Оцените этот текст:




     Во внешности Чун А-чуна вы не нашли бы ничего примечательного. Он был
небольшого  роста,  худощавый  и  узкоплечий,  как  большинство  китайцев.
Путешественник, случайно встретив его на улице в Гонолулу, решил  бы:  вот
добродушный маленький китаец, владелец какой-нибудь процветающей прачечной
или портняжной мастерской. Что  касается  добродушия  и  процветания,  это
суждение было бы правильным, хотя и не  отражало  бы  истину  во  всем  ее
объеме, ибо добродушие  Чун  А-чуна  было  столь  же  велико,  как  и  его
состояние, а точных размеров последнего  не  представляла  ни  одна  живая
душа. Все знали что, Чун А-чун  чрезвычайно  богат,  но  в  данном  случае
словом "чрезвычайно" обозначалось нечто абсолютно неизвестное.
     Маленькие черные глазки Чун  А-чуна,  хитрые  и  блестящие,  казались
дырочками, просверленными буравчиком. Но они были  широко  расставлены,  и
лоб, нависший над ними, несомненно, принадлежал мыслителю. Ибо  всю  жизнь
А-чуну приходилось  решать  самые  сложные  проблемы.  Не  то,  чтобы  эти
проблемы особенно беспокоили его.  В  сущности,  А-чун  представлял  собой
законченный тип философа, духовное равновесие его не зависело от того, был
ли он мультимиллионером, распоряжающимся  судьбами  множества  людей,  или
простым кули. А-чун всегда пребывал в  состоянии  безграничного  душевного
покоя, не нарушаемого успехом и не смущаемого неудачами.  Ничто  не  могло
сокрушить его невозмутимость: ни удары  плети  надсмотрщика  на  плантации
сахарного тростника, ни падение цен на сахар, когда А-чун уже  сам  владел
этими плантациями. Опираясь на непоколебимую скалу своей удовлетворенности
миром, он  справлялся  с  проблемами,  которыми  людям  вообще  приходится
заниматься не часто, а китайским крестьянам и того реже.
     А-чун  был  именно  китайским  крестьянином,  обреченным  всю   жизнь
трудиться, как рабочая скотина, на полях; но, по велению  судьбы,  в  один
прекрасный день он исчез с этих полей, словно принц  в  сказке.  А-чун  не
помнил своего отца, мелкого арендатора неподалеку  от  Кантона;  не  много
воспоминаний оставила и мать: она умерла, когда мальчику едва  исполнилось
шесть лет. Зато он помнил своего почтенного дядюшку А-ку, на  которого  он
батрачил с шести лет до двадцати четырех. Именно  после  этого  он  исчез,
завербовавшись на три года на  сахарные  плантации  Гавайских  островов  с
оплатой в пятнадцать центов в день.
     А-чун  обладал  редкой  наблюдательностью.  Он  запоминал  мельчайшие
подробности, какие вряд ли заметил бы и один из тысячи. Он  проработал  на
плантациях три  года  и  по  окончании  этого  срока  знал  о  выращивании
сахарного тростника больше,  чем  надсмотрщики  и  даже  сам  управляющий;
управляющий же был бы несказанно изумлен,  если  бы  ему  стало  известно,
какими сведениями о  переработке  тростника  располагает  этот  сморщенный
кули. Но  А-чун  изучал  не  только  процессы  переработки  тростника.  Он
старался постичь, каким путем люди становятся владельцами сахарных заводов
и плантаций. Очень быстро он усвоил, что от своего собственного труда люди
не богатеют. Он знал это потому, что сам гнул спину  целых  двадцать  лет.
Люди наживают деньги, только используя труд других. И человек тем  богаче,
чем больше ближних работают на него.
     И вот, когда срок контракта истек, А-чун  вложил  свои  сбережения  в
маленькую лавку импортных товаров, вступив в  компанию  с  неким  А-янгом.
Впоследствии лавка превратилась в крупную фирму "А-чун и  А-янг",  которая
торговала решительно всем - от индийских шелков и женьшеня до  островов  с
залежами гуано и вербовочных судов. В то же время А-чун  нанялся  работать
поваром. Он оказался  прекрасным  кулинаром  и  за  три  года  стал  самым
высокооплачиваемым шеф-поваром в Гонолулу. Карьера его была обеспечена,  и
он совершал непростительную глупость, отказываясь от нее, - так сказал ему
Дантен, его хозяин; однако А-чун лучше знал, что ему  надо.  За  упрямство
его трижды назвали дураком при расчете и выдали пятьдесят  долларов  сверх
положенной суммы.
