Оцените этот текст:






     - Сказать по правде, я даже боюсь везти вас на Нью-Гиббон,  -  сказал
Дэвид Гриф. - Ведь пока вы и англичане не уехали с острова и не  развязали
мне рук, я ничего не мог добиться и топтался на месте.
     Валленштейн, германский резидент  из  Бугенвиля,  налил  себе  щедрую
порцию шотландского виски с содовой и улыбнулся.
     - Мистер Гриф, мы преклоняемся перед вами, - сказал  он  на  отличном
английском языке. - Вы совершили чудо на  этом  проклятом  острове.  И  мы
больше не  станем  вмешиваться  в  ваши  дела.  Это  действительно  остров
дьяволов, а старый Кохо - самый главный дьявол.  Сколько  мы  ни  пытались
договориться с ним, все напрасно. Он страшный  лжец  и  далеко  не  дурак.
Прямо-таки чернокожий Наполеон или Талейран, но только Талейран -  людоед,
охотник за головами. Помнится, лет  шесть  тому  назад  я  прибыл  сюда  с
английским крейсером. Негры тут же попрятались в зарослях, но некоторым не
удалось скрыться. Среди них была последняя  жена  Кохо.  Ее  подвесили  за
руку, и она двое суток коптилась на солнце. Мы сняли ее, но она все  равно
умерла. А потом в реке нашли еще трех женщин, погруженных по самую  шею  в
холодную проточную воду. У них были  перебиты  все  кости.  Очевидно,  при
таком способе приготовления они должны стать вкуснее.  Когда  мы  вытащили
этих несчастных, они еще дышали. Удивительно живучий народ! Самая  старшая
из них протянула потом, кажется, дней  десять...  Да,  вот  вам  примерное
"меню" Кохо. Настоящий дикий  зверь.  И  как  вам  удалось  усмирить  его,
остается для нас загадкой.
     - Я бы не сказал, что мы его усмирили, - ответил Гриф, - хоть  иногда
он приходит на плантацию и чуть ли не ест из рук.
     - Да, но все-таки вы добились куда большего, чем мы со  всеми  нашими
крейсерами. Ни немцы,  ни  англичане  его  в  глаза  не  видели.  Вы  были
первый...
     - Нет, не я, - возразил Гриф, - первым был Мак-Тэвиш.
     - Ах да, я помню его. Такой маленький, сухощавый шотландец.  Его  еще
называли "Миротворец".
     Гриф кивнул.
     - Я слышал, что жалованье, которое он получает у вас, больше, чем мое
или английского резидента?
     - Боюсь, что так. И поверьте - только не обижайтесь, пожалуйста, - он
стоит этих денег. Мак-Тэвиш всегда там, где пахнет резней. Он просто маг и
волшебник. Без него мне никогда бы не обосноваться на Нью-Гиббоне.  Сейчас
он на Малаите расчищает плантацию.
     - Первую?
     - Да. На всей Малаите  нет  даже  фактории.  До  сих  пор  вербовщики
обтягивают свои  лодки  колючей  проволокой.  И  вот  теперь  там  разбита
плантация. Ну что же, через полчаса мы будем на  месте.  -  Гриф  протянул
гостю бинокль. - Вон там, слева от бунгало, вы видите  навесы  для  лодок.
Сзади - бараки. А справа - навесы для  копры.  Мы  уже  высушиваем  немало
копры. Старый Кохо настолько цивилизовался,  что  заставляет  своих  людей
собирать для нас кокосовые орехи. А вон и устье реки, в которой  вы  нашли
трех искалеченных женщин.
     "Уондер" под всеми парусами шел прямо к месту якорной стоянки. Судно,
подгоняемое легким бризом, лениво покачивалось на  стеклянной  поверхности
моря, подернутого легкой рябью.  Заканчивался  сезон  дождей,  воздух  был
тяжелый  и  насыщенный  влагой,  по  небу   неслись   бесформенные   массы
причудливых облаков. Они заволакивали остров серой пеленой, сквозь которую
мрачно проступали извилистые очертания берегов и горные вершины. Один  мыс
обжигали горячие лучи солнца,  а  другой,  в  какой-нибудь  миле  поодаль,
заливали потоки дождя.
     Нью-Гиббон - сырой, богатый и дикий остров - расположен в  пятидесяти
милях от Шуазеля. Географически он входит в группу Соломоновых островов, а
политически лежит как раз на границе между английской и  немецкой  сферами
влияния и поэтому находится под объединенным контролем резидентов Англии и
Германии. Однако контроль этот существовал только на бумаге,  в  решениях,
вынесенных колониальными  ведомствами  обеих  стран.  Фактически  никакого
контроля не было и в помине. Ловцы  трепангов  и  близко  не  подходили  к
Нью-Гиббону. Торговцы сандаловым деревом, умудренные горьким опытом,  тоже
перестали навещать его. Вербовщикам не удалось завербовать здесь ни одного
туземца для работы на плантациях, а после того, как на шхуне "Дорсет"  был
вырезан весь экипаж, они вообще не наезжали сюда.
     Позднее одна немецкая  компания  попыталась  разбить  на  Нью-Гиббоне
плантацию кокосовых пальм; но когда несколько управляющих и много  рабочих
сложили здесь свои головы, плантация была заброшена. Немецким и английским
крейсерам так и не удалось  заставить  чернокожих  обитателей  Нью-Гиббона
внять  голосу  рассудка.  Четырежды  миссионеры   начинали   свое   мирное
наступление на остров и каждый раз спасались  бегством,  бросив  тех,  кто
погиб от ножа и болезней.
     Снова прибывали крейсеры, снова туземцев усмиряли, но усмирить  никак
не могли. Они прятались в зарослях кустарника и дружно  смеялись  под  вой
снарядов. Когда военные корабли уходили, они снова строили  свои  травяные
хижины, сожженные белыми, и снова складывали печи стародедовским способом.
     Нью-Гиббон - большой остров: миль полтораста в длину и семьдесят пять
в ширину. Наветренный скалистый  берег  почти  недоступен  для  судов:  ни
бухты, ни удобной якорной стоянки. Населяли  его  десять  племен,  которые
постоянно враждовали между собой, по крайней мере  до  тех  пор,  пока  не
появился Кохо. Силой оружия и хитрой  политикой  он,  подобно  Камехамеха,
объединил большинство племен в этакую конфедерацию.  Кохо  запрещал  своим
подданым устанавливать какие бы то ни было связи с белыми и был совершенно
прав, поскольку европейская цивилизация не сулила для  его  народа  ничего
хорошего. После последнего крейсера он был безраздельным хозяином острова,
но вот сюда прибыли Дэвид Гриф и Мак-Тэвиш-Миротворец; они  высадились  на
пустынном берегу, где когда-то стояли  немецкое  бунгало,  бараки  и  дома
английских миссионеров.
     Война следовала за  войной,  короткое  перемирие  -  и  снова  война.
Маленький, сухощавый шотландец умел не  только  устанавливать  мир,  но  и
учинить резню. Ему  мало  было  одного  побережья;  он  привез  с  Малаиты
бушменов и прошел по кабаньим тропам в глубину джунглей. Он сжигал деревни
до тех пор, пока Кохо не надоело отстраивать их заново, а когда  Мак-Тэвиш
захватил в плен старшего сына Кохо, вождю ничего не оставалось, как начать
переговоры.  Во  время  этих  переговоров   Мак-Тэвиш   установил   весьма
своеобразный обменный курс на головы: за одного белого он  обещал  убивать
десять соплеменников Кохо. После того как Кохо убедился, что  шотландец  -
человек слова, на острове впервые воцарился прочный мир.
     А Мак-Тэвиш тем временем выстроил  бунгало  и  бараки,  расчистил  по
побережью джунгли  и  разбил  плантацию.  Потом  он  отправился  на  атолл
Тасмана, где бушевала чума; знахари  утверждали,  что  зараза  исходит  от
плантации Грифа.  Через  год  его  снова  призвали  на  Нью-Гиббон,  чтобы
усмирить туземцев, и, уплатив штраф  в  размере  двухсот  тысяч  кокосовых
орехов, старый вождь  решил,  что  гораздо  выгоднее  поддерживать  мир  и
продавать кокосовые орехи, чем  отдавать  их  даром.  К  тому  времени  он
утратил воинственный пыл юности, состарился и охромел на одну  ногу:  пуля
из винтовки Ли-Энфилда продырявила ему икру.





     - Я знал одного малого на Гавайях,  -  сказал  Гриф,  -  управляющего
сахарной плантацией; так вот он  обходился  в  таких  случаях  молотком  и
десятипенсовым гвоздем.
     Они сидели на широкой веранде бунгало и наблюдали, как Уорс,  здешний
управляющий, врачует больных. Это  были  рабочие  из  Нью-Джорджии,  всего
человек двенадцать, и последним в очереди стоял парень, которому надо было
вырвать зуб. Первая попытка была неудачной. Уорс одной рукой  вытирал  пот
со лба, а в другой держал щипцы и помахивал ими в воздухе.
     - И верно, сломал немало челюстей, - мрачно пробурчал Уорс.
     Гриф покачал головой. Валленштейн улыбнулся и приподнял брови.
     - Во всяком случае, он об этом не  рассказывал,  -  ответил  Гриф.  -
Больше того, он уверял меня, что у него всегда получается с первого раза.
     - Я видел, как это проделывают, когда  плавал  вторым  помощником  на
одном английском судне, - вставил капитан Уорд. - Наш  старик  пользовался
колотушкой, которой конопатят судно, и стальной свайкой. Он  тоже  выбивал
зуб с первого удара.
     -  По  мне  лучше  щипцы,  -  пробурчал  Уорс,  засовывая  их  в  рот
чернокожего.
     Он начал тащить, но больной взвыл и едва не соскочил со стула.
     - Да помогите же кто-нибудь,  наконец,  -  взмолился  управляющий,  -
держите его крепче!
     Гриф и Валленштейн схватили беднягу с двух сторон и прижали к  спинке
стула. Однако тот яростно отбивался и все сильнее стискивал щипцы  зубами.
Все четверо раскачивались из стороны в сторону. От жары и  напряжения  пот
лил с них градом. Пот лил и с пациента, но не от жары, а от страшной боли.
Вот опрокинулся стул, на котором он сидел. Уорс  умолял  своих  помощников
приналечь еще  немножко,  приналег  сам  и,  сдавив  щипцы  так,  что  зуб
хрустнул, изо всех сил дернул...
     Из-за возни никто не заметил, как какой-то туземец небольшого  роста,
прихрамывая, поднялся по ступенькам веранды, остановился на пороге и  стал
с интересом смотреть на происходящее.
     Кохо был очень консервативен.  Его  отец,  дед  и  прадед  не  носили
одежды,  Кохо  тоже  предпочитал  ходить  голым  и  обходился   даже   без
набедренной  повязки.  Многочисленные  дырки  в   носу,   губах   и   ушах
свидетельствовали о том, что когда-то Кохо обуревала страсть к украшениям.
Мочки его ушей были разорваны, и  величину  бывших  отверстий  можно  было
легко определить по длинным полоскам иссохшего мяса,  свисающим  до  самых
плеч. Теперь он заботился только об удобствах и  одну  из  шести  дырок  в
правом ухе приспособил под короткую глиняную трубку. На  нем  был  широкий
дешевый пояс из искусственной кожи, а за поясом блестело  лезвие  длинного
ножа. На поясе висела бамбуковая коробка  с  бетелем.  В  руке  он  держал
короткоствольную  крупнокалиберную  винтовку  системы  Снайдер.   Он   был
невообразимо грязен, весь в шрамах, и самый ужасный шрам оставила на левой
ноге пуля винтовки Ли-Энфилда, вырвав у него  половину  икры.  Впалый  рот
говорил о том, как мало зубов осталось у Кохо. Лицо его  сморщилось,  тело
высохло, и лишь маленькие черные глаза ярко блестели, и в них было столько
беспокойства и затаенной тоски, что они были больше  похожи  на  обезьяньи
глаза, чем на человеческие.
     Он смотрел и усмехался, как  маленькая  злая  обезьянка.  Нет  ничего
удивительного в том, что он  испытывал  удовольствие  при  виде  страданий
пациента, ибо мир, в котором он жил,  был  миром  страданий.  Ему  не  раз
причиняли боль, и еще чаще он причинял ее другим. Когда  больной  зуб  был
наконец вырван и щипцы, проскрежетав по другим зубам, вытащили его наружу,
глаза старого Кохо радостно сверкнули. Он с восторгом смотрел на  беднягу,
который упал на пол и отчаянно вопил, сжимая руками голову.
     - Как бы он не потерял сознание, - сказал Гриф, склоняясь над негром.
- Капитан Уорд, дайте ему, пожалуйста, выпить. И вам самому  надо  выпить,
Уорс, вы дрожите, как осиновый лист.
     - Пожалуй, и я выпью глоток, - сказал  Валленштейн,  вытирая  со  лба
пот. Вдруг он увидел на полу тень Кохо, а потом и самого вождя.  -  Хэлло!
Это кто такой?
     - Здравствуй, Кохо! - сердечно приветствовал его Гриф, но здороваться
за руку не стал.
     Когда Кохо  родился,  колдуны  запретили  ему  прикасаться  к  белому
человеку, и это стало табу.
     Уорс и капитан "Уондера" Уорд тоже  поздоровались  с  Кохо,  но  Уорс
нахмурился,  когда  увидел  в  руках  Кохо  снайдер,  ибо  строго-настрого
запретил бушменам приносить на плантацию огнестрельное  оружие.  Это  тоже
было  табу.  Управляющий  хлопнул  в  ладоши,   и   тотчас   же   прибежал
мальчик-слуга, завербованный в Сан-Кристобале. По знаку Уорса он отобрал у
Кохо винтовку и унес ее внутрь бунгало.
     - Кохо, - сказал Гриф, представляя немецкого резидента, - это большой
хозяин из Бугенвиля, да-да, очень большой хозяин.
     Кохо, очевидно, припомнил визиты немецких крейсеров и усмехнулся, а в
глазах у него вспыхнул недобрый огонек.
     - Не здоровайтесь с ним за руку, Валленштейн, - предупредил  Гриф.  -
Это табу, понимаете? - Потом он сказал Кохо:  -  Честное  слово,  ты  стал
очень уж жирный. Не хочешь ли жениться на новой Марии? А?
     - Мой очень старый, - ответил Кохо, устало качая головой.  -  Мой  не
любит Мария. Мой не любит кай-кай (пищу). Скоро мой  совсем  умрет.  -  Он
выразительно  посмотрел  на  Уорса,  который  допивал  стакан,  запрокинув
голову. - Мой любит ром.
     Гриф покачал головой.
     - Для черных парней это табу.
     - Тот черный парень  -  это  не  табу,  -  возразил  Кохо,  кивая  на
рабочего, который все еще стонал.
     - Он больной, - объяснил Гриф.
     - Мой тоже больной.
     - Ты большой врун, - рассмеялся Гриф. - Ром - табу.  Всегда  -  табу.
Кохо, у нас будет большой разговор с этим большим хозяином из Бугенвиля.
     Гриф, Валленштейн и старый вождь уселись на веранде  и  заговорили  о
государственных делах. Старого вождя хвалили за  то,  что  он  ведет  себя
спокойно, а Кохо жаловался на свою дряхлость и немощь и клялся, что теперь
между ними будет вечный мир. Потом обсуждался вопрос о  создании  немецкой
плантации в двадцати милях  отсюда  по  побережью.  Землю  под  плантацию,
разумеется, нужно было  купить  у  Кохо,  заплатив  ему  табаком,  ножами,
бусами, трубками, топорами, зубами морской свинки  и  раковинами,  которые
заменяют туземцам деньги. Платить можно было  чем  угодно,  но  только  не
ромом. Пока они совещались, Кохо то и дело поглядывал в окно и видел,  как
Уорс приготовлял какие-то лекарства, а бутылки  ставил  в  аптечный  шкаф.
Закончив работу, Уорс налил себе стакан шотландского виски. Кохо прекрасно
запомнил бутылку. Когда совещание кончилось,  он  битый  час  проторчал  в
комнате, но ему так и не представился подходящий момент: его ни на  минуту
не оставляли одного. Когда Гриф и Уорс  снова  заговорили  о  делах,  Кохо
понял, что сегодня у него ничего не выйдет.
     - Мой пойдет на шхуна, - объявил он и, прихрамывая, вышел из бунгало.
     - Как низко пали великие мира сего!  -  засмеялся  Гриф.  -  Даже  не
верится, что когда-то этот Кохо был самым страшным и  кровожадным  дикарем
на Соломоновых островах и  открыто  выступал  против  двух  самых  сильных
держав в мире. А теперь он идет на шхуну, чтобы выклянчить у Дэнби немного
виски.





     Дэнби ведал приемом и выдачей грузов на  шхуне  "Уондер".  Он  сыграл
очень злую шутку над туземцем, но шутка  эта  оказалась  последней  в  его
жизни.
     Он сидел в кают-компании и проверял список товаров, которые  вельботы
уже выгрузили на берег. В это  время  по  трапу  поднялся  Кохо,  вошел  в
кают-компанию и уселся за стол прямо напротив Дэнби.
     - Мой скоро совсем умрет, - пожаловался старый вождь. Земные  радости
больше не волновали его. - Мой не любит никакие Мэри,  не  любит  кай-кай.
Мой очень болен. Мой скоро  конец.  -  Кохо  сокрушенно  умолк.  Лицо  его
выражало крайнюю тревогу. Он осторожно  похлопал  себя  по  животу,  давая
понять, что испытывает острую боль. -  Живот  совсем  плохо.  -  Он  снова
замолчал, как бы ожидая, что Дэнби посочувствует ему.  Наконец  последовал
долгий тягостный вздох: - Мой любит ром.
     Дэнби безжалостно рассмеялся. Старый вождь не раз пытался выпросить у
него хоть немного виски, но Гриф и Мак-Тэвиш наложили строжайшее  табу  на
алкоголь и не разрешали туземцам ни капли спиртного.
     Вся беда в том, что Кохо уже отведал возбуждающих напитков. В юности,
когда он вырезал экипаж шхуны "Дорсет", ему довелось вкусить всю  сладость
опьянения; к сожалению,  он  пил  не  один,  и  корабельные  запасы  скоро
иссякли. В  следующий  раз  Кохо  оказался  предусмотрительней:  когда  он
уничтожил со своими нагими воинами немецкую плантацию, то сразу же  забрал
все спиртное себе. Получилась великолепная смесь, состоящая  из  множества
возбуждающих компонентов, начиная от хинного  пива  и  кончая  абсентом  и
абрикосовым бренди. Эту смесь он пил много месяцев, выпил  всю,  но  жажда
осталась, осталась на всю жизнь. Как и все дикари, он был предрасположен к
алкоголю, и его организм настойчиво требовал выпивки. Когда он выпивал,  в
горле появлялось восхитительное жжение и по всем жилам разливалось  тепло;
его обволакивала какая-то блаженная греза, а сердце наполнялось радостью и
ликованием. Он был уже стар и  немощен,  женщины  и  пиршества  больше  не
доставляли ему удовольствия, остыла былая ненависть  к  врагам,  сжигавшая
его сердце, и теперь ему все больше и больше был нужен всемогущий огонь из
бутылки, из всевозможных бутылок, - он  хорошо  их  запомнил.  Бывало,  он
часами сидел на солнце, грустно вспоминая ту  великую  оргию,  которую  он
устроил после уничтожения немецкой плантации.
     Дэнби  посочувствовал  старому  вождю,  расспросил  о  симптомах  его
болезни, а потом предложил слабительное, какие-то пилюли, капсулы и прочие
совершенно безвредные лекарства из аптечного шкафа. Однако Кохо решительно
отказался от них. Вырезав экипаж  шхуны  "Дорсет",  он  по  неосторожности
разжевал капсулу с хиной, а двое  его  воинов  проглотили  какой-то  белый
порошок и  вскоре  умерли  в  страшных  мучениях.  Нет,  Кохо  не  доверял
лекарствам. Зато он любил жидкости в бутылках: их пламенно-холодная  струя
возвращала  молодость,  согревала  душу  и  навевала  сладкие  мечты.   Не
удивительно, что белые ценили эти напитки и не хотели продавать их.
     - Ром очень хорошо, - повторял он монотонно, жалобно  и  по-старчески
терпеливо.
     Вот тогда-то Дэнби и совершил роковую ошибку, зло подшутив над  Кохо.
Он подошел к аптечке, которая была у Кохо за спиной,  отпер  ее  и  достал
четырехунциевую бутылку с этикеткой "горчичная эссенция". Он  сделал  вид,
что вынул пробку и хлебнул из бутылки. В зеркале, висящем на переборке, он
видел Кохо, который сидел  вполоборота  и  явно  наблюдал  за  ним.  Дэнби
причмокнул губами и, выразительно крякнув, поставил бутылку на  место.  Он
не стал запирать аптечку и вернулся на свое  место;  посидев  немного,  он
встал, вышел на палубу,  остановился  возле  трапа  и  прислушался.  Через
несколько  секунд  тишину  розорвал  хриплый   надрывный   кашель.   Дэнби
усмехнулся и вернулся в каюту. Бутылка стояла на прежнем месте,  а  старый
вождь сидел в прежней позе. Дэнби поразился его  железному  самообладанию.
Его рот, язык и горло жгло, конечно, огнем, он задыхался и  едва  подавлял
кашель, а из глаз невольно текли слезы  и  крупными  каплями  катились  по
щекам. Любой другой на его месте давился бы от кашля целых полчаса.
     Но лицо старого Кохо было мрачно и непроницаемо. Он  понял,  что  над
ним сыграли злую шутку, и глаза его вспыхнули такой неистовой ненавистью и
злобой, что у Дэнби мороз пробежал по коже. Кохо поднялся и гордо сказал:
     - Мой пойдет домой. Пусть мой дадут лодку.





     Когда Гриф и Уорс отправились на плантацию, Валленштейн  расположился
в гостиной, чтобы почистить свой автоматический пистолет. Разобрав его, он
смазывал части ружейным маслом и протирал их старыми  тряпками.  На  столе
возле него  стояла  неизменная  бутылка  шотландского  виски  и  множество
бутылок с содовой  водой.  Случайно  здесь  оказалась  еще  одна  бутылка,
неполная, тоже с этикеткой шотландского виски, однако в  ней  была  налита
жидкая мазь для лошадей; ее приготови Уорс и забыл убрать.
     Валленштейн посмотрел в окно и увидел идущего по дорожке Кохо. Старик
шел очень быстро, но когда он приблизился к веранде  и  вошел  в  комнату,
походка его была медленной и величественной. Он уселся и стал наблюдать за
чисткой оружия. Хотя его рот, губы и язык  были  сожжены,  он  и  виду  не
подал, что ему больно. Минут через пять он сказал:
     - Ром хорошо. Мой любит ром.
     Валленштейн  ухмыльнулся  и  покачал  головой,  а  потом  словно  бес
надоумил его сыграть над туземцем весьма злую шутку, которая, к сожалению,
тоже оказалась последней в  его  жизни.  На  эту  мысль,  собственно,  его
натолкнуло  сходство  между  бутылками  с  этикеткой  шотландского  виски.
Валленштейн положил на стол части пистолета и налил себе  солидную  порцию
виски с содовой. Он стоял как раз между Кохо и столом и незаметно  поменял
бутылки местами; потом он осушил свой  стакан  и,  сделав  вид,  что  ищет
что-то, вышел из комнаты. Вскоре он услышал, что старик отчаянно кашляет и
плюется; Валленштейн вернулся в комнату, но Кохо сидел  на  прежнем  месте
как ни в  чем  не  бывало.  Правда,  жидкости  в  бутылке  поубавилось,  и
поверхность ее еще слегка колебалась.
     Кохо встал и хлопнул в ладоши. Появился  мальчик-слуга,  Кохо  знаком
потребовал свою винтовку. Тот принес  винтовку  и,  как  было  принято  на
плантации, пошел по дорожке впереди Кохо. Он передал старику-вождю  оружие
лишь после того,  как  они  вышли  за  ворота.  Валленштейн,  посмеиваясь,
смотрел вслед Кохо, который ковылял по берегу к реке.
     Едва Валленштейн  успел  собрать  пистолет,  как  услышал  отдаленный
выстрел. Он почему-то тотчас подумал о Кохо, но потом отогнал  эту  мысль.
Ведь Уорс и Гриф взяли с собой дробовики, и кто-нибудь  из  них,  наверно,
бил диких голубей.  Валленштейн  удобно  развалился  в  кресле,  закрутил,
ухмыляясь, свои желтые усы и задремал.  Его  разбудил  взволнованный  крик
Уорса:
     - Звоните в большой колокол! Звоните что есть силы! Звоните вовсю!
     Валленштейн  выбежал  на  веранду  как  раз  в  тот   момент,   когда
управляющий верхом на лошади перемахнул через  низкую  ограду  и  поскакал
вдоль берега за Грифом, который мчался, как сумасшедший,  далеко  впереди.
Громкий треск огня и  клубы  дыма,  пробивающиеся  сквозь  чащу  кокосовых
деревьев, объяснили все. Кохо поджег бараки  и  навесы  для  лодок.  Когда
немецкий резидент побежал по берегу,  он  услышал  бешеный  звон  большого
колокола и видел, как от шхуны быстро отваливают вельботы.
     Бараки и навесы для лодок, крытые сухой травой, были  охвачены  ярким
пламенем.  Из  кухни  появился  Гриф:  он  волочил  за  ногу  голый   труп
чернокожего мальчика. Труп был без головы.
     - Там кухарка! - сказал Гриф. -  Тоже  без  головы.  Но  она  слишком
тяжелая. А мне надо было скорее сматываться.
     - Во всем виноват я, я один, - грустно повторял  Валленштейн.  -  Это
дело рук Кохо. Я дал ему выпить лошадиной мази.
     - Он, наверное, скрылся в кустах, - сказал Уорс, вскакивая на лошадь.
- Оливер сейчас на берегу реки. Надеюсь, он не попадет в лапы Кохо.
     Управляющий  пустил  лошадь  галопом  и  исчез  за  деревьями.  Через
несколько минут, когда пылающие, как костер, бараки рухнули, они услышали,
что Уорс зовет их. Они нашли его на берегу. Уорс, очень бледный,  все  еще
сидел на лошади и пристально смотрел на что-то лежащее на земле.  Это  был
труп Оливера, молодого помощника управляющего; его с трудом опознали,  ибо
головы у него не было. Вокруг, еле переводя дух, сгрудились сбежавшиеся со
всей плантации чернокожие рабочие; Гриф велел  им  соорудить  носилки  для
покойника.
     Валленштейн горевал и каялся, как истый немец. Слезы катились у  него
из глаз, а когда он  перестал  плакать,  то  разразился  проклятиями.  Его
ярость не имела границ; он схватил дробовик  Уорса,  и  на  губах  у  него
выступила пена.
     - Перестаньте, Валленштейн! - твердо сказал Гриф. -  Успокойтесь!  Не
валяйте дурака!
     - Неужели вы дадите ему удрать? - взревел немец.
     - Он уже удрал. Заросли начинаются сразу же за рекой. Вы  же  видите,
где он перебрался через  реку.  Он  уходит  от  нас  по  кабаньим  тропам.
Преследовать его - все  равно  что  искать  иголку  в  стоге  сена,  и  мы
наверняка нарвемся на его молодчиков. Кроме того, в джунглях легко попасть
в западню; знаете ли, всякие там волчьи ямы, отравленные колючки и  прочие
сюрпризы дикарей. Один Мак-Тэвиш со своими бушменами  рискует  заходить  в
джунгли, да и то в прошлый раз погибло трое из его отряда.  Идемте  домой.
Вечером мы услышим и треск раковин, и бой военных  барабанов,  и  всю  эту
адскую музыку. На нас напасть они не рискнут,  но  все  же,  мистер  Уорс,
пусть люди ни на шаг не отходят от дома. Пошли.
     Когда они возвращались по тропинке домой, навстречу им  попался  один
из рабочих, который громко хныкал.
     - Заткнись! - рявкнул на него Уорс. - Какого черта ты орешь?
     - Кохо кончил два корова, -  ответил  рабочий,  выразительно  проводя
указательным пальцем по шее.
     - Он зарезал коров, - сказал Гриф своим спутникам.  -  Значит,  Уорс,
вам пока что придется обходиться без молока.  А  через  несколько  дней  я
пришлю вам пару коров с Уги.
     Валленштейн не мог успокоиться до  тех  пор,  пока  Дэнби,  сойдя  на
берег, не признался, что напоил старого вождя горчичной эссенцией. Услышав
это, немецкий резидент даже повеселел, хотя он еще яростнее крутил  усы  и
проклинал Соломоновы острова на четырех языках.
     На следующее утро с топамачты "Уондер" можно было наблюдать, как  над
лесными  зарослями  вьются  сигнальные  дымы.  Черные  клубящиеся   столбы
поднимались ввысь и передавали от мыса к  мысу  и  дальше,  в  самую  чащу
джунглей, тревожную весть. В этих переговорах  принимали  участие  далекие
селения, расположенные  в  глубине  острова,  на  вершинах  гор,  куда  не
заходили  даже  отряды  Мак-Тэвиша.  Из-за   реки   непрерывно   доносился
сумасшедший треск раковин, и на десятки миль вокруг воздух  содрогался  от
глухого рокота огромных военных  барабанов,  которые  туземцы  выжигают  и
выдалбливают из толстых стволов орудиями из камня и морских раковин.
     - Пока  вы  здесь,  вам  ничего  не  грозит,  -  сказал  Гриф  своему
управляющему. - Мне надо съездить  в  Гувуту.  Они  не  решатся  выйти  из
джунглей и напасть на открытом месте. Держите рабочие  команды  поближе  к
дому. Прекратите расчистку леса, пока не кончится вся  эта  заваруха.  Они
перебъют всех рабочих, которых вы пошлете в лес. И что бы ни случилось, не
вздумайте преследовать Кохо в джунглях. Ясно?  Иначе  попадете  к  нему  в
лапы. Ждите Мак-Тэвиша. Я пришлю его с отрядом малаитских бушменов. Только
Мак-Тэвиш сможет  проникнуть  в  джунгли.  До  моего  возвращения  с  вами
останется Дэнби. Вы не возражаете, мистер Дэнби? Я  пришлю  Мак-Тэвиша  на
"Ванде"; на ней вы и вернетесь и скоро снова будете на "Уондере".  В  этот
рейс капитан Уорд как-нибудь управится без вас.
     - Я как раз хотел просить вас об этом, - сказал Дэнби. - Я  никак  не
думал, что из-за моей шутки заварится такая каша. И как тут не  крути,  во
всем виноват я.
     - И я тоже, - вставил Валленштейн.
     - Но начал я, - настаивал Дэнби.
     - Может быть, вы и начали, но я продолжил.
     - А Кохо закончил, - сказал Гриф.
     - Во всяком случае, я тоже останусь здесь, - решил немец.
     - Я думал, вы поедете со мной в Гувуту, - возразил Гриф.
     - И я так думал, но долг велит  мне  остаться  здесь,  а  потом  ведь
как-никак я сам свалял дурака. Я  останусь  и  помогу  вам  навести  здесь
порядок.





     Из Гувуту на Малаиту уходил вербовочный кеч, и Гриф немедленно послал
Мак-Тэвишу  самые  подробные  инструкции.  Капитан   Уорд   отправился   с
"Уондером" на острова Санта-Крус, а Гриф, получив у английского  резидента
вельбот и команду чернокожих заключенных, пересек  пролив  и  высадился  в
Гвадалканаре, чтобы осмотреть пастбища за Пендуфрином.
     Через три недели, со свежим ветром и под всеми  парусами,  Гриф  лихо
прошел меж коралловых рифов и  всколыхнул  неподвижную  поверхность  бухты
Гувуту. Бухта была пуста, и лишь у самого берега стоял небольшой кеч. Гриф
узнал "Ванду". Она, очевидно, пришла сюда проливом  Тулаги  и  только  что
стала на якорь; чернокожий  экипаж  еще  убирал  паруса.  Гриф  подошел  к
"Ванде", и сам Мак-Тэвиш подал ему руку, помогая перебраться на кеч.
     - В чем дело? - спросил Гриф. - Вы еще не уехали?
     Мак-Тэвиш кивнул головой.
     - Уехали. И уже приехали. На судне все в порядке.
     - А на Нью-Гиббоне?
     - Все на месте, если не считать некоторых мелких  деталей  ландшафта,
которые вдруг куда-то исчезли.
     Такой же маленький, как Кохо, и такой же  сухощавый,  с  лицом  цвета
красного дерева,  Мак-Тэвиш  смотрел  на  Грифа  маленькими  бесстрастными
глазами, которые были больше похожи  на  высверленные  отверстия,  чем  на
человеческие глаза. Это был не человек, а холодное пламя. Болезни, зной  и
стужа были ему нипочем, он не знал, что такое  восторг  или  отчаяние,  не
ведал страха, не испытывал никаких  чувств;  жестокий  и  резкий,  он  был
беспощаден, как змея. И теперь, глядя  на  кислую  физиономию  Мак-Тэвиша,
Гриф сразу понял, что тот привез дурные вести.
     - Выкладывайте все! - сказал Гриф. - Что там случилось?
     - То, что случилось, достойно самого сурового  осуждения,  -  ответил
Мак-Тэвиш.  -  Надо  совсем  потерять  совесть,  чтобы  так   шутить   над
язычниками-неграми. А кроме того, это обходится слишком  дорого.  Пойдемте
вниз, мистер Гриф. О таких вещах лучше говорить за стаканом  виски.  Прошу
вас.
     - Ну, как вы там все уладили? - спросил Гриф, едва они вошли в каюту.
     Маленький шотландец покачал головой.
     - А там нечего было улаживать. Ведь все зависит от точки зрения. И  с
моей точки зрения, там было все устроено, понимаете, абсолютно все, еще до
моего приезда.
     - Но плантация? Что с плантацией?
     - Нет никакой плантации. Весь наш многолетний труд пропал  даром.  Мы
вернулись к тому, с чего начали, с чего начинали и миссионеры и немцы и  с
чем они ушли отсюда. От переселения  не  осталось  камня  на  камне.  Дома
превратились в пепел. Деревья срублены все до единого, а  кабаны  перерыли
ямс и сладкий картофель. А ребята из  Нью-Джорджии!..  Сто  дюжих  парней!
Ведь какие были работяги... И обошлись  вам  в  кругленькую  сумму...  Все
погибли... и некому даже рассказать о том, что произошло.
     Он замолчал и полез в большой рундук под трапом.
     - А Уорс? А Дэнби? Валленштейн? Что с ними?
     - Я же сказал вам. Вот, посмотрите!
     Мак-Тэвиш  вытащил  мешок  и  вытряхнул  его   содержимое   на   пол.
Содрогнувшись, Дэвид Гриф с ужасом смотрел на головы тех  троих,  кого  он
оставил на Нью-Гиббоне. Желтые усы Валленштейна уже не закручивались  лихо
вверх, а свисали на верхнюю губу.
     - Я не знаю, как это произошло,  -  мрачно  сказал  шотландец.  -  Но
предполагаю, что они полезли за старым чертом в джунгли.
     - А где Кохо? - спросил Гриф.
     - Опять в джунглях и пьян, как лорд. Потому-то мне и  удалось  добыть
эти головы. Он так накачался, что не держался на ногах. Когда я нагрянул в
деревню, его едва успели унести. Я буду вам очень обязан, если вы избавите
меня от этого. - Мак-Тэвиш замолчал  и,  вздохнув,  кивнул  на  головы.  -
Вероятно,  их  надо  похоронить,  как  полагается,  зарыть  в  землю.  Но,
насколько я понимаю, это очень любопытные экземпляры. Любой музей заплатит
вам по сотне фунтов за каждую голову. Выпейте еще. Вы немного бледны...  А
теперь,  если  говорить  серьезно,  позвольте  дать  вам  один  совет:  не
допускайте  никаких  проделок  и  шуток  над  дикарями.  Это   -   дорогое
удовольствие и, кроме беды, ни к чему не приведет.

Last-modified: Thu, 14 Jan 1999 07:44:50 GMT
Оцените этот текст: