Оцените этот текст:



 ----------------------------------------------------------------------------
     Изд.: Советская Россия, 1984
     OCR: Андрей Колчин
----------------------------------------------------------------------------

     "Это  что  за  название?"  -  скажете  или  подумаете  вы, любезные мои
читатели (какому автору читатели не любезны!) И я, слыша  или  угадывая  ваш
вопрос,  отвечаю что ж делать! виноват ли я, что неусыпные мои современники,
романтические поэты в стихах и в прозе, разобрали уже по  рукам  все  другие
затейливые  названия?   Корсары,  Пираты,  Гяуры,  Ренегаты  и  даже Вампиры
попеременно, одни за другими, делали набеги на читающее  поколение  или  при
лунном свете закрадывались в будуары чувствительных красавиц Воображение мое
так наполнено всеми этими живыми и мертвыми страшилищами, что я, кажется,  и
теперь  слышу за плечами щелканье зубов Вампира или вижу, как "от могильного
белка адского глаза Ренегатова отделяется кровавый зрачок". Напуганный  сими
ужасами,  я  и  сам,  хотя  в  шутку,  вздумал  было попугать вас,милостивые
государи! Но как мне в удел не даны ни мрачное воображение лорда Байрона, ни
живая  кисть  Вальтера  Скотта,  ни даже скрипучее перо г. д'Арленкура и ему
подобных, и сама моя муза так своевольна, что часто смеется сквозь  слезы  и
дрожа  от  страха;  то я, повинуясь свойственной полу ее причудливости, пущу
слепо мое воображение, куда она его поведет. Скажу только в оправдание моего
заглавия,  что  я  хотел  вас  подарить  чем-то  новым, небывалым; а русские
оборотни, сколько помню, до сих пор еще не пугали  добрых  людей  в  книжном
быту. Я мог бы вместо оборотня придумать что-нибудь другое или подменить его
каким-либо лихим разбойником; но все другое новое,  как  я  уже  имел  честь
доложить  вам,  разобрано по рукам другими, а в книжных наших лавках залегли
теперь такие большие шайки разбойников - не  всегда  клейменых  (по  крайней
мере  клеймом  гения),  но  всегда  печатных,  -  что  если б мыши и моль не
составили против них своей Santa Hermandad,  то  от  них  не  было  б  житья
порядочным людям.
     Я  думал  написать  это вступление в виде разговора кого-нибудь из моих
приятелей с кем-нибудь из моих неприятелей, но  побоялся,  что  меня  тотчас
уличат   в   подражании;   а   признаюсь,   мне   не  хотелось  бы  прослыть
подражателем... Свое, господа мои сподвижники на поприще  бумаги  и  перьев,
станем  творить  свое! Я хочу вам подать похвальный пример и для того вывожу
напоказ небывалого русского оборотня.
     В одном селении... Вы, добрые мои читатели,  верно,  не  спросите,  как
называется  это  селение,  в  какой  губернии  и  в  каком  уезде лежит оно.
Удовольствуйтесь же тем, что я вам буду рассказывать, и не требуйте от  меня
лишнего.
     Итак, дослушайте ж...
     В  одном  селении  жил-был  старик  по имени Ермолай. Все знали, что он
умывается росою, собирает разные травы,  ходя,  беспрестанно  что-то  шепчет
себе  в  длинные,  седые  усы,  спит с открытыми глазами и пр. и пр. Чего же
больше? он колдун, и злой колдун: так о нем толковало все  селение.  Надобно
сказать,  что  селение  было раскинуто по опушке большого, дремучего леса, а
изба ермолаева была на самом выезде и почти в лесу.  Ермолай  сроду  не  был
женат,  но лет за пятнадцать до того времени, в которое мы с ним знакомимся,
взял он к себе приемыша, сироту, которого все  сельские  крестьяне  называли
прежде  бобылем  Артюшей; а теперь, из уважения ли к колдуну, или по росту и
дородству самого детины, стали величать Артемом Ермолаевичем: подлинного его
отца никто не знал или не помнил, а и того больше никто о нем не заботился.
     Артем был видный детина: высок, толст, бел и румян, ну, словом, кровь с
молоком. И то сказать, мудрено ли было колдуну вскормить и  выхолить  своего
приемыша?  Крестьяне были той веры, что колдун отпоил Артема молоком летучих
мышей, что по  ночам  кикиморы  чесали  ему  буйную  голову,  а  нашептанный
мартовский  снег,  которым  старик  умывал  его, придавал его лицу белизну и
румянец. Одного добрые крестьяне не могли  добиться:  каким  образом  старый
Ермолай,  так  сказать,  переродя  Артема  из  тощего,  бледного мальчишки в
дородного и румяного парня, не научил его уму-разуму? ибо Артюша был  прост,
очень  прост:  молвит,  бывало,  что  с  дуба сорвет, до сотни не сочтет без
ошибки и не всегда, бывало, впопад ответит, когда у него спросят, которая  у
него  правая  рука  и  которая левая. Он так нехитро смотрел большими своими
серыми глазами, так простодушно развешивал  губы  и  так  смешно  переплетал
ногами,  когда  случалось  ему  бежать, что сельские девушки подсмеивали его
исподтишка и шепотом говаривали про него: "Красен как маков цвет, а глуп как
горелый  пень".  В  селении  прозвали его вислогубым красиком,  и все это не
вслух, а тайком от колдуна, потому что все боялись обидеть его  в  лице  его
приемыша.
     И  то,  однако ж, многие начали смекать, что злой старик догадывается о
насмешках поселян над его нареченным сыном. В селении вдруг начал  пропадать
мелкий  рогатый  скот: у того из поселян-не явится пары овец, у другого трех
или четырех коз, у третьего пропадут все ягнята. Пастухи не раз видали,  как
из  лесу  вдруг выбежит большой-пребольшой волк, схватит одну или пару овец,
стиснет им горло зубами, взбросит их к себе на спину - и  был  таков:  мигом
умчит их к лесу. Сколько ни кричи, ни тюкай - он и ухом не ведет; сколько ни
трави собаками: они поплетутся  прочь,  поджав  хвосты,  и  робко  озираются
назад. Крестьяне тотчас взяли догадку, что это не простой волк, а оборотень;
вслед же за этою догадкой пришла к ним и другая: что этот оборотень не  иной
кто, как сам Ермолай Парфентьевич.
     Делать  было  нечего. Все боялись колдуна, хотя, сказать правду, до сих
пор он не делал еще  никакого  зла  селению;  но  все-таки  он  был  колдун.
Жаловаться  на  него  -  у  кого  найдешь  расправу,  когда  и сам священник
отрекался заклясть его? Самим его доконать  -  грешно,  хоть  он  и  колдун;
притом  же  эти  дела  так  пахнут  торговой казнью и ссылкой, что у всякого
невольно руки опустятся. Да и кто знает,  что  после  смерти  не  станет  он
приходить  из  могилы  мертвецом  и  душить  уже  не  овец, а людей, которые
озлобили  бы  его  преждевременным  отправлением  на  тот   свет?   Как   ни
раскладывали  крестьяне умом, сколько ни толковали на мирской сходке, э, все
дело не клеилось. Пришлось им стать  в  тупик,  горевать,  здкуся  губы,  да
молиться святым угодникам за себя и за стада свои.
     В  селении  том  жила  красная  девушка, Акулина Тимофеевна. Лицо у нее
было, что наливное яблочко, очи соколиные, брови  соболиные  -  словом,  она
уродилась  со всеми достоинствами и приманками красавиц, о которых перешли к
нам достоверные предания в старинных русских  песнях  и  сказках.  Одна  она
никогда  не смеялась над простаком Артюшей,  а напротив того еще заступалась
за него между своими подругами и  уверяла  их,  что  он  детина  хоть  куда.
Лукавая  девушка  смекнула, что старик Ермолай очень богат и очень стар, что
жить  ему  на  свете  оставалось  недолго  и  что  после  него  единственным
наследником  его  имения  должен  быть  Артем  Ермолаевич.  Она  так умильно
поглядывала на Артема, так ласково говорила  ему,  встречаясь:  "Здравствуй,
добрый   молодец!",   что  Артем,  как  ни  был  прост,  а  все  заметил  ее
приветливость. Часто он, избочась и  выступая  гоголем,  подходил  к  ней  и
заводил с нею речи - грех сказать: умные, а такие, которые, видно, нравились
красавице и на которые она охотно отвечала. Короче: Акулина Тимофеевна скоро
заслужила  всю  доверенность  нелюдима Артюши:  он еще чаще стал подходить к
ней, облизываясь и с глупым смехом выкрикивая: "Здорово,  Акуля",  отвешивал
ей дружеский удар тяжелою своею ладонью по белому круглому плечу и таял пред
нею... Да, таял, в полном смысле слова, потому что  щеки  его  делались  еще
краснее,  глаза  еще мутнее и глупее, а багровые губы никак уже не сходились
между собою и становились час от часу толще, час от часу влажнее, как вишня,
размокшая  в  вине.  Девушка  стала  уже  не  шутя  подумывать,  как  бы  ей
пристроиться: то есть, с помощью  обручального  кольца  да  честного  венца,
прибрать к рукам и Артема и будущие его пожитки.
     К  ней-то, наконец, смышленые крестьяне обратились с просьбою помочь их
горю. "Ты-де, Акулина Тимофевна, в селе у нас умный человек; а нам  вестимо,
что  благоприятель  твой  Артем  Ермолаевич  с неба звезд не хватает, хоть и
слывет сыном такого человека, у которого в седой  бороде  много  художества.
Порадей нам, а мы тебе за то чем по силам поклонимся. Одной только милости у
тебя и просим: как бы досконально проведать,  подлинной  ли  то  волк  душит
наших  овец  или  это  -  не в нашу меру будь сказано - Ермолай Парфентьевич
оборотнем  над  нами  потешается?"  Акулина  Тимофеевна  молчала   несколько
времени,  покачивая  в  раздумье  головушкой:  с  одной стороны, боялась она
прогневить колдуна, который знал всю подноготную; с другой  стороны,  манили
ее  подарки...  а  кто  к подаркам не лаком? Спросите у стряпчих, спросите у
судей, спросите у того и другого (не хочу называть  всех  поименно):  всякий
если  не  словами,  так взглядом припомнит вам старую пословицу: кто богу не
грешен, царю не виноват! И Акулина Тимофевна была в  этом  смысле  ежели  не
закоснелою  грешницей,  то,  по  крайней мере, не совсем чиста совестью. Она
подумала-подумала - и дала крестьянам обещание похлопотать об их деле.
     На другой день, встретясь с Артемом, больше прежнего  была  она  с  ним
приветлива  и  ласкова,  и больше прежнего таял бедный Артем: щеки его так и
пылали, губы так и пухли. Умильно потрепав его по  щеке  полненькими  своими
пальчиками, плутовка сказала ему:
     -  Артюша,  светик мой! молвила бы я тебе словцо, да боюсь: старик твой
нас подметит. Где он теперь?
     - А кто его весть! Бродит себе по лесу словно леший, да, тово-вона, чай
дерет лыка на зиму.
     - Скажи, пожалуйста: ты ничего за ним не примечаешь?
     - Вот-те бог, ничего.
     -  А  люди  и  невесть что трубят про него: что будто бы он колдун, что
бегает оборотнем по лесу да изводит овец в околотке.
     - Полно, моя ненаглядная: инда мне жутко от твоих речей.
     - Послушай меня, сокол  мой  ясный:  ведь  тебя  не  убудет,  когда  ты
присмотришь  за  ним  да  скажешь мне после, правда ли, нет ли вся та молва,
которая идет о нем по селу. Старик тебя любит, так на тебя и не вскинется.
     - Не убудет меня? да что же мне прибудет?
     - А то, что я еще больше стану любить тебя, выйду за тебя замуж и тогда
заживем припеваючи.
     - Ой ли? да что же мне делать-то?
     -  А  вот  что:  не  поспи  ты ночь да примечай, что старый твой станет
кудесить. Куда он, туда и ты за ним;  притаись  где-нибудь  в  углу  или  за
кустом и все высматривай. После расскажешь мне, что увидишь.
     - Ахти! страшно! Да еще и ночью. А когда же спать-то буду?
     -  Выспишься  после.  Зато  уж  как женою твоею буду, ты, мой голубчик,
будешь спать вволю. Тебя не пошлют тогда ни дрова рубить, ни  воду  таскать:
все я за тебя; а ты себе, пожалуй, поваливайся на печи да покушивай готовое.
     - Ладно! будь по-твоему: стану приглядывать за моим стариком. Да скажи,
он мне бока-то не отлощит?
     - Не бойся ничего: он не узнает; а какова не мера, так я  сама  принесу
ему повинную и скажу, что тебя научала.
     - Ну, то-то, смотри же! чур, не выдавать меня.
     - И, статимо ли дело! прощай же, дружочек.
     - Ин прощай, моя любушка!
     При  всей  своей  простоте, Артем не вовсе был трус: он уважал и боялся
названого своего отца, а впрочем, по слабоумию ли, по врожденной ли  отваге,
не  мог  себе  составить понятия о страхах сверхъестественных. Может быть, и
старик, воспитывая его в счастливом невежестве,  старался  удалять  от  него
всякую  мысль  о колдунах, недобрых духах и обо всем тому подобном, чтобы не
внушить ему каких-либо подозрений на свой счет и не заставить  его  замечать
того, в чем нужно было от него таиться.
     Наступила  ночь.  Артем, по обыкновению, лег рано в постелю, укутался с
головою; но не спал и прислушивался, спит ли старик. С  вечера  было  темно;
старик  ворочался  в постели и бормотал что-то себе под нос; но когда взошел
месяц, тогда Ермолай встал, оделся, взял с собою какую-то вещь  из  сундука,
стоявшего  у  него  в  изголовье, и вышел из избы, не скрипнув дверью. Мигом
Артем был тоже на ногах, накинул на  себя  балахон  и  вышел  так  же  тихо.
Притаясь  в  сенях,  он  выглядывал,  куда  пошел  старик,  и,  видя, что он
отправился к лесу, пустился вслед за  ним,  но  так,  чтобы  всегда  быть  в
тени...  Так-то  и  самый  простодушный человек имеет на свою долю некоторый
участок природной тонкости  и  употребляет  его  в  дело,  когда  нужно  ему
провести  другого,  кто  его  посильнее или похитрее. Но довольно о тонкости
простаков: посмотрим, что-то делает наш Артем.
     Лепясь вдоль забора, прокрадываясь позадь кустов  и,  в  случае  нужды,
ползучи  по  траве как ящерица, успел он пробраться за стариком в самую чащу
леса. Середь этой чащи лежала поляна, а середь поляны стоял  осиновый  пень,
вышиною  почти  вполчеловека. К нему-то пошел старый колдун, и вот что видел
Артем из своей засады, которою служили ему  самые  близкие  к  поляне  кусты
орешника.
     Лучи месяца упадали на самый сруб осинового пня, и Артему казалось, что
сруб этот белелся и светился как серебряный. Старик  Ермолай  трижды  обошел
тихо  вокруг  пня и при каждом обходе бормотал вполголоса такой заговор: "На
море Океане на острове Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов  пень:
около  того  пня  ходит  волк  мохнатый,  на зубах у него весь скот рогатый.
Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи,  измочаль  дубины,
напусти  страх  на  зверя  и  на  человека, чтоб они серого волка не брали и
теплой бы с него шкуры не драли". Ночь была так тиха, что Артем ясно  слышал
каждое  слово.  После  этого  заговора  старый колдун стал лицом к месяцу и,
воткнув  в  самую  сердцевину  пня  небольшой  ножик  с   медным   черенком,
перекинулся  чрез  него  трижды  таким  образом,  чтобы  в третий раз упасть
головою в ту сторону, откуда светил месяц. Едва кувырнулся он в третий  раз,
вдруг  Артем  видит: старика не стало, а наместо его очутился страшный серый
волчище. Злой этот зверь поднял голову вверх, поглядел  на  месяц  кровавыми
своими  глазами, обнюхал воздух во все четыре стороны, завыл грозным голосом
и пустился бежать вон из лесу, так что скоро и след его простыл.
     Во все это время Артем дрожал от страха как осиновый лист. Зубы его так
часто  и  так крепко стучали одни о другие, что на них можно б было истолочь
четверик гречневой крупы; а  губы  его,  впервые  может  быть  от  рождения,
сошлись  вместе,  сжались и посинели. По уходе оборотня он, однако ж, хотя и
не скоро, оправился и ободрился. Простота, говорят, хуже воровства:  это  не
всегда  правда. Умный человек на месте нашего Артема бежал бы без оглядки из
лесу и другу и недругу заказал бы подмечать за колдунами; а наш Артем сделал
если  не  умнее,  то  смелее,  как  мы  сейчас  увидим.  Он  подошел  к пню,
призадумался, почесал буйную свою голову - и после давай обходить около  пня
и  твердить то, что слышал перед сим от старого колдуна. Мало этого: он стал
лицом к месяцу, трижды кувырнулся через ножик с медным черенком и за третьим
разом,  глядь - вот он стоит на четвереньках, рыло у него вытянулось вперед,
балахон сделался длинною, пушистою шерстью, а задние полы выросли в мохнатый
хвост,  который  тащился  как  метла.  Дивясь  такой  скорой перемене своего
подобья и платья, он попробовал молвить слово - и что же? вместо человечьего
голоса  завыл  волком;  попытался  бежать  -  новое  чудо!  уже  ноги его не
цеплялись, как бывало прежде, друг за друга.
     Новый оборотень не мог говорить, но не лишился способности  рассуждать,
то есть столько, сколько он обыкновенно рассуждал в человеческом своем виде.
Мне, признаться, никогда не случалось  слышать,  чтобы  оборотни  в  волчьей
шкуре  становились умнее прежнего. Вот наш Артем остановился и призадумался,
как ему употребить в пользу и удовольствие новую свою личину? Тут ему пришла
мысль,  достойная того, в чьей голове она зародилась: он вспомнил, как часто
молодые парни их селения над  ним  смеивались.  "Давай-ка,  -  думал  он,  -
посмеюсь и я над ними: пойду утром в селение и стану бросаться на всякого...
как же  эти  удальцы  будут  меня  бояться!  Однако  ж  прежде  попытаюсь-ка
выспаться:  в  этой  шубе  мне будет и тепло и мягко даже на сырой траве..."
Вздумано - сделано:  наш  Артем,  или  оборотень,  забрался  снова  в  кусты
орешника, лег и заснул крепким сном.
     Долго  ли  спал  он,  не  знаю  наверное;  только солнце было уже очень
высоко, когда он пробудился. Он встряхнулся, посмотрел на себя, и новый  его
наряд  при  дневном свете так показался ему забавен, что смех его пронял: он
хотел захохотать - но вместо хохота раздался такой пронзительный, отрывистый
волчий  вой, что бедный Артем сам его испугался. Потом, опомнясь и видя, что
он пугается собственного смеха, он захохотал еще  сильнее  прежнего,  и  еще
громче  и пронзительнее раздался вой. Нечего делать: как ни смешно ему было,
а поневоле должно было удерживаться, чтоб не оглушить самого  себя.  Тут  он
вспомнил  о  вчерашнем своем намерении - потешиться над своими сверстниками,
молодыми сельскими парнями. Вот он и пошел к селению. Дорогою попадались ему
крестьяне,  ехавшие  в поле на работу; каждый из них, завидя издали смелого,
необыкновенной величины волка, никак не подозревал,  чтоб  это  был  простак
Артем;  все  думали,  что  то  был точно оборотень,- только отец его, старый
колдун Ермолай. Оттого  каждый  крестился,  закрывал  себе  глаза  руками  и
говорил: чур меня! чур меня! Это еще и больше веселило простодушного Артема,
еще больше поджигало его идти в  селение;  никогда,  никто  его  столько  не
боялся,  как  теперь:  какая  радость! Да то ли еще будет в селении? как все
всполошатся, крикнут:  "Волк!"  -  станут  его  травить  собаками,  уськать,
тюкать,  соберутся  на  него  с  копьями  и рогатинами, а он и ухом не будет
вести: его ни дубина, ни железо, ни пуля не возьмет и собаки боятся... То-то
потеха!
     И  в  самом  деле,  все  селение  поднялось  на  серого забияку, Сперва
встречные бежали от него, крестьянки поскорее заперли овец  и  коз  своих  в
хлева,  а сами запрятались в подушки: все знали, что то был не простой волк.
Скоро, однако ж, нашлись удальцы, крикнули по селению, что один конец должен
быть с старым колдуном, и повалили толпою: кто с дубиной, кто с топором, кто
с засовом - обступили волка и давай нападать на него. Сначала он  храбрился,
бросался  то на того, то на другого, щетинился, скалил зубы и щелкал ими; но
наконец робость его одолела: он знал, что, в силу заговора, его не  убьют  и
даже не наколотят ему боков; но могут ощипать на нем шерсть, оборвать хвост,
и тогда - как он явится к строгому своему отцу в разодранном  балахоне  и  с
оторванными полами? Беда!
     Правда,  не нашлось еще смельчака, который бы вышел с ним переведаться:
все уськали, кричали только издали, а ни один не подавался вперед. Собак  же
и  вовсе не могли скликать; они разбрелись по конурам и носов не выказывали.
Зато люди все стояли в кругу и прорваться сквозь них никак нельзя было.  Еще
новое  горе  бедному  нашему  оборотню:  он  ничего не ел от самого вечера и
желудок его громко жаловался на пустоту. Как быть? и кто поручится, что отец
его  уже  не в селении и не узнает о его проказах? Ахти! вот до чего доводит
безрассудство! он и забыл посмотреть, каким образом отец  его  получит  свой
человеческий  вид! Ну, придется горюну Артему умереть с голоду или исчахнуть
с тоски-кручины в волчьей коже... Он задрожал всеми четырьмя  ногами,  упал,
свернулся в комок и уключил голову промеж передних лап.
     Крестьяне рассуждали, что им делать с оборотнем: зарыть ли его живого в
яму или связать и представить в волостное правление?  В  это  время  слух  о
трусости  оборотня  разнесся уже по селению, и женщины отважились показаться
на улице. Одна девушка пришла  даже  к  кругу,  составленному    крестьянами
около  мнимого  волка: эта смелая девушка была Акулина Тимофевна. Она тотчас
смекнула дело, просила крестьян расступиться, вошла в круг  и  повела  такую
умную речь:
     -  Добрые  люди!  не дразните врага, когда он сам, как видно, оставляет
слово на мир. Смертью оборотня вы добра себе немного  сделаете,  а  худа  не
оберетесь;  в  судах  же, я слыхала, так водится, что и оборотень с деньгами
оправится почище всякого честного бедняка. Послушайтесь меня: разойдитесь  с
богом  по  домам, а этого оборотня я поведу к себе и ручаюсь вам, что вам же
от того будет лучше.
     Все крестьяне слушали в оба уха и дивились уму-разуму  красной  девицы.
Никто  из  них  не придумал умнее того, что она говорила: они послушались ее
речей и расступились в разные стороны. Тут она выплела из косы своей цветную
ленту и подошла к оборотню, который в это время потянулся и сам вытянул шею,
как будто бы знал, что затевала девушка.
     Акулина Тимофевна обвязала ему ленту вокруг шеи и повела его к  себе  в
дом. По простоте и робости оборотня она тотчас отгадала, кто он таков. Введя
его в пустую клеть, она накормила его, чем могла,  и  постлала  ему  в  углу
свежей  соломы;  потом начала его журить за безрассудную его неосторожность.
Бедный Артем жалким и вместе смешным образом сморщил волчье свое рыло, слезы
капали из мутно-красных его глаз, и он, верно бы, заревел как малый ребенок,
если бы не побоялся завыть  по-волчьи  и  снова  взбудоражить  всю  деревню.
Девушка  заперла  его  замком  в клети и оставила его отдыхать и горевать на
свободе.
     Вечером Акулина Тимофевна пошла к  старику  Ермолаю,   кинулась  ему  в
ноги,  рассказала  ему,  что  сама  знала,  и сняла всю вину на себя. Старый
колдун уже знал обо всем, сердился на Артема и твердил: "Ништо ему, пусть-ка
погуляет  в  волчьей  коже!" Но просьбы и слезы печальной красавицы были так
убедительны и красноречивы, что старик  и  сам  почти  от  них  растаял.  Он
заткнул  за  пояс  известный  уже нам ножик с медным черенком, взял жестяной
фонарик под полу и пошел с девушкой. Вошедши в клеть, прежде всего  порядком
выдрал  уши  мнимому волку, который в это время делал такие кривлянья, каких
ни зверю, ни человеку не удавалось  никогда  делать,  и  выл  так  звонко  и
пронзительно, что чуть не оглушил и старика, и девушку, и всю деревню. Вслед
за сим наказанием колдун обошел трижды около оборотня и что-то  шептал  себе
под  нос;  потом  растянул его на все четыре лапы и колдовским своим ножиком
прорезал у него кожу  накрест,  от  затылка  до  хвоста  и  впоперек  спины.
Распоротый  балахон  упал на солому, и в тот же миг Артем вскочил на ноги, с
открытым своим ртом, простодушным взглядом и очень,  очень  красными  ушами.
Отряхнувшись  и потершись плечами о стену, он со всех ног повалился на землю
перед нареченным своим отцом и, всхлипывая, кричал жалким голосом: "Виноват,
батюшка! прости". Старик отечески потазал его снова, пожурил - да и простил.
     Акулина  Тимофевна  очень  полюбилась старому Ермолаю: он заметил в ней
природный ум и расчел в мыслях, что лучше всего дать такую  умную  жену  его
приемышу,  который,  после  его  смерти,  живучи  с  нею, по крайней мере не
растратит того, что старому сребролюбцу досталось такою дорогою ценою  -  то
есть накопленных им за грехи свои червончиков и рублевичков.
     Короче:   дня   через  три  вся  деревня  пировала  на  свадьбе  Артема
Ермолаевича с Акулиной Тимофевной; и хотя все знали, что старик Ермолай злой
колдун,  но от пьяной его браги и сладкого меду немногие отказывались. Скоро
после того Ермолай продал свою избу и поле  и  перешел  вместе  с  молодыми,
названым  сыном и невесткою, в какую-то дальнюю деревню, где дотоле и слыхом
про него не слыхали. Сказывают, что он провел  остальные  годы  своей  жизни
честно  и  смирно,  делал добро и помогал бедным, зато умер тихо и похоронен
как добрый на кладбище с прочею усопшею братией. Сказывают также, что Артем,
пожив  несколько  лет  с  умною и сметливою женою, сделался вполовину меньше
прежнего прост и даже в степенных летах  был  выбран  в  сельские  старосты.
Каково он судил-рядил, не знаю; а только в деревне все в один голос трубили,
что Акулина Тимофевна была челышко изо всех умных баб.

     Многие той веры, что после всякой сказки, басни  или  побасенки  должно
непременно  следовать  нравоучение;  что  всякое  повествование должно иметь
нравственную цель и что все  печатное  должно  служить  для  общества  самым
спасительным  антидотом  от  пороков.  Как вы думаете об этом, любезные .мои
читатели, и какое нравоучение присудите мне прибрать к этой истинной или, по
крайней  мере, очень правдоподобной повести? Что до меня касается - я ничего
не умел к ней придумать, кроме следующего наставления, что тот, у  кого  нет
волчьей повадки, не должен наряжаться волком. Нравоучение близкое и ясное, и
кажется - если, впрочем, самолюбие меня не обманывает,- оно  ничем  не  хуже
того,  которое  покойник Ломоносов, вечно-лирической памяти, прибрал к своей
басне "Волк пастух":
     Я басню всю коротким толком
     Хочу вам, господа, сказать
     Кто в свете сем родился волком,
     Тому лисицей не бывать

Last-modified: Wed, 02 Jun 2004 19:21:01 GMT
Оцените этот текст: