орудием. Проспавшая шесть часов армия поднималась. Мы стали спешно отходить по ужасной дороге. В небе появился аэроплан противника, ходивший над нами кругами и дававший целеуказания артиллеристам. Снаряды стали ложиться точно по линии нашего марша. Мы удвоили скорость и превратились в беспорядочную процессию, двигавшуюся очень расчлененным строем. Аэроплан-наводчик внезапно словно споткнулся в воздухе, отклонился в сторону железнодорожной линии и вроде бы стал приземляться. Орудие сделало еще один, на этот раз удачный, выстрел, убив двух верблюдов, но потом точность огня снизилась, а после того как противник выпустил с полсотни снарядов, мы оказались вне пределов дальности его огня. И тогда орудие принялось наказывать Тайибе. Находившегося в Умтайе Джойса разбудили звуки стрельбы, и он вышел навстречу, готовый оказать нам гостеприимство. Развалины за его высокой фигурой были украшены пестрой лентой, как это было принято в любой деревне, у любого племени в Хауране. Лента эта символизировала почтительное уважение и выражение преданности, в чем можно было сильно усомниться. К усталому неудовольствию Насира, я оставил его, а сам ушел к Джойсу и Уинтертону, рассказал им о приземлившемся аэроплане и предложил послать бронеавтомобиль, чтобы уничтожить аэроплан на контролируемой нами территории. В это время примерно в том же направлении приземлились еще две машины противника. Между тем был почти готов завтрак, первый за долгое время. Мы уселись для трапезы, и Джойс рассказал нам, как жители Тайибе стреляли по нему, когда он проезжал по деревне, по-видимому, для того, чтобы продемонстрировать мнение об иностранцах, которые растревожили осиное гнездо турок, а потом ушли! Завтрак завершился. Мы объявили, что нам нужен доброволец с автомобилем, чтобы изучить аэродром противника. Все сделали шаг вперед, молчаливо выразив добрую воле и готовность, от чего у меня перехватило горло. Джойс выделил два автомобиля -- один для Джунора, другой для меня, и мы проехали пять миль до долины, в устье которой, по нашему расчету, приземлились аэропланы. Заглушив моторы, дальше мы пошли по долине пешком. В том месте, где до железной дороги оставалось около двух тысяч ярдов, она поворачивала дугой в сторону ровной луговины, в дальнем конце которой стояли три машины противника. Это было великолепно, мы рванули вперед и сразу же наткнулись на совершенно непроходимый глубокий ров с растрескавшимися отвесными стенками. Мы побежали вдоль него по диагональной дороге и остановились в тысяче двухстах ярдах от аэропланов. В этот момент стартовали две машины. Мы открыли по ним огонь, определяя дальность стрельбы по фонтанчикам пыли от пуль, но аэропланы, оторвавшись от земли, уже набирали высоту, покачивая крыльями над нашими головами. Двигатель третьей машины не заводился. Пилот и его помощник изо всех сил вертели пропеллер, а мы тем временем подходили все ближе. Видя это, они попрыгали в кювет под насыпью, а мы вгоняли пулю за пулей в фюзеляж машины, выпустив по ней не меньше пятисот пуль, после чего вернулись в свое расположение. Вечером того же дня турки сожгли эту машину. К сожалению, обе улетевшие машины успели долететь до Дераа и теперь, вернувшись, в ярости принялись нас бомбить. Один пилот, видно, не слишком опытный, сбросил свои четыре бомбы с большой высоты и, разумеется, сильно промазал, другой же, снижаясь каждый раз почти до бреющего полета, укладывал бомбы очень точно. Не имея возможности защищаться, мы медленно пробирались между камней, чувствуя себя как обреченные сардины в банке, так как бомбы разрывались совсем рядом. Одна из них обрушила на нас настоящий дождь мелких кусочков железа. Часть попала в смотровую щель броневика, лишь оцарапав нам костяшки пальцев. Один пробил шину переднего колеса, и броневик чуть не перевернулся. Так или иначе мы благополучно вернулись в Умтайю и рассказали обо всем Джойсу. Мы дали туркам понять, что они не могут пользоваться этим аэродромом и что Дераа по-прежнему оставалась не защищенной от нападения бронеавтомобилей. Я улегся в тени броневика и уснул. Ни арабы пустыни, ни бомбившие нас турецкие аэропланы не могли нарушить мой сон. В суматохе событий люди становились лихорадочно возбужденными, забывая про усталость, но в тот день мы, к счастью, завершили наш первый круг, и мне было необходимо отдохнуть, чтобы трезво спланировать очередные действия. Я проснулся только после полудня. Нашей стратегической задачей было удерживать Умтайю, что обеспечивало нам контроль и инициативу в отношении всех трех подходивших к Дераа линий железных дорог. Если бы мы удерживали ее еще неделю, мы могли бы взять турок измором, что бы ни делал Алленби. И все же с тактической точки зрения Умтайя была опасным местом. Сосредоточенные около нее силы противника, состоявшие исключительно из регулярных частей, без партизанского заслона надежно контролировать ее были не в состоянии, и мы могли бы быстро их подавить, если бы не наша незащищенность с воздуха. У турок было, по меньшей мере, девять аэропланов. Наш лагерь находился в двадцати милях от их аэродрома, среди голой пустыни, около единственного источника воды, а поить нужно было крупные табуны верблюдов и множество лошадей, поедавших подножный корм вокруг лагеря. Стоило туркам начать бомбардировку, этого было достаточно для того, чтобы привести в смятение наши нерегулярные части, которые были нашими глазами и ушами. Турки быстро разбили бы нас и вернулись к себе, и все выгоды нашего положения свелись бы к нулю. Тайибе, эта первая деревня, которая прикрывала нас от Дераа, тоже была беззащитна и дрожала от страха перед повторявшимися нападениями турок. Если бы мы оставались в Умтайе, Тайибе была бы довольна нами. Ясно, что решающее значение имело для нас обеспечение воздушной поддержки со стороны Алленби, которому удалось послать в Азрак одну новую машину. Я решил, что мне будет полезно отправиться повидаться с ним. Вернуться я мог бы двадцать второго числа. Умтайя могла бы продержаться это время, потому что мы всегда умели сбивать с толку аэропланы, двигаясь к следующей деревне, на этот раз -- Ум эль-Сураб. Будь то Умтайя или Ум эль-Сураб, чтобы оставаться в безопасности, нам следовало удерживать за собой инициативу. Дераа была временно для нас закрыта из-за подозрительности крестьян. Оставалась Хиджазская линия. Мост на 149-м километре был почти восстановлен. Мы должны разрушить его снова, как и еще один, к югу, чтобы отрезать подход к нему ремонтных поездов. Вчерашняя попытка У интертона показала, что первая акция -- это задача пехоты и артиллерии. Вторая требовала рейда. Я отправился посмотреть, смогу ли это сделать я со своими телохранители по пути в Азрак. Что-то было не так. У моих телохранителей были красные глаза, они колебались, просто трусили. В конце концов я понял, что утром, пока я отсутствовал, арабские командиры жестоко наказали тех, кто уклонился от выполнения моего приказания в Нисибе. Это было их право, так как, начиная с Тафилеха, я оставил дисциплину моей роты на ее собственное усмотрение. Но в данный момент в результате этого наказания люди оказались совершенно бесполезными для достижения моей цели. Такому наказанию сначала обычно предшествует страх, а потом память об экзекуции провоцирует самых сильных из ее жертв на пренебрежение законом и на жестокие преступные действия в отношении свидетелей. Эти люди быть опасны для меня, для других, для самих себя или для противника, если бы мы выступили той ночью на выполнение боевой задачи. Поэтому я предложил Джойсу вернуть египтян и бедуинов племени гуркас в Акабу и попросил его одолжить мне один броневик, чтобы поехать с ними к линии железной дороги -- первому этапу их маршрута -- и сделать все, что будет возможно. Мы пошли к Насиру и Нури Саиду, чтобы сказать им, что я вернусь двадцать второго числа с истребителями, которые избавят нас от воздушных разведчиков и от бомбежек. Тем временем мы должны умаслить Тайибе, дав крестьянам денег в качестве возмещения ущерба, нанесенного турками, а Джойс -- подготовить посадочные площадки здесь и в Ум эль-Сурабе к моему возвращению с нашим авиационным усилением. Диверсионная операция проходила той ночью фантастически бестолково. На заходе солнца мы двинулись в долину, от которой было три мили легкого пути до линии железной дороги. Угроза могла исходить от станции Мафрак. Мой броневик и сопровождавший его "форд" Джунора должны были охранять этот фланг от возможного появления противника. Египтянам дали приказ продвинуться до самой линии и взорвать свои заряды. Мой проводник куда-то запропастился. Мы три часа бродили по лабиринту долин, но так и не обнаружили ни железнодорожной линии, ни египтян, ни нашего исходного рубежа. Наконец мы увидели какой-то свет, поехали на него и оказались напротив станции Мафрак. Повернули обратно, чтобы вернуться на обозначенное место, и услышали лязг паровоза, двигавшегося от станции на север. Мы погнались за ним, ориентируясь по периодически вырывавшемуся из его трубы пламени, надеясь захватить его на подходе к разрушенному мосту. Вдруг мы увидели далеко впереди пламя и услышали взрывы: это Пик взорвал свои тридцать зарядов. Мимо нас сломя голову галопом проскакали к югу какие-то всадники. Мы открыли по ним огонь. Потом вернулся патрульный поезд, уходивший на полной скорости от угрожавшего ему Пика. Мы помчались рядом с ним, обстреливая вагоны из своих "виккерсов", а Джунор поливал темноту зелеными трассирующими пулями из пулемета Льюиса. Звуки нашей стрельбы и шум паровоза перекрывали вой турок, смертельно напуганных этим сопровождавшимся таким фейерверком нападением. Они яростно отстреливались. Громадный автомобиль внезапно зачихал и остановился. Пуля пробила не покрытый броней край бензобака -- единственное незащищенное место всех наших броневиков. Заделка пробоины отняла у нас целый час. Потом мы снова ехали вдоль линии до скрученных рельсов и зиявших развороченных дренажных кульвертов и никак не могли найти наших товарищей. Тогда мы отъехали на милю назад, и я наконец смог поспать три прекрасных часа до рассвета. Проснулся я посвежевшим и сразу узнал наше место. Мы двинулись вперед, обгоняя египтян и бедуинов племени гуркас, и сразу после полудня приехали в Азрак. Там Фейсал и Нури Шаалан с нетерпением ждали наших новостей. Мы, каждый в отдельности, все им рассказали, после чего я направился во временный госпиталь к Маршаллу. На его попечении были все наши тяжелораненые, но их было меньше, чем он ожидал, и ему удалось припрятать для меня носилки, чтобы я мог использовать их в качестве своего ложа. На рассвете неожиданно появился Джойс. Он хотел, воспользовавшись затишьем, поехать в Абу эль-Лиссан, чтобы помочь Зейду и Джафару на подступах к Маану и подтолкнуть Хорнби к племени бени сахр. Потом прилетел аэроплан из Палестины, и мы услышали самый первый рассказ об удивительной победе, одержанной Алленби. Он непостижимым образом громил противника, взламывал его оборону и преследовал турок. Лицо нашей войны изменилось, и мы поспешили рассказать об этом Фейсалу, полагая, что великое восстание должно использовать эту ситуацию в свою пользу. Часом позже я был уже в Палестине. Военно-воздушные силы предоставили мне автомобиль, на котором я доехал из Рамлеха до Ставки главнокомандующего. Я обнаружил там неподвижно сидевшего человека, с глазами, загоравшимися всякий раз, когда Болс врывался в его кабинет с сообщением об очередном, еще более крупном успехе. Перед началом наступления Алленби был настолько уверен в себе, что каждый такой результат, казалось, чуть ли не навевал ему скуку. Однако ни один генерал (каким бы "победным" он ни был), глядя на то, как его сложнейший план во всех деталях, с одинаково полным успехом воплощался в жизнь на таком громадном театре, не мог бы не испытывать внутреннего радостного чувства. Особенно когда он видел в этом успехе вознаграждение за широту кругозора и суждений, позволявшую ему осуществлять такие неординарные идеи, отказываясь ради них от уставного кодекса управленческих приемов и поддерживая эти идеи всеми своими нравственными и материальными, военными и политическими ресурсами. Алленби кратко изложил мне свои дальнейшие намерения. Историческая Палестина была в его руках, и разбитые турки ожидали в горах ослабления преследования. Как бы не так! Бартоломью и Ивенс готовились к нанесению трех новых ударов: одного через Иордан по Амману, силами новозеландцев Чейтора, другого через Иордан по Дераа, силами Берроу с его индусами, и третьего через Иордан по Кунейтре австралийцами Чевела. Чейтор должен был остаться в Аммане, Берроу и Чевел, решив первую задачу, должны были слиться для наступления на Дамаск. Нам же приказано было содействовать проведению всех трех операций, и я понял, что мне уже не суждено выполнить свою дерзкую угрозу взять Дамаск, пока мы не соберемся для этого все вместе. Я объяснил наши перспективы и то, как много мы потеряли из-за господства в воздухе турецкой авиации. Алленби нажал кнопку звонка, и через несколько минут в нашем совещании приняли участие Селмонд и Бортон. Их воздушным машинам в плане Алленби отводилась значительная роль (незаурядный ум и изобретательность этого человека позволяли ему использовать взаимодействие пехоты и кавалерии, артиллерии и авиации, военно-морского флота и бронеавтомобилей, обман и нерегулярные формирования, причем каждое из этих средств -- наилучшим образом!), и они эту роль сыграли. В небе больше не было турок, за исключением тех, что перешли на нашу сторону. Селмонд сказал, что пошлет в Умтайю два истребителя "бристоль" на все время, в течение которого мы будем в них нуждаться. Есть ли у нас запчасти? А бензин? Ни капли? Как можно все это туда доставить? Только по воздуху? Боевыми машинами? Это неслыханно! Однако Селмонд и Бортон были людьми, жадными до новизны. Они продумывали план доставки грузов для аэропланов, а Алленби сидел, слушая и улыбаясь, не сомневаясь в том, что все будет сделано. Таким образом, были разработаны принципы гибкого и эффективного сочетания действий авиации, организации всех видов быстрой связи и передачи информации с его планом развертывания. Королевским военно-воздушным силам предстояло превратить отступление турок в беспорядочное бегство деморализованного сброда, уничтожить их телефонную и телеграфную связь, блокировать колонны их грузовиков на дорогах, рассеять пехотные подразделения. Авиационные начальники обратились ко мне с вопросом о том, пригодны ли наши посадочные площадки для приема аэропланов "хэндли-пейдж" с полным боекомплектом. Я всего один раз в жизни видел эту тяжелую машину, и то в ангаре, но без колебаний ответил: "Да", хотя было бы лучше послать вместе со мной специалиста, чтобы окончательно удостовериться в этом. Он мог бы вернуться к полудню, а аэропланы перелетели бы к нам в три часа дня. Селмонд поднялся на ноги: "Ол райт, сэр, мы сделаем все необходимое". Я вышел из кабинета и пошел завтракать. Штаб Алленби находился в превосходном месте: прохлада, много воздуха, чисто побеленный дом, защищенный от мух и в какой-то степени музыкальный, если напрячь воображение и услышать музыку в шуме ветра между листьями окружавших его деревьев. Я чувствовал себя стесненно, словно было безнравственным пользоваться белоснежными столовыми салфетками, пить кофе из чашечек, позволять прислуживать себе официантам-солдатам, в то время как наши люди в Умтайе жили как ящерицы среди камней, ели пресный хлеб и ждали, когда их разбомбит очередной аэроплан противника. На душе у меня было беспокойно, когда пробивавшиеся через просветы в листве пыльные лучи солнца озаряли ромбовидный узор выложенной плиткой садовой дорожки, потому что после долгого пребывания в голой пустыне цветы и трава вызывали подсознательное беспокойство, а повсеместно буйно наливающаяся соками зелень полей представлялась вульгарной. Безукоризненная сервировка и подчеркнутая предупредительность главнокомандующего были верхом комфорта для усталого человека после долгих дней, проведенных в напряжении. Сидевшие со мной за столом Клейтон, Дидс и Доуни были воплощением самого дружеского расположения, как и весь штаб военно-воздушных сил. Бартоломью принес карты и объяснил, что они намерены предпринять. Я сообщил несколько новых подробностей к тому, что ему было известно о противнике, так как был самым лучшим из его офицеров разведки, а раскрытые им в ответ на это их соображения убедили меня в неизбежности победы, какие бы неожиданности в дальнейшем ни возникали. И все же мне казалось, что выбор принадлежал арабам, -- либо согласиться с тем, чтобы эта победа была всего лишь еще одной победой, либо, еще раз рискнув собой, сделать ее окончательной. Не то чтобы этот выбор в такой формулировке был реальным, но когда тело и душа были так изнурены, как мои, они инстинктивно заставляли думать о благовидном предлоге избежать опасного пути.

ГЛАВА 114

Перед самым рассветом на аэродроме австралийцев выстроились два "бристоля" и один DH-9. В кабине одной из машин сидел Росс Смит, мой старый знакомый, которого назначили пилотом нового "хэндли-пейджа", единственной машины этого класса в Египте, предмета гордости Селмонда. Тот факт, что именно Смиту поручили рутинное дело доставки багажа через линию обороны противника, было проявлением особого расположения к нам. Мы долетели до Умтайи за один час, поняли, что армия ушла, и нам пришлось повернуть обратно, к Ум эль-Сурабу. Здесь находилась группа прикрытия из нескольких броневиков, а также арабы, попрятавшиеся кто куда при приближении подозрительного для них шума нашего мотора. По равнине бродили симпатичные верблюды, поедавшие великолепную траву. Увидев наши опознавательные знаки, Янг выложил посадочный сигнал и дымовые шашки на площадке, очищенной от камней его и Нури Саида заботами. Росс Смит обошел по периметру подновленную площадку, тревожно изучая неровности импровизированной взлетно-посадочной полосы. Грунт был пригоден для приземления "хэндли-пейджа". Янг рассказал нам о непрерывной вчерашней и позавчерашней бомбежке, в результате которой были убиты двое солдат и несколько артиллеристов Пизани. Люди были настолько измучены этой постоянной угрозой, что ночью их отвели к эль-Сурабу. Идиоты турки продолжали бомбить Умтайю, хотя солдаты заходили туда только для того, чтобы набрать воды, и то только в нейтральные полуденные часы и ночью. Мне рассказали о последнем ударе Уинтертона по железной дороге той поначалу такой приятной, но потом так печально запомнившейся ему ночи, когда он встретил какого-то незнакомого солдата, которому на ломаном арабском языке рассказал о том, как хорошо у него шли дела. Солдат вознес хвалу Богу за его милости и скрылся в темноте, откуда через мгновение справа и слева обрушились пулеметные очереди! Тем не менее Уинтертон взорвал все свои заряды и отошел в полном порядке, без потерь. К нам пришел Насир и пересказал все местные сплетни: такой-то был ранен, другой убит, этот клан в полной готовности, те уже присоединились, другие разошлись по домам... Три сверкающих аэроплана сильно взбодрили арабов, расточавших похвалы британцам за храбрость и стойкость, когда услышали от меня о легендарных успехах Алленби, в которые было трудно поверить, -- взяты Наблус, Афулех, Семах и Хайфа. Умы моих слушателей воспламенились. Бедуины племени руалла выкрикивали требования немедленно выступить на Дамаск. Даже мои телохранители, тусклые глаза и подавленные лица которых все еще хранили память о жестокости Зааги, воспряли духом и даже стали прихорашиваться перед этой толпой, что было верным признаком улучшения их настроения. Людей охватила лихорадка уверенности в себе. Я решил, что пора было готовить Фейсала и Нури Шаалана к последнему удару. Было время завтрака, и в воздухе разносился аромат сосисок. Мы сели в круг, с нетерпением ожидая начала трапезы, но наблюдатель, дежуривший на полуразрушенной башне, крикнул: "Воздух!", увидев аэроплан, приближавшийся со стороны Дераа. Наши австралийцы кинулись к своим машинам и мгновенно завели еще не остывшие моторы. В один аэроплан вскочили Росс Смит и его наблюдатель и свечой ушли в небо. За ними взлетел Питерс, а третий пилот стоял рядом с DH-9 и смотрел на меня тяжелым взглядом. Я не мог понять, в чем дело. Мне преподавали теорию, я знал названия и назначение многочисленных приборов управления полетом, а также приемы ведения стрельбы по противнику в условиях воздушного боя, с учетом скорости и направления движения своей машины и машины противника, я многое запомнил и даже мог ответить на какие-то вопросы, но вести воздушный бой я не мог, сколько бы ни потерял из-за этого в глазах так пристально смотревшего на меня пилота. Он был австралийцем, из народа, обожающего всякий риск, а отнюдь не арабом, под чьи вкусы мне приходилось долгое время подстраиваться. Он был слишком респектабелен, чтобы разговаривать со мной, и лишь с укором смотрел на то, как я наблюдал за воздушным боем. В небе был один двухместный аэроплан и три разведчика противника. Росс Смит погнался за самым большим из них, и уже через пять минут пулеметной перестрелки немец внезапно стал спускаться к линии железной дороги. Когда он вспыхнул за низким мостом, сначала поднялся узкий столб дыма, а потом место падения накрыло мягкое темное облако. У стоявших вокруг нас арабов вырвалось изумленное "Фх!". Через пять минут вернулся Росс Смит. Он весело выпрыгнул из своей машины, клятвенно уверяя, что арабский фронт это как раз такое место, которое его устраивает. Наши сосиски еще не остыли, мы их съели, выпили чаю (наш последний английский запас, который мы берегли для гостей), но не успели расправиться с виноградом из Джебель Друза, как наблюдатель, размахивая платком, снова крикнул: "Воздух!" На этот раз первым взлетел Питерс, вторым Росс Смит, а безутешный Трейл опять остался в резерве. Робкий противник развернулся обратно, и Питерс нагнал его только под Араром, где и доконал свою добычу. Позднее, когда волна войны откатилась, мы нашли в этом месте груду обломков и два обгоревших трупа немцев. Росс Смит говорил, что мог бы навсегда остаться на этом арабском фронте, где можно встречаться с противником каждые полчаса, и очень завидовал Питерсу, которому предстояло остаться с нами. Сам же он должен был вернуться за "хэндли-пейджем", загруженным бензином, продуктами и запасными частями. Третий аэроплан улетал в Азрак, чтобы забрать наблюдателя, высаженного там накануне. Я отправился с ним, чтобы переговорить с Фейсалом. Для тех, кто летал, время раздвигало свои границы, и мы снова были в Азраке, покинув его всего тридцать часов назад. Бедуинов племени гуркас и египтян я отправил обратно, чтобы они соединились с армией для проведения новых диверсий на севере. Потом мы с Фейсалом и Нури Шааланом набились в зеленый "воксхолл" и поехали в Ум эль-Сураб посмотреть на приземление "хэндли-пейджа". Мы быстро ехали по гладкому кремню грязной низины, тем не менее сильный автомобиль очень трясло. Но судьба бывает зла: завязавшийся диспут вынудил нас повернуть в местный лагерь племени серахин. Однако мы извлекли пользу из этой нашей потери, приказав воинам этого племени отправиться в Умтайю, а заодно разнести по всей железной дороге слух о том, что дороги через Аджлунские горы, по которым попытаются уйти в более безопасные места разбитые турецкие армии, могут быть перекрыты. Потом наш автомобиль продолжил путь на север. За двадцать миль до Ум эль-Сураба мы встретили одинокого бедуина, в страшном волнении ехавшего на юг. Его седые волосы и борода развевались по ветру, а заткнутая за веревку, заменявшую ему пояс, рубаха надувалась пузырем за его спиной. Уступив дорогу, чтобы пропустить нас, он воздел к небу костлявые руки и прокричал: "Самый большой аэроплан в мире!"-- и снова помчался на юг распространять свою величайшую новость среди палаток, разбросанных по пустыне. В Ум эль-Сурабе на траве площадки стоял величественный "хэндли", а "бристоли" и 9А, словно неоперившиеся птенцы, укрылись под его крыльями. "Наконец-то они прислали нам аэроплан, от которого этим тварям не поздоровится", -- говорили столпившиеся у машины восхищенные арабы. Еще до наступления ночи слух о новом ресурсе Фейсала перелетел через Джебель Друз и Хауранскую долину, возвещая народу о том, что весы клонились в нашу сторону. Прилетел сам Бортон, чтобы оказать необходимую помощь. Пока мы разговаривали с ним, наши люди вытаскивали из бомбовых отсеков и фюзеляжа машины тонны бензина, масла и запасных частей для истребителей "бристоль", чай, сахар, пайки для солдат, письма, телеграммы агентства Рейтер и лекарства для нас. Затем массивная машина с началом сумерек взлетела и взяла курс на Рамлех, для выполнения согласованной программы ночных бомбардировок Дераа и Мафрака, чтобы окончательно расстроить движение по железной дороге, завершая дело, начатое нашими диверсиями. Мы, со своей стороны, должны были продолжать давление на противника с помощью пироксилина. Алленби поручил нам беспокоить Четвертую турецкую армию и сдерживать ее до разгрома ее Чейтором из Аммана, а затем уничтожить окончательно при отступлении. Отступление это было вопросом дней и казалось настолько несомненным, насколько это может быть на войне. На следующей неделе нам предстояло поднять в воздух свои аэропланы в зоне между нами и Дамаском. И Фейсал решил придать нашей колонне всадников Нури Шаалана из племени руалла, дислоцировавшихся в Азраке. Это должно было увеличить нашу численность примерно до четырех тысяч, что составило бы больше трех четвертей нерегулярной армии, и это было надежно, потому что твердый, молчаливый, циничный старик Нури твердо держал это племя в своей руке. Такой человек, как он, лишенный чувств и не признававший доводов, был большой редкостью в пустыне. Он что-то делал или чего-то не делал, и на этом все кончалось. Когда остальные наговорились, он объявил свою волю несколькими плоскими, лаконичными фразами, спокойно ожидая повиновения, которое тут же приходило, потому что он был старым и мудрым, иными словами -- усталым и разочарованным: настолько старым, что мне оставалось лишь удивляться тому, как его угораздило поддаться нашему энтузиазму. Я провел следующий день в палатке Насира, среди его посетителей-крестьян, разбираясь в слишком обильной информации, которой нас снабжали их быстрый ум и добрая воля. В этот день моего отдыха Нури Саид с Пизани, прихватившим с собой два орудия, со Стерлингом, Уинтертоном и Янгом с его бронеавтомобилями и значительной группой солдат открыто направились к железной дороге, очистили ее испытанными военными средствами, разрушили километр пути и сожгли пробную деревянную конструкцию, с помощью которой турки собирались восстановить мост, взорванный Джойсом и мною перед нашим первым нападением на Дераа. Нури Шаалан, в плаще из тонкого сукна с шелковистой отделкой, лично привел своих конников из племени руалла, галопируя с самыми лучшими из них. Под его присмотром племя демонстрировало отвагу, удостоившуюся похвалы даже Нури Саида.

ГЛАВА 115

Сегодняшняя операция Нури была последним ударом, после которого турки отказались от намерения восстановить линию на участке между Амманом и Дераа. Мы этого не знали; их аэроплан по-прежнему кружил над нами, и мы торопились привести в негодность все еще довольно длинную взлетно-посадочную полосу. На следующий день Уинтертон, Джемиль и я выехали на автомобилях, чтобы изучить линию железной дороги, отходившей к югу от станции Мафрак. Нас встретил яростный пулеметный огонь, прицельность и интенсивность которого превосходили ожидаемое нами на основании нашего опыта. Позднее мы захватили в плен этих "стрелков" и выяснили, что они представляли собою немецкое пулеметное подразделение. Озадаченные, мы на короткое время отъехали, а потом поехали снова к соблазнительному мосту. Я планировал въехать под него на автомобиле, насколько позволит свод арки, и, укрывшись таким образом, заложить заряд под каменную опору. Я пересел в броневик, положил на заднюю часть машины шестьдесят фунтов пироксилина и велел водителю ехать под арку. Уинтертон и Джемиль ехали за нами в автомобиле поддержки. "Очень жарко", -- ворчал Джемиль. "Там, куда мы едем, будет еще жарче", -- возразил Уинтертон, когда мы медленно ехали по нейтральному участку, поглядывая на падавшие вокруг снаряды и выбирая дорогу примерно ярдах в пятидесяти от насыпи, осыпаемые из пулеметов таким количеством отскакивавших от нашей брони пуль, какого хватило бы на неделю боев. Вдруг кто-то бросил в нас из-за линии ручную гранату. Это новое обстоятельство сделало невозможным выполнение моего плана скрыться под мостом. С одной стороны, попадание в заднюю часть броневика вызвало бы детонацию нашего пироксилина, и нас разнесло бы в куски, с другой-- машина была бы беспомощна против ручной гранаты. Поэтому мы уехали обратно, чтобы повторить попытку с наступлением темноты. Вернувшись в Ум эль-Сураб, мы узнали о желании Насира снова разбить лагерь в Умтайе. Это был первый этап нашего похода на Дамаск; его намерение было мне приятно, и мы решили двинуться туда, считая это хорошим оправданием того, что этой ночью ничего не будет сделано на линии. В ожидании наступления полуночи мы рассказывали друг другу всякие истории из нашего опыта, когда "хэндли-пейдж" начал бомбить станцию Мафрак. Стофунтовые бомбы, одна за другой, разносили в клочья вагоны, забивавшие запасные пути, пока все их не охватило огнем, турки прекратили обстрел. Мы уснули, наградив очередного рассказчика за историю о выходке Энвер-паши после того, как турки взяли обратно Шаркей. Чтобы посмотреть на него, он приплыл на каком-то дрянном пароходишке вместе с принцем Джемилем и своим блестящим штабом. Когда пришли болгары, они устроили резню туркам. Когда те отошли, ушли и болгарские крестьяне, поэтому туркам было уже некого убивать. На борт привели какого-то седобородого старика, чтобы главнокомандующий мог над ним поиздеваться. Наконец забава утомила Энвера. Он подал знак двоим своим храбрецам и, открыв дверку топки пароходной машины, приказал: "Суньте его туда!" Старик со страшным криком сопротивлялся, но офицеры были сильнее, и дверка захлопнулась за его извивавшимся в агонии телом. "Мы отвернулись, почувствовав тошноту, и хотели уйти, -- продолжал рассказчик, -- но Энвер, склонив голову набок и к чему-то прислушиваясь, остановил нас. Прислушались и мы. Наконец в топке раздался какой-то треск. Он улыбнулся и проговорил: "Их головы всегда лопаются, как эта". Всю ночь и весь следующий день огонь над вагонами полыхал все ярче и ярче. Разгром турок был очевиден, и слухи об этом пошли среди арабов еще накануне. Они говорили, что Четвертая армия беспорядочной толпой отходила из Аммана. Бени Хасан, отсекавший отставших солдат и бессильные отряды, сравнивал их с цыганским табором на марше. Мы собрались на совет. Наша работа против Четвертой армии закончилась. Тем ее остаткам, которые не попали в руки арабов, предстояло вернуться в Дераа безоружным сбродом. Нашей новой задачей было вынудить турок быстро эвакуироваться из Дераа, чтобы они не смогли сформировать из беглецов арьергард для охраны тыла. Поэтому я предложил пройти на север, мимо Тель Арара, через железную дорогу, чтобы утром следующего дня быть в деревне Шейх Саад. Это знакомая нам местность, там много воды, оттуда можно отлично вести наблюдение, а в случае прямого нападения без проблем отойти на запад, на север или даже на юг. Это отрежет Дераа от Дамаска, как и Мезериб. Меня энергично поддержал Талаль. Одобрительно кивнули Нури Шаалан, Насир и Нури Саид. Мы стали готовиться к удару по лагерю. Броневики с нами не пойдут, им лучше оставаться в Азраке, пока не падет