     Фирма "А-чун и А-янг" богатела. Теперь А-чуну незачем  было  работать
поваром.  На  Гавайях  начался  бум.   Расширялись   плантации   сахарного
тростника, и всюду требовались рабочие руки. А-чун видел, какие это  сулит
возможности, и занялся ввозом рабочей силы. Он доставил на  Гавайи  тысячи
кантонских кули, и состояние его росло день ото дня. Он вкладывал  капитал
в различные  предприятия.  Его  черные,  как  бусинки,  глаза  безошибочно
различали выгоду там, где прочим людям виделось разорение. Он за  бесценок
купил пруд для разведения рыбы, который  потом  принес  пятьсот  процентов
прибыли  и  дал  А-чуну  возможность  монополизировать  поставки  рыбы   в
Гонолулу. А-чун не давал интервью, не играл никакой роли  в  политике,  не
участвовал в революциях,  зато  безошибочно  предугадывал  события  и  был
значительно дальновиднее тех, кто руководил этими событиями. В воображении
он видел Гонолулу современным, освещенным электричеством еще в те времена,
когда город, грязный, под вечной угрозой  песчаных  заносов,  беспорядочно
лепился к голым скалам кораллового островка. И  А-чун  покупал  землю.  Он
покупал землю у торговцев, нуждающихся в наличных,  у  нищих  туземцев,  у
разгульных сынков богачей, у вдов и сирот,  даже  у  прокаженных,  которых
высылали на Молокаи. И со временем оказалось, что купленные А-чуном клочки
земли совершенно необходимы для складов,  либо  для  общественных  зданий,
либо для отелей. А-чун сдавал внаем и брал в аренду, продавал,  покупал  и
перепродавал снова.
     Однако это еще не все. А-чун вверил свои  надежды  и  деньги  некоему
Паркинсону, бывшему капитану,  которому  не  доверился  бы  никто  другой.
Паркинсон отбыл в таинственный  рейс  на  маленькой  "Веге".  После  этого
Паркинсон не знал нужды до конца дней  своих,  а  много  лет  спустя  весь
Гонолулу охватило изумление: каким-то путем стало  известно,  что  острова
Дрейк и Акорн,  славившиеся  залежами  гуано,  давно  проданы  Британскому
тресту фосфатов за три четверти миллиона.
     Кроме того, были дни изобилия и пьянства при короле  Калакауа,  когда
А-чун  заплатил  триста  тысяч  долларов  за  опиумную  лицензию.  И  хотя
монополия на торговлю наркотиками обошлась ему в треть  миллиона,  все  же
это оказалось выгодной  сделкой,  так  как  на  доходы  от  нее  он  купил
плантацию Калалау, а та, в свою очередь, давала ему в  течение  семнадцати
лет тридцать процентов чистой прибыли и была продана  в  конце  концов  за
полтора миллиона.
     Задолго до этого, еще при правлении династии Камехамеха, А-чун  верно
служил своей стране в качестве консула на Гавайях - а должность эту отнюдь
нельзя назвать недоходной. При Камехамехе IV он  переменил  гражданство  и
стал гавайским подданным для того, чтобы жениться на Стелле Аллендейл; она
являлась  подданной  туземного  короля,  хотя  в  жилах  ее  текло  больше
англосаксонской крови, чем полинезийской. Среди предков Стеллы  были  люди
стольких национальностей, что  доли  крови  исчислялись  восьмыми  и  даже
шестнадцатыми. Одну шестнадцатую составляла, например, кровь ее прабабушки
Паа-ао - принцессы Паа-ао,  ибо  она  происходила  из  королевского  рода.
Прадедом Стеллы Аллендейл был некий капитан Блант,  англичанин-авантюрист,
который служил у Камехамеха I и был возведен им  в  сан  неприкосновенного
вождя. Дед ее, капитан китобойного судна, происходил из Нью-Бедфорда, а  у
отца, кроме английской крови, была слабая примесь итальянской и испанской.
Так что супруга А-чуна, гавайянка по закону, с  большим  основанием  могла
быть причислена к любой из трех других национальностей.
     И в этот сплав рас  А-чун  добавил  струю  монгольской  крови.  Таким
образом,  его  дети  от  миссис  А-чун  были  на  одну   тридцать   вторую
полинезийцы,  на  одну  шестнадцатую  итальянцы,  на   одну   шестнадцатую
португальцы, наполовину китайцы и на одиннадцать тридцать вторых англичане
и американцы.
     Вполне вероятно, что А-чун воздержался бы от брака, если  бы  он  мог
предвидеть, какое необыкновенное потомство произойдет от этого союза.  Оно
было необыкновенным во многих отношениях. Во-первых, по количеству:  А-чун
стал отцом пятнадцати сыновей  и  дочерей,  в  основном  дочерей.  Вначале
родились сыновья - всего трое, а затем  с  неумолимой  последовательностью
целая  дюжина  дочерей.  Результаты  смешения  рас  оказались  блестящими.
Потомство было не только многочисленным:  все  дети,  как  один,  обладали
безукоризненным здоровьем. Но больше всего  поражала  их  красота.  Дочери
А-чуна были красивы какой-то хрупкой, неземной красотой. Казалось,  в  них
острые углы папаши А-чуна смягчены плавностью  линий  свойственной  мамаше
А-чун, так что дочери были  гибкими,  но  не  костлявыми  и  ласкали  глаз
округлостью форм, не  будучи  полными.  Черты  каждой  из  девушек  носили
неуловимый отпечаток Азии, хотя и сглаженный  и  замаскированный  влиянием
старой Англии, новой Англии и Южной Европы. Ни один наблюдатель, не будучи
осведомлен  заранее,  не  догадался  бы  о  наличии  значительной  примеси
китайской крови в их жилах; в то же  время  осведомленный  наблюдатель  не
преминул бы тут же отметить в дочерях А-чуна китайские черты.
     Девицы А-чун  являли  собой  новый  тип  красавиц.  Ничего  подобного
природа еще не создавала. Единственно, на кого сестры походили, - это друг
на друга, и все же  каждая  обладала  ярко  выраженной  индивидуальностью.
Перепутать их было невозможно. В то же время  белокурая  голубоглазая  Мод
непременно напоминала  каждому  Генриетту,  брюнетку  с  оливковой  кожей,
огромными томными глазами и волосами, черными до синевы.
     То общее, что проглядывало во внешности сестер, невзирая  на  все  их
различия, шло от А-чуна. Он заложил основу, на которую  наносился  сложный
узор смешения рас. Хрупкое сложение досталось дочерям от А-чуна,  а  кровь
саксов,  латинян  и  полинезийцев  дала  им  утонченную  красоту,  которая
свойственна женщинам этих рас.
     У миссис А-чун были свои представления о жизни, и А-чун во  всем  шел
жене  навстречу,  но  только  до  тех  пор,  пока  это  не  нарушало   его
философского спокойствия. Она привыкла жить на европейский лад. Прекрасно!
А-чун подарил ей европейский особняк.  Позже,  когда  подросли  сыновья  и
дочери, он выстроил бунгало -  просторное,  широко  раскинувшееся  здание,
столь же скромное, сколь великолепное. Кроме того, через  некоторое  время
появился дом в горах  Танталус,  куда  семья  переезжала  на  сезон  южных
ветров. А в Ваикики, на  взморье,  он  построил  виллу,  причем  настолько
удачно выбрал участок, что впоследствии, когда  правительство  Соединенных
Штатов решило конфисковать участок для  военных  целей,  А-чуну  выплатили
изрядную  сумму.  Во  всех  резиденциях  имелись  бильярд,  курительные  и
несчетное количество комнат для  гостей  -  дело  в  том,  что  прелестные
наследники  А-чуна  любили  устраивать  многолюдные   приемы.   Меблировка
отличалась изысканной простотой. Были потрачены баснословные суммы, но это
не бросалось в глаза - все благодаря просвещенному вкусу наследников.
     А-чун не скупился, когда речь шла об образовании его детей.
     - Не жалейте денег, - говорил он в прежние времена  Паркинсону,  если
этот  нерадивый  моряк   выражал   сомнение,   стоит   ли   тратиться   на
совершенствование мореходных качеств "Веги". - Вы водите шхуну -  я  плачу
по счетам.
     Точно так же было с  его  сыновьями  и  дочерьми.  Их  дело  получать
образование и не считаться с расходами. Первенец Гарольд учился в Гарварде
и Оксфорде. Альберт и Чарльз поступили в Иейл в один и тот же год.  Дочери
же, от самой старшей до младшей воспитывались в  закрытой  школе  Миллз  в
Калифорнии, а затем переходили в Вассар, Уэллсли или Брин  Маур.  Те,  кто
желали, завершали образование в Европе. Со всех концов земли  возвращались
к А-чуну сыновья и дочери и высказывали все новые пожелания  и  советы  по
части усовершенствования строгого великолепия его  резиденций.  Сам  А-чун
предпочитал откровенную пышность восточной роскоши. Но он  был  философ  и
прекрасно  понимал,  что  вкусы  его  детей  безукоризненны  и   полностью
соответствуют западным стандартам.
     Разумеется, дети его не были известны как дети А-чуна. Подобно  тому,
как он из простого кули превратился в мультимиллионера, точно так же и имя
его претерпело изменение. Мамаша А-чун писала фамилию А'Чун, а ее отпрыски
мудро опустили апостроф и превратились в Ачунов. А-чун не возражал. Как бы
ни писали его имя, это не нарушало его удобств и философского спокойствия.
Кроме того, он не был горд. Но когда  требования  детей  А-чуна  настолько
возросли, что речь зашла  о  крахмальной  сорочке,  стоячем  воротничке  и
сюртуке, это уже нарушало его удобства и покой. А-чун не носил европейское
платье. Он предпочитал свободные китайские халаты, и семейство  не  смогло
заставить А-чуна отказаться  от  его  привычек  ни  уговорами,  ни  силой.
Молодые Ачуны  испробовали  оба  способа  и  во  втором  случае  потерпели
особенно  катастрофическое  поражение.  Надо  сказать,  что  они   недаром
побывали в Америке. Там они познали всю действенность бойкота  как  оружия
организованного труда, и вот они стали бойкотировать  Чун  А-чуна,  своего
отца, в его собственном доме, при подстрекательстве  и  содействии  мамаши
А-чун. А-чун, хотя и невежественный в том, что касалось западной культуры,
был достаточно хорошо  знаком  с  отношениями  между  предпринимателями  и
рабочими на  Западе.  Как  крупный  работодатель,  он  знал,  что  следует
противопоставить тактике организованного труда. Не долго думая, он объявил
локаут своим взбунтовавшимся отпрыскам и заблудшей супруге.  Он  рассчитал
прислугу, заколотил конюшни, запер все дома и переехал в  гавайский  отель
"Ройял", основным держателем акций какого он,  между  прочим,  являлся.  И
пока вся семья в смущении и ярости металась по  знакомым,  А-чун  спокойно
занимался многочисленными делами, покуривал трубку с крошечной  серебряной
чашечкой и обдумывал проблему своего необыкновенного семейства.
     Проблема эта не слишком тревожила его. В  глубине  своей  философской
души он знал: в надлежащий момент он сумеет ее разрешить. А пока А-чун дал
ясно понять, что, несмотря на  свое  благодушие,  именно  он  безраздельно
вершит судьбами остальных А-чунов.
     Семейство продержалось лишь неделю, а затем вместе с А-чуном и штатом
прислуги возвратилось в бунгало. После этого случая никто не смел выражать
недовольство, если  А-чун  выходил  в  великолепную  гостиную  в  костюме,
состоящем из голубого шелкового халата, ватных туфель  и  шелковой  черной
шапочки с красным шариком  на  макушке,  или  когда  появлялся,  посасывая
трубку с  серебряной  чашечкой  на  тонком  мундштуке,  среди  офицеров  и
штатских,  куривших  сигареты  и  сигары  на  просторных  верандах  или  в
курительной комнате.
     А-чун занимал совершенно особое положение в Гонолулу. Он не выезжал в
свет, но двери любого дома  были  открыты  для  него.  Сам  он  никого  не
посещал, кроме нескольких китайцев-купцов;  зато  он  принимал  у  себя  и
всегда распоряжался хозяйством и всеми домочадцами, а также  главенствовал
за столом.
     Китайский крестьянин по рождению, он был теперь  в  центре  атмосферы
утонченной культуры и изысканности, не имеющей себе  равных  на  гавайских
островах. И не нашлось бы ни одного человека на Гавайях, кто бы счел  ниже
своего достоинства  переступить  порог  дома  А-чуна  и  пользоваться  его
гостеприимством.  Прежде  всего,  потому  что  бунгало   А-чуна   отвечало
требованиям самого безукоризненного вкуса. Далее, А-чун  был  могуществен.
И,   наконец,    А-чун    являл    образец    добродетели    и    честного
предпринимательства. Хотя деловая мораль была на Гавайях  строже,  чем  на
материке,  А-чун  превзошел  всех  дельцов  Гонолулу  своей  беспримерной,
скрупулезной честностью. Вошло в поговорку,  что  на  слово  А-чуна  можно
положиться так же, как  на  его  долговую  расписку.  Ему  не  нужно  было
скреплять свои обязательства подписью. Он никогда не нарушал слова.
     Через двадцать лет после того, как умер Хотчкис  из  фирмы  "Хотчкис,
Мортерсон и Кь", среди забытых бумаг была  обнаружена  запись  о  ссуде  в
триста тысяч долларов, выданной А-чуну. В то время  А-чун  состоял  тайным
советником при короле Камехамехе II. В суете и неразберихе тех дней - дней
процветания и обогащения -  А-чун  забыл  об  этом  деле.  Не  сохранилось
никакой расписки, никто  не  предъявлял  А-чуну  иска,  тем  не  менее  он
полностью рассчитался с  наследниками  Хотчкиса,  добровольно  уплатив  по
сложным процентам сумму, которая значительно превышала основной долг.
     То же произошло и в случае, когда А-чун  поручился  своим  словом  за
неудачный проект осушительных работ в Какику, - в то время  самым  заядлым
пессимистам не снилось, что нужна какая-то гарантия; и А-чун, "не  моргнув
глазом, подписал чек на двести тысяч,  да,  да,  джентльмены,  не  моргнув
глазом", - так доложил секретарь лопнувшего предприятия,  которого,  почти
ни на что не надеясь, послали выяснить намерения А-чуна. И в довершение ко
многим подобным фактам, подтверждавшим твердость его слова, вряд ли был на
островах хоть один более или менее известный человек, которому  в  трудную
минуту А-чун щедрой рукой не оказал финансовой помощи.
     И  вот  теперь  на  глазах  всего  Гонолулу  милое  семейство  А-чуна
превратилось в запутанную проблему. А-чун стал предметом всеобщего тайного
сочувствия, ибо невозможно было представить,  каким  образом  ему  удастся
выкрутиться из этого затруднительного положения. Но  для  А-чуна  проблема
была значительно проще, чем для остальных. Никто,  кроме  него,  не  знал,
насколько далек он  от  своих  родных.  Даже  семейство  его  об  этом  не
догадывалось. А-чун сознавал, что он лишний  среди  собственных  детей.  А
ведь впереди старость, и с каждым годом он будет  отдаляться  от  них  все
больше - это А-чун предвидел. Он не понимал своих детей. Они разговаривали
о вещах, которые не интересовали его и  о  которых  он  понятия  не  имел.
Западная культура не коснулась его. Он оставался азиатом до мозга костей -
это означало, что он был язычником. Христианство его детей казалось А-чуну
бессмысленным. Однако он мог бы не обращать внимания на все  это,  как  на
нечто постороннее, не имеющее значения, если  бы  он  понимал  души  своих
детей. Когда Мод, например, сообщала ему, что расходы по дому составили за
месяц тридцать тысяч долларов, или Альберт просил его пять тысяч  долларов
на покупку яхты "Мюриэль", чтобы вступить в Гавайский  яхт-клуб,  тут  для
А-чуна  не  было  загадок.  Но  его  сбивали  с  толку  сложные  процессы,
происходившие в умах его детей, и другие, странные желания. Прошло немного
времени, и он понял, что мысли каждого сына и каждой  дочери  для  него  -
запутанный лабиринт, в котором ему  никогда  не  удастся  разобраться.  Он
постоянно натыкался на стену, разделяющую Восток и Запад. Души детей  были
недоступны для А-чуна точно так же, как его душа  оставалась  недосягаемой
для них.
     К  тому  же  с  течением  времени  А-чуна   все   больше   влекло   к
соотечественникам.  Запахи  китайского  квартала  притягивали  его.  А-чун
вдыхал их с наслаждением, проходя по улице; и воображение уносило  его  на
узкие, извилистые улочки Кантона, где кипела шумная жизнь. Он  жалел,  что
отрезал косу, желая сделать  приятное  Стелле  Аллендейл  перед  свадьбой;
теперь он всерьез подумывал о том, чтобы обрить затылок и  отрастить  косу
опять. Блюда, которые стряпал высокооплачиваемый повар, не доставляли  ему
такого удовольствия, как напоминающие родину  странные  кушанья  в  душном
ресторанчике китайского квартала. И он гораздо больше  любил  наслаждаться
беседой за трубкой с двумя-тремя друзьями-китайцами,  нежели  выступать  в
роли хозяина на изысканных званых обедах, какими славился его бунгало. Там
мужчины и женщины - сливки американского и европейского общества  Гонолулу
- сидели за длинным столом, и женщины -  со  сверкающими  в  мягком  свете
драгоценностями на белых шеях и руках, мужчины - в вечерних костюмах;  они
болтали о таких событиях и смеялись таким шуткам, которые, хотя и не  были
абсолютно бессмысленными для А-чуна, но не интересовали  и  не  развлекали
его.
     Однако не  только  отчужденность  А-чуна  от  семьи  и  его  растущее
стремление вернуться на родину составляли проблему. Речь шла также об  его
капитале. А-чун жаждал безмятежной старости. Он хорошо потрудился на своем
веку и в награду хотел только мира и  покоя.  Но  он  знал,  что  с  таким
огромным богатством вряд ли ему удастся насладиться миром  и  покоем.  Уже
появились дурные предзнаменования.  А-чуну  приходилось  наблюдать,  какие
неприятности происходили из-за денег.
     Дети его бывшего хозяина Дантена, действуя по всем  правилам  закона,
лишили старика права распоряжаться своим имуществом; по решению  суда  над
Дантеном учредили опеку.
     А-чун твердо знал: будь Дантен бедняком, никто не усомнился бы в  его
способности разумно вести свои дела. И ведь у старого Дантена было  только
трое детей и каких-нибудь полмиллиона, а  у  него,  А-чуна,  -  пятнадцать
детей и, ему одному известно, сколько миллионов.


     - Наши дочери - красавицы, - сказал А-чун однажды вечером своей жене.
- Вокруг них множество молодых людей. В доме полным-полно  молодых  людей.
Счета за сигары огромны. Почему же нет свадеб?
     Мама А'Чун пожала плечами и промолчала.
     - Женщины остаются женщинами, а мужчины мужчинами, странно,  что  нет
свадеб. Может быть, наши дочери не нравятся молодым людям?
     - Ах, наши дочери в достаточной мере нравятся  мужчинам,  -  ответила
наконец мамаша А'Чун. - Но, видишь ли, молодые люди не могут  забыть,  что
ты отец своих дочерей.
     - Однако ты-то забыла, кто был мой отец, - сказал А-чун  серьезно.  -
Единственное, о чем ты меня попросила - это отрезать косу.
     А'Чун кивнула:
     - Я полагаю, молодые люди теперь более разборчивы, чем была я.
     Тут А-чун неожиданно спросил:
     - Что сильнее всего на свете?
     С минуту мама А'Чун обдумывала ответ, затем сказала:
     - Бог.
     - Да, я знаю. Боги бывают всякие. Из бумаги, из дерева, из бронзы.  У
меня в конторе есть маленький бог, он служит мне вместо пресс-папье.  А  в
Епископском музее выставлено множество богов из кораллов и застывшей лавы.
     - На свете есть только один бог,  -  твердо  заявила  мама  А'Чун  и,
решительно  распрямив  свою  массивную  фигуру,  за   отсутствием   других
доказательств, уже готова была ринуться в спор.
     А-чун заметил тревожные сигналы, но не принял вызова.
     - Хорошо, в таком случае, что сильнее бога? - спросил он. - Так  вот,
я скажу тебе: деньги. Мне приходилось вести дела с иудеями и  христианами,
с мусульманами  и  буддистами,  с  маленькими  чернокожими  с  Соломоновых
островов и с Новой Гвинеи - те носили своих  богов  с  собой,  завернув  в
промасленную бумагу. Они молились разным  богам,  эти  люди;  но  все  они
одинаково поклонялись деньгам.  Этот  капитан  Хиггинсон,  ему  как  будто
нравится Генриетта.
     - Он ни за что на  ней  не  женится,  -  возразила  мамаша  А'Чун.  -
Когда-нибудь он станет адмиралом.
     - Контр-адмиралом, - поправил А-чун. - Да, я знаю. Они получают  этот
чин, когда выходят в отставку.
     - Его семья в Соединенных Штатах занимает высокое положение.  Они  не
допустят, чтобы он женился на... чтобы он женился не на американке.
     А-чун вытряхнул пепел из трубки и вновь набил ее  серебряную  головку
крошечной щепоткою табаку. Потом он зажег трубку, неторопливо выкурил ее и
только после этого заговорил.
     - Генриетта - старшая дочь. Когда она выйдет  замуж,  я  дам  за  ней
триста тысяч долларов. Капитан Хиггинсон и его высокопоставленная  семейка
никак не устоят против этого соблазна. Пусть только он узнает об этом. Тут
я целиком полагаюсь на тебя.
     Потом А-чун сидел и курил, и в сплетающихся  кольцах  дыма  пред  его
глазами возникали очертания лица и фигуры Той Шей,  прислуги  "за  все"  в
доме его дяди в деревне близ Кантона; для этой девушки работа  никогда  не
кончалась, и за год  труда  она  получала  один  доллар.  И  самого  себя,
молодого,  видел  он  в  клубах  дыма,  юношу,  который  восемнадцать  лет
надрывался на полях своего дяди за чуть большую плату.
     И теперь он, крестьянин А-чун, дает своей дочери  в  приданое  триста
тысяч лет такого труда. А эта дочь - лишь одна из двенадцати. Эта мысль не
вызвала в нем торжества. Он подумал, как забавен и  непонятен  мир:  и  он
засмеялся и вывел мамашу А'Чун из задумчивости, истоки которой,  он  знал,
лежали в скрытых глубинах ее  существа,  куда  ему  никогда  не  удавалось
проникнуть.
     Однако слух  о  намерении  А-чуна  дошел  по  назначению,  и  капитан
Хиггинсон, забыв о  контр-адмиральском  чине  и  своей  высокопоставленной
семье,  взял  в  жены  триста  тысяч  долларов,  а  также   утонченную   и
образованную девицу, которая была на одну тридцать вторую полинезийкой, на
одну  шестнадцатую  итальянкой,  на  одну  шестнадцатую  португалкой,   на
одиннадцать  тридцать  вторых  англичанкой  и  американкой  и   наполовину
китаянкой.
     Щедрость А-чуна сделала  свое  дело.  Девицы  А-чун  стали  буквально
нарасхват. Следующей оказалось Клара, однако  когда  секретарь  управления
Территорией сделал ей официальное  предложение,  А-чун  объявил,  что  ему
придется подождать; сначала должна выйти замуж Мод, вторая дочь.  Это  был
мудрый шаг. Теперь вся семья оказалась заинтересованной в замужестве  Мод;
дело  сладилось  в  три  месяца,  Мод  вышла  замуж  за   Неда   Гемфриса,
иммиграционного чиновника Соединенных  Штатов.  Оба  новобрачных  выражали
недовольство, так как получили в приданое  всего  двести  тысяч  долларов.
А-чун объяснил, что его первоначальная щедрость имела целью  сломать  лед;
теперь дело сделано, и, естественно, его дочери  пойдут  по  более  низкой
цене.
     После Мод настала очередь Клары:  и  потом  на  протяжении  двух  лет
свадебные церемонии в бунгало следовали одна за другой.
     Между тем А-чун не терял времени даром.  По  частям  он  ликвидировал
капиталовложения. Он продал свою долю в двух десятках предприятий и шаг за
шагом, стараясь не вызвать  на  рынке  падения  цен,  избавился  от  своих
огромных  вложений  в  недвижимость.  Напоследок  падение   цен   все-таки
произошло, но он продавал, хотя и себе в убыток. Он  видел:  первые  тучки
уже собираются на горизонте. Ко времени замужества Люсиль  препирательства
и завистливые шепотки уже достигли ушей А-чуна. В воздухе носились проекты
и  контрпредложения  насчет  того,  как  добиться  расположения  А-чуна  и
настроить его против того или иного зятя,  а  то  и  против  всех  зятьев,
разумеется, кроме одного. Все это отнюдь не помогало А-чуну вкушать мир  и
спокойствие, на которые он рассчитывал в старости.
     А-чун спешил. Уже долгое время он состоял в переписке  с  крупнейшими
банками Шанхая и Макао. Каждым пароходом в течение нескольких лет шли в те
дальневосточные банки переводные векселя на  имя  некоего  А-чуна.  Вклады
становились все крупнее.
     Две младшие дочери А-чуна не были пока замужем. Он решил не мешкать и
выделил каждой по сто тысяч; деньги лежали в  Гавайском  банке,  приносили
проценты и ожидали свадебных церемоний обеих девиц. Альберт занялся делами
фирмы "А-чун и А-янг", так как  старший,  Гарольд,  предпочел  взять  свои
четверть миллиона и отправился жить в Англию. Младший, Чарльз, получив сто
тысяч и опекуна, должен был пройти курс обучения в институте Кели.  Мамаше
А'Чун было передано бунгало, дом в горах на Танталусе и  новая  резиденция
на взморье, построенная взамен той, которую А-чун  продал  властям.  Кроме
того,  мамаше  А'Чун   предназначались   полмиллиона   долларов,   надежно
помещенных.
     Наконец А-чун был готов к  кардинальному  решению  проблемы.  В  одно
прекрасное утро, когда семья сидела за завтраком, -  А-чун  позаботился  о
том, чтобы все зятья и их жены были в сборе, - он объявил о своем  решении
возвратиться на землю предков. В ясной,  краткой  речи  он  объяснил,  что
достаточно обеспечил свою семью; тут же А-чун изложил ряд правил, которые,
он уверен, помогут - так он сказал - семье жить в мире и согласии.
     Помимо того, он дал своим зятьям различные деловые  советы,  прочитал
небольшую проповедь о  преимуществах  умеренности  и  надежных  вкладов  и
поделился   с   ними   своими   всеобъемлющими    знаниями    относительно
промышленности и деловой жизни на Гавайях. Затем он приказал подать экипаж
и вместе  с  рыдающей  мамашей  А'Чун  отбыл  к  тихоокеанскому  почтовому
пароходу. В бунгало воцарилась паника.  Капитан  Хиггинсон  в  исступлении
требовал насильно вернуть А-чуна. Дочери лили обильные слезы.
     - Старик, должно быть, сошел с ума. - Высказав  такое  предположение,
муж одной из  них,  бывший  федеральный  судья,  немедленно  отправился  в
соответствующее учреждение, чтобы навести справки. Вернувшись, он сообщил,
что    А-чун,    оказывается,    побывал    там    накануне,    потребовал
освидетельствования, которое и прошел с блеском. Итак, ничего  другого  не
оставалось, как спуститься к пристани и сказать "до  свидания"  маленькому
пожилому человечку; он помахал им на прощание с верхней палубы, в то время
как  огромный  пароход  медленно  нащупывал  носом  путь  в  океан   между
коралловыми рифами.
     Однако маленький пожилой человечек не собирался ехать  в  Кантон.  Он
слишком хорошо знал  свою  страну  и  железную  хватку  мандаринов,  чтобы
рискнуть  появиться  там  с  кругленькой  суммой  денег,  которая  у  него
осталась.  Он  направлялся  в  Макао.  А-чун  привык  пользоваться   почти
неограниченной властью и, естественно, стал  высокомерен  как  монарх.  Но
когда он сошел на берег в Макао и прибыл в лучший европейский отель, клерк
отказался предоставить ему номер. Китайцы не  допускались  в  этот  отель.
А-чун потребовал вызвать  управляющего  и  получил  оскорбительный  ответ.
Тогда он уехал, но через два часа снова был в отеле.  Пригласив  клерка  и
управляющего, он уплатил им жалованье за месяц вперед и уволил  их.  А-чун
сам стал  хозяином  отеля.  Много  месяцев,  пока  в  окрестностях  города
строился  его  великолепный  дворец,   А-чун   занимал   самые   роскошные
апартаменты отеля. И очень быстро, со свойственной  ему  ловкостью,  А-чун
добился увеличения доходов отеля с трех процентов до тридцати.
     Неприятности,  в   предвидении   которых   А-чун   сбежал,   начались
чрезвычайно скоро.  Кое-кто  из  зятьев  неудачно  поместил  свои  деньги,
нашлись и такие, что промотали приданое дочерей А-чуна.  Поскольку  старик
был вне пределов досягаемости, они обратили взоры на  мамашу  А'Чун  и  ее
полмиллиона и, естественно, испытывали друг к другу отнюдь не самые теплые
чувства.
     Юристы  наживали  состояния,   разбирая   правильность   формулировок
доверенностей. Гавайские суды были завалены исками,  встречными  исками  и
ответными исками. Дело дошло даже до полицейских судов. Во время некоторых
ожесточенных стычек от  брани  стороны  перешли  к  рукоприкладству.  Дабы
прибавить вес словам, в ход были пущены тяжелые предметы  вроде  цветочных
горшков.  И  вот  возникали  процессы  о  диффамации;  они   тянулись   до
бесконечности, и сенсационные показания свидетелей держали весь Гонолулу в
постоянном возбуждении.
     А во дворце, окруженный  дорогими  его  сердцу  атрибутами  восточной
роскоши, А-чун безмятежно покуривал трубочку и прислушивался к суматохе за
океаном. И каждый почтовый пароход увозил  из  Макао  в  Гонолулу  письмо,
написанное  на  безукоризненном  английском  языке   и   отпечатанное   на
американской машинке. В письмах А-чун, приводя подходящие к случаю  цитаты
и правила, призывал семью жить в мире и  согласии.  Что  же  касается  его
самого, то он далек от всего  этого  и  целиком  удовлетворен  жизнью.  Он
добился желанного покоя. Изредка А-чун посмеивался и потирал руки, а в его
раскосых черных глазах вспыхивал лукавый  огонек  при  мысли  о  том,  как
забавен мир. Ибо долгие годы  жизни  и  размышлений  укрепили  в  нем  это
убеждение, что мир, в котором мы живем, чрезвычайно забавная штука.

Last-modified: Thu, 31 Jul 1997 06:46:02 GMT
Оцените этот текст: