щий, принимавший его, берет у нее монеты, но с негодованием отказывается отправить в переплавку знаменитые медали. Мари нисколько не чувствует себя польщенной. Она считает подобный фетишизм нелепостью и, пожав плечами, уносит коллекцию своих наград в лабораторию. * * * Иногда, если выпадает свободный час, мадам Кюри садится на скамью в саду на улице Пьера Кюри, где растут ее любимые липы. Смотрит на опустевшее новое здание Института радия. Думает о своих сотрудниках, ныне фронтовиках, о своем любимом ассистенте, геройски погибшем поляке Яне Данише. Она вздыхает. Когда же кончится этот кровавый ужас? И когда можно будет снова взяться за научную работу? Мари не томится в бесплодных мечтах и, не переставая воевать, готовится к мирной жизни. Она находит средства перевезти лабораторию с улицы Кювье на улицу Пьера Кюри. Упаковывая, нагружая и разгружая, ведя свой рентгеновский автомобиль от одного здания к другому, она выполняет свой труд муравья, который вскоре дает результат: новая лаборатория готова! Мадам Кюри завершает свое дело, защитив внушительным укреплением из мешков с песком пристройку, укрывшую радиоактивные вещества. В начале 1915 года она перевезла из Бордо свой запас радия и отдала его на службу стране. Радий, подобно рентгеновским лучам, оказывает на человеческий организм различные терапевтические действия. Мари посвящает свой грамм радия "службе эманации". Каждую неделю она посылает пробирки с эманацией радия в различные госпитали. Они способствуют лечению неудачно зарубцевавшихся ран и многих повреждений кожи. Рентгеновские автомобили, рентгеновские станции, служба эманации... Этого недостаточно. Мари заботит отсутствие лаборантов. Она предлагает правительству организовать и обеспечить подготовку специалистов по радиологии. Вскоре около двадцати слушателей первого курса собираются в Институте радия. В программе теоретические занятия по электричеству и рентгеновским лучам, практические занятия и анатомия. Преподаватели - мадам Кюри, Ирен Кюри и одна очаровательная женщина-ученая, мадемуазель Клейн. Сто пятьдесят будущих сестер-радиологов, которых Мари обучает с 1916 по 1918 год, набраны отовсюду. Многие из них почти совсем не имеют образования. Престиж мадам Кюри вначале отпугивает учениц, но сердечный прием, оказанный им ученой-физиком, покоряет девушек. Мари обладает даром делать науку доступной простым умам. Она относится с такой любовью к хорошо выполненной работе, что, когда ученице - бывшей прислуге - удается безукоризненно проявить рентгеновскую пленку, это ее радует, как личный успех. Союзники Франции, в свою очередь, обращаются к знаниям мадам Кюри. Начиная с 1914 года она часто посещает бельгийские госпитали. В 1918 году она командирована в Северную Италию, где изучает местные радиоактивные источники. Немного позднее она примет в своей лаборатории человек двадцать солдат американского экспедиционного корпуса, которых ознакомит с явлениями радиоактивности. * * * Новая специальность приводит Мари в соприкосновение с самыми различными людьми. Некоторые хирурги, которые понимают пользу Х-лучей, считают мадам Кюри ценным сотрудником и крупным ученым. Другие, более невежественные, относятся к ее приборам с чертовским недоверием. Но после нескольких просвечиваний они убеждаются, что это дело стоящее, и едва верят своим глазам, когда находят под скальпелем, в месте, точно указанном Мари, осколок снаряда, который они тщетно искали в поврежденном теле. И, сразу уверовав, они готовы видеть в этом чудо... Элегантно одетые женщины, "ангелы-хранители" госпиталей, на глаз определяют положение этой скромно одетой личности, не считающей нужным называть себя, и порою обращаются с ней, как с мелкой служащей. Мари только забавляет их ошибка. Мадам Кюри, подчас сдержанная и недоступная, бывает очаровательной в обращении с ранеными. Крестьяне, рабочие пугаются рентгеновского аппарата и спрашивают, не будет ли им больно при просвечивании. Мари успокаивает: "Вот увидите, что это та же фотография". Ей это удается вполне, этому способствует красивый тембр ее голоса, легкая рука, большое терпение и огромное, благоговейное уважение к человеческой жизни. Чтобы спасти человека, избавить его от ампутации, от увечья, она готова на самые тяжкие усилия. Она не отступает от больного, пока не использованы все возможности. Мари никогда не говорит о трудностях и риске, которым подвергается. Не говорит ни о несказанном утомлении, ни о смертельной опасности, ни об убийственном действии рентгеновских лучей и радия на ее слабый организм. Перед товарищами у нее беззаботное, даже веселое лицо, более веселое, чем когда-либо прежде. Война предписала ей хорошее настроение как лучшую личину мужества. А на душе у нее невесело. Ее гнетут глубокая тоска по своей прерванной работе, по родным в Польше, от которых нет известий, и ужас от охватившего весь мир бессмысленного исступления... Воспоминания о тысячах искромсанных тел, о стонах и рыданиях, надолго омрачат ей жизнь. Пушечный салют в знак перемирия застает Мари в лаборатории. Ей хочется украсить флагами Институт радия, и она вместе с сотрудницей Мартой Клейн бежит искать по магазинам французские знамена. Их нигде нет. Тогда она покупает три отреза ткани нужных цветов, а уборщица, мадам Бардине, наспех сшивает их и вывешивает на окнах. Мари трепещет от волнения и радости и не может усидеть на месте. Она и мадемуазель Клейн садятся в старый радиологический автомобиль, измятый, изрубцованный за эти четыре года всяких приключений. Лаборант Школы физики и химии садится за руль и ведет машину наудачу по улицам, в водовороте счастливого и торжествующего народа. На площади Согласия толпа не дает проехать. Люди влезают на крылья "рено", взбираются на крышу. Когда же автомобиль вновь трогается в путь, то уже везет на себе десяток лишних пассажиров, которые и просидят на импровизированном империале все утро. * * * У Мари не одна, а две победы. Польша возрождается из пепла после полуторавекового рабства и становится независимой. Урожденная пани Склодовская вспоминает свое детство под ярмом царизма, свою юношескую борьбу. Не зря она когда-то прибегала к скрытности и хитрости с царскими чиновниками, не зря вместе с товарищами тайком посещала "Вольный университет", собиравшийся в бедных комнатках Варшавы, и учила грамоте крестьянских детей в Щуках... Патриотическая мечта, во имя которой она много лет тому назад чуть было не пожертвовала своим призванием и даже любовью Пьера Кюри, на ее глазах становится действительностью. Мари - Юзефу Склодовскому, 31 января 1920 года: Итак, мы, "рожденные в рабстве, в цепях с колыбели", увидели то, о чем мечтали: возрождение нашей страны. Мы не надеялись дожить до этой минуты, мы думали, что ее увидят разве только наши дети, - и эта минута наступила. Правда, страна наша дорого заплатила за это счастье, и ей придется еще расплачиваться за него. Но можно ли сравнивать сегодняшние тучки с горечью и унынием, которые мы испытали бы после войны, останься Польша по-прежнему в цепях и раздробленной на кусочки? Я, так же как и ты, верю в будущее. Эта надежда, эта мечта утешает Мари Кюри в ее личных невзгодах. Война помешала ее научной работе. Война подорвала ее здоровье. Война разорила ее. Деньги, которые она вручила государству, растаяли, как снег на солнце, и, задумываясь над своим материальным положением, она грустит. Ей за пятьдесят, и она почти бедный человек. У нее только профессорское жалованье - двадцать тысяч в год. Хватит ли у нее сил еще несколько лет, до получения пенсии, совмещать преподавательскую работу с директорством в лаборатории? Не оставляя своей новой военной профессии (еще два года предстояло учащимся слушать курс радиологии в Институте радия), Мари вновь отдается страсти всей своей жизни - физике. Мари уговаривают написать книгу "Радиология и война". В ней она превозносит благо научных открытий, их общечеловеческую ценность. Трагический опыт войны дал ей новые основания для преклонения перед наукой. История военной радиологии дает разительный пример неожиданного размаха, который может получить в определенных условиях практическое приложение чисто научных открытий. В довоенное время Х-лучи имели весьма ограниченное применение. Великая катастрофа, разразившаяся над человечеством, вызвала такое страшное количество человеческих жертв, что появилось горячее желание спасти все, что только можно, и употребить для этого все средства, способные сберечь и защитить человеческие жизни. И тотчас, как мы видим, рождается стремление взять от Х-лучей предельно все, чем они могут быть полезны. Казавшееся трудным оказывается легким и сразу получает нужное решение. Оборудование, штат - все множится, как по волшебству; люди несведущие обучаются, а равнодушные отдаются делу. Так научное открытие в конце концов завладевает своим настоящим полем действия. Такой же путь развития прошла и радиотерапия, то есть применение в медицине радиоактивных веществ. Какой же вывод мы можем сделать из этой неожиданной удачи, выпавшей на долю новым видам излучений, открытым в конце ХIХ столетия? По-моему, она должна вселить в нас еще большее доверие к бескорыстным исследованиям и усилить наше восхищение и преклонение перед наукой. В этом сухом научном произведении невозможно уловить все значение личной инициативы Мари Кюри. Сколько в нем дьявольски безличных формул, сколько упорства в желании стушеваться, остаться в тени! Мари не враждебна своему "я": оно просто не существует. Кажется, что вся ее работа сделана какими-то неведомыми существами, которых она называет то "лечебными учреждениями", то просто "они" или же в крайнем случае "мы". Само открытие радия относится к "новым видам излучений, открытым в конце ХIХ столетия". А если мадам Кюри вынуждена говорить о себе, она пытается слиться с безымянной толпой: Изъявив желание, как и многие другие, послужить делу национальной обороны в пережитые нами годы, я сразу обратилась к области радиологии... И все же одна мелочь доказывает нам, что Мари отлично сознает, какую помощь оказала она Франции. Когда-то она отказалась - и впоследствии снова откажется - от ордена Почетного легиона. Но близким ее известно, что, если бы в 1918 году ее представили к награде "За военные заслуги", это был бы единственный орден, который она бы приняла. Ее избавили от необходимости поступиться своими правилами. Многие "дамы" получили знаки отличия, орденские розетки... моя мать - ничего. Несколько недель спустя роль, сыгранная ею в великой трагедии, изгладилась у всех из памяти. И, несмотря на ее исключительные заслуги, никто не подумал приколоть солдатский крестик к платью мадам Кюри. МИР. КАНИКУЛЫ В ЛАРКУЕСТЕ Мир снова обрел покой. Мари все с меньшим доверием следит издали за теми, кто налаживает мир. Мари - участница мировой войны - не стала ни милитаристкой, ни сектанткой. Это чистейшей воды ученая, и в 1919 году мы снова видим ее во главе своей лаборатории. Она с горячим нетерпением ждала минуты, когда здание на улице Пьера Кюри наполнится рабочим гулом. Первая ее забота - не ослаблять дела исключительной важности, начатого во время войны. Снабжение эманацией, распределение "активных" пробирок по госпиталям продолжается под руководством доктора Рего, который, демобилизовавшись, снова вступил во владение зданием биологического отделения. В здании физического отделения мадам Кюри и ее сотрудники занимаются опытами, прерванными в 1914 году, и приступают к новым. Более правильный образ жизни позволяет Мари заняться будущим Ирен и Евы, двух крепких девушек, таких же стройных, как она сама. Старшая, студентка двадцати одного года, спокойная, удивительно уравновешенная, ни на минуту не сомневается в своем призвании. Она намерена быть физиком, она намерена, и это уже точно, изучать радий. Удивительно просто и естественно Ирен Кюри вступает на путь, по которому следовали Пьер и Мари Кюри. Она не задается вопросом, займет ли она в науке такое же большое место, какое заняла ее мать, и не чувствует тяготеющего над ней слишком громкого имени. Ее искренняя любовь к науке, ее дарование внушают ей только одно честолюбивое желание: работать всю жизнь в лаборатории, которая строилась на ее глазах и где в 1918 году она значится "прикомандированной лаборанткой". Благодаря удачному примеру Ирен у Мари создается уверенность, что молодым существам просто найти дорогу в лабиринте жизни. Ее озадачивают какое-то томление и резкие перемены настроения у Евы. Благородное, но чрезмерное уважение к личности детей, переоценка их благоразумия не позволяют ей самой воздействовать на подростка. Она хотела бы, чтобы Ева стала врачом и изучала применение радия в лечебных целях. Однако Мари не навязывает ей этот путь. С неослабным сочувствием поддерживает она любой из капризно изменчивых проектов дочери. Радуется ее занятиям музыкой, предоставляя ей выбор преподавателей и метода занятий... Она дает полную свободу существу, раздираемому сомнениями и нуждавшемуся в подчинении строгим предписаниям. Как было заметить свою ошибку этой женщине, которую все время направлял безошибочный инстинкт таланта и, наконец, довел до ее предназначения, несмотря на все препятствия? До конца своих дней она будет окружать неусыпной нежностью своих дочерей, совершенно различных от рождения, ни одной из них не выказывая предпочтения. При всяких обстоятельствах их жизни Ирен и Ева находили в ней защитницу и горячую союзницу. Когда впоследствии Ирен тоже станет матерью, Мари посвятит свои заботы и тревоги обоим поколениям. Мари - Ирен и Фредерику Жолио-Кюри, 29 декабря 1928 года: Дорогие дети, шлю вам свои наилучшие пожелания к Новому году - желаю вам доброго здоровья, хорошего настроения, плодотворной работы, желаю вам в этом году чувствовать каждый день удовольствие от жизни, не искать в них приятное потом, когда они уже пройдут, и не рассчитывать на приятное только в будущем. Чем больше стареешь, тем сильнее чувствуешь, что умение наслаждаться настоящим - драгоценная способность. Я думаю о вашей маленькой Элен и шлю ей мои пожелания счастья. Так трогательно наблюдать за развитием крошечного существа, которое с безграничным доверием ждет от вас всего лучшего и твердо верит, что вы можете его избавить от любого страдания. Настанет день, когда она узнает, что ваша власть не простирается так далеко, а как бы хотелось иметь такую власть ради своих детей! Надо по крайней мере приложить все усилия, чтобы дать малышам здоровье, мирное, ясное детство в атмосфере любви, среди которой их чудесное доверие продлится как можно дольше. Мари - дочерям, 3 сентября 1929 года: ...Я часто думаю о предстоящем мне годе работы. Думаю и о каждой из вас, о вашей нежности ко мне, о тех радостях и попечениях, какими вы награждаете меня. Вы - мое настоящее богатство, и я прошу у жизни оставить мне еще несколько хороших лет совместного существования с вами. * * * То ли после изнурительных лет войны с наступлением мира улучшилось ее здоровье и наступил покой старости, но мадам Кюри становится умиротворенной. Тиски траура и болезни разжались, время притупило страдания... Мари - Броне, 1 августа 1921 года: ...Я столько страдала в своей жизни, что дошла до предела: только настоящая катастрофа еще могла бы на меня подействовать. Я научилась смирению и стараюсь найти хоть какие-то маленькие радости в серых буднях. Скажи себе, что ты можешь строить дома, сажать деревья, цветы, любоваться их ростом и ни о чем не думать. Жить осталось недолго, зачем же нам еще мучить себя? Ирен и Ева выросли рядом с женщиной, боровшейся с горем, а теперь находят в ней новую подругу, постаревшую лицом, но помолодевшую душой и телом. Ирен, неутомимая спортсменка, подстрекает мать следовать ее примеру, совершает с ней долгие прогулки пешком, берет ее с собой кататься на коньках, ездить верхом и даже понемногу ходить на лыжах. Летом Мари приезжает к дочерям в Бретань. В Ларкуесте, восхитительном крае, не наводненном пошлой толпой, три подруги проводят отпуск. Население этой деревушки, расположенной на берегу Ла-Манша, возле города Пемполь, состоит исключительно из моряков, земледельцев и... профессоров Сорбонны. "Открытие" Ларкуесты в 1895 году историком Шарлем Сеньобосом и биологом Луи Лапиком получило в университетских кругах значение открытия Америки Христофором Колумбом. Мадам Кюри, явившаяся с опозданием в эту колонию ученых, которую один остроумный журналист окрестил: "Форт Наука", сперва ютилась в доме у местного жителя, затем сняла дачу, а потом ее купила. На возвышенном песчаном побережье, над безмятежным морем, усеянным бесчисленными большими и маленькими островами, которые не дают морским валам набегать прямо на берег, Мари выбрала место наиболее безлюдное, наиболее защищенное от ветров. Она любит такие дома-маяки. Все летние дачи, какие она снимала, да и те, какие она впоследствии строила сама, похожи друг на друга: на большом участке - скромный домик. Неудобно расположенные комнаты, запущенные, бедно обставленные, а вид из окон - превосходный. Редкие прохожие, которых Мари встречает по утрам, - сгорбленные старухи, медлительные крестьяне, улыбающиеся дети - все звучно приветствуют: "Добрый день, мадам Кю-ю-юри!" - по бретонски растягивая гласный звук. Мари не избегает этих встреч и с улыбкой отвечает в тон: "Добрый день, мадам Ле Гофф... Добрый день, месье Кентэн" - или просто: "Добрый день", если к стыду своему, не узнает приветствующего. Деревенские жители вполне сознательно обращаются к ней с простыми, спокойными приветствиями, как равные к равной, без назойливости или любопытства, а выражающими только дружбу. Не радий, не тот факт, что "о ней пишут в газетах", снискали ей такое уважение. Ее сочли достойной женщиной лишь после двух или трех летних сезонов, когда бретонки, прячущие волосы под белыми остроконечными чепцами, признали в ней свою, крестьянку. Дом мадам Кюри ничем не отличается от десятка других. Центром же колонии, великосветским дворцом в Ларкуесте считается низкая хижина, доверху увитая диким виноградом, пассифлорой, вьющейся фуксией. Хижина эта зовется по бретонски: "Taschen-Vihan" - "Маленький виноградник". При нем на склоне разбит садик, где яркие цветы, посажанные без всяких затей, растут на длинных клумбах. Дверь домика всегда растворена настежь, кроме дней, когда дует восточный ветер. Здесь живет юный чародей семидесяти лет Шарль Сеньобос, профессор истории в Сорбонне. Это очень маленький, очень подвижной старичок, чуть горбатый, одетый в неизменный костюм из белой фланели в черную полоску, залатанный и пожелтелый. Местные жители зовут его месье Сеньо, а друзья - Капитаном. Словами не выразить того восторженного поклонения, каким он окружен, а тем более не объяснить, какими чертами своего характера он заслужил всеобщее обожание и нежность. По извилистой и крутой тропинке Мари спускается к "Винограднику". Человек пятнадцать приверженцев уже сидят и расхаживают перед домом в ожидании поездки на острова. Появление мадам Кюри не вызывает никаких эмоций у собравшихся, напоминающих группу эмигрантов или цыганский табор. Шарль Сеньобос, посматривая своими чудесными, но скрытыми за очками близорукими глазами, приветствует Мари любезно ворчливой фразой: "А! Вот и мадам Кюри! Здравствуйте!" - "Здравствуйте!" - раздается эхом еще несколько приветствий, и Мари присоединяется к кругу людей, сидящих на земле. На Мари выгоревшая полотняная шляпа, старая юбка и не знающая износа матросская блуза из черного мольтона; такую блузу, одного покроя для мужчин и женщин, для ученых и рыбаков, мастерит за несколько франков деревенская портниха Элиза Лефф. Мари носит сандалии на босу ногу. Свой мешок, раздувшийся от впихнутых в него купального костюма и халата, она кладет перед собой на траву, где валяется еще пятнадцать точно таких же мешков. Вот была бы находка для репортера, если бы он неожиданно нагрянул в этот мирный кружок! Тут гляди в оба, чтобы буквально не наступить на какого-нибудь академика, лениво растянувшегося на земле, или не задеть какую-нибудь "Нобелевскую премию". Учености здесь хоть отбавляй. Вы хотите поговорить о физике? Вот Жан Перрен, Мари Кюри, Андре Дебьерн, Виктор Оже. О математике, об интегралах? Обратитесь к Эмилю Борелю, задрапированному в купальный халат, как римский император в тогу. О биологии? Астрофизике? Вам ответят Луи Лапик, Шарль Морен. А что касается чародея Шарля Сеньобоса, то полчища ребят этой колонии с ужасом заверят вас, что "он знает всю историю". Но удивительнее всего то, что в этом университетском обществе никогда не говорят о физике, истории, биологии или математике, что здесь нет места для почтения, для иерархии и даже для условностей. Здесь человечество не делится на жрецов и учеников науки, на старых и молодых. В нем личности разделены на четыре категории: "филистеры" - не посвященные, посторонние, случайно забредшие в клан, и от них стараются как можно скорее отделаться; "слоны" - друзья, мало приспособленные к жизни на море, их терпят, осыпая насмешками; затем идут ларкуестийцы, достойные звания "моряков"; наконец, сверхморяки, специалисты по течениям в бухте, виртуозы кроля и весла, прозванные "крокодилами". Мадам Кюри никогда не входила в число "филистеров", но и не сумела добиться звания "крокодила". Она стала "моряком" после короткого стажа в "слонах". Шарль Сеньобос пересчитывает свою паству и подает знак к отправлению. Матросская команда - Ева Кюри и Жан Морен, отделив от стоящей у берега флотилии судов два парусника, пять-шесть весельных лодок, "большую" и "английскую" лодки, подводят их кормой вперед к причалу, туда, где зубчатые скалы образуют естественную пристань. Сеньобос отрывисто, насмешливо и весело кричит: "Садитесь! Садитесь!" А покамест пассажиры усаживаются в лодки, он продолжает: "Где первая команда? Я головной! Мадам Кюри сядет на носовое весло, Перрен и Борель - на большие весла, а Франсис - на руль". Приказания эти, которые поставили бы в тупик многих интеллигентов, немедленно выполняются. Четверо гребцов - четверо профессоров Сорбонны, четверо знаменитостей - садятся по местам и, держа в руке по тяжелому морскому веслу, покорно ждут команду, которую даст юный Франсис Перрен: на борту он всемогущ оттого, что держит руль. Шарль Сеньобос загребает первым, указывая должный ритм своим товарищам. Сзади него Жан Перрен налегает на весло с такой силой, что лодка поворачивается на месте. За Перреном сидит Эмиль Борель, а за ним на носу - Мари Кюри "нажимает" в темпе. Белая с зеленым лодка мерно движется вперед по залитому солнцем морю. Тишину нарушают лишь строгие окрики рулевого. "Второе весло справа бездействует!" (Эмиль Борель пытается отрицать свою вину, но быстро смиряется и во искупление своей небрежности сильнее налегает на весло.) "Носовое весло не следит за загребным!" (Пристыженная Мари Кюри выправляет движения и старается попасть в такт.) Мадам Шарль Морен своим красивым, задушевным голосом затягивает "Песню гребцов", сразу подхваченную хором пассажиров на корме: Отец велел построить дом (Дружней работайте веслом). Кладут кирпич за кирпичом... Легкий северо-западный, "нормандский", ветер, ветер хорошей погоды, доносит мерно текущую мелодию до второй лодки, которая ушла вперед и уже виднеется на другой стороне бухты. Гребцы "английской" лодки, в свою очередь, запевают одну из трехсот - четырехсот старинных песен, составляющих репертуар колонии, которому Шарль Сеньобос обучает каждое поколение ларкуестийцев: Трое крепких парней плывут на острова. Плывут они все веселей, Трое крепких парней. Двух-трех песен "большой" лодке хватает на дорогу до косы Св. Троицы. Взглянув на часы, рулевой кричит: "Смена!" Мари Кюри, Перрен, Борель и Сеньобос уступают место четырем другим деятелям высшего образования. Нужно сменить гребцов, чтобы пересечь наискось очень сильное морское течение и достичь большой фиолетовой скалы Рок Врас - пустынного острова, куда ларкуестийцы почти каждое утро приезжают купаться. Мужчины раздеваются возле пустых лодок, на берегу, покрытом коричневыми водорослями, женщины - в укромном уголке, устланном упругим ковром густой травы и во все времена именуемом "дамской кабиной". Мари в черном купальном костюме появляется одной из первых и входит в воду. Берег отвесный, и нога, едва ступив, уже не достает дна. Вид Мари Кюри, плавающей у скалы Рок Врас в прохладной глубине идеально чистой прозрачной воды, - одно из самых чудесных воспоминаний, которые я храню о своей матери. Она не плавает ни кролем, ни саженками, любимыми ее дочерьми и их товарищами. Методично вовлекаемая в спорт Ирен и Евой, она овладела "морским" хорошим стилем. Ее врожденная грация и изящество дополняют остальное. Любуясь ее тонкой, гибкой фигурой, красивыми белыми руками и быстрыми, как у молодой девушки, прелестными движениями, забываешь о спрятанных под резиновую шапочку седых волосах и о морщинистом лице. Мадам Кюри чрезвычайно гордится своей ловкостью, своим талантом пловца. Между нею и ее коллегами по Сорбонне существует скрытое соперничество. Мари наблюдает за учеными и их женами, плавающими в маленьком заливчике у скалы Рок Врас почтенными стилями - брассом или на боку. Если они не в состоянии уплывать далеко, то и не барахтаются беспомощно на одном месте. Мари с беспощадной точностью измеряет расстояние, пройденное ее соперниками, и, никогда открыто не вызывая на заплыв, тренируется, чтобы поставить рекорд на скорость и дальность в соревновании с преподавательским составом университета. Дочери являются одновременно ее тренерами и поверенными. - Мне думается, я плаваю лучше месье Бореля, - невинно замечает Мари. - О, гораздо лучше, Мэ... Даже нечего и сравнивать! - Сегодня у Жана Перрена большое достижение. Но я вчера заплыла дальше его, помнишь? - Я видела, это было отлично. С прошлого года ты сделала большие успехи. Мари обожает такие комплименты, зная, что они искренни. Она - один из лучших пловцов в колонии. После купания Мари греется на солнце и в ожидании обратного пути грызет черствую корку хлеба. Иногда она радостно восклицает: "Как хорошо!" Или же, глядя на дивный вид скал, неба и воды: "Как красиво!" Только такие короткие оценки Ларкуеста и признаются допустимыми у колонистов. Ведь установлено раз и навсегда, что это самый прелестный край во всем мире; что море здесь синее, - да, синее, как Средиземное море, - более синее, более приветливое, более разнообразное, чем где-либо; что об этом никогда не говорят, совершенно так же, как никогда не говорят о научном даровании известных ларкуестийцев. Одни "филистеры" решаются лирически коснуться этой темы, да и те быстро затихают под ледяным душем общей иронии. Полдень. Море опустело, и лодки, двигаясь Антерренским проливом, осторожно лавируют среди водорослей, имеющих вид каких-то мокрых пастбищ. Песни сменяются песнями, гребцы сменяются гребцами. А вот и берег под домом с виноградником, вот и причал или, вернее, отмель с водорослями, которая во время отлива заменяет пристань. Мари одной рукой приподнимает юбку и, размахивая другой рукой с сандалиями и халатом, бодро вязнет по щиколотку голыми ногами в пахучей черной тине, чтобы достичь твердой земли. Если бы какой-нибудь ларкуестиец из уважения к ее возрасту предложил ей помочь или попросил бы разрешения нести ее мешок, то вызвал бы у нее лишь недоумение. Здесь никто никому не помогает, и первая заповедь клана гласит: "Не усердствуй!" Моряки расстаются, идут завтракать. В два часа они снова соберутся для ежедневной прогулки на "Шиповнике" - яхте с белыми парусами, без которой Ларкуест был бы не Ларкуест. На этот раз мадам Кюри отсутствует на перекличке. Ее утомляет ленивое безделье на яхте. Одна у себя в доме-маяке, она либо правит рукопись какой-нибудь научной статьи, либо, вооружившись садовыми ножницами и лопатой, работает в саду. Из своих сражений с терновником и ежевикой она выходит в кровавых ссадинах: ноги ее исполосованы царапинами, руки в земле, исколоты шипами. Счастье еще, если все увечья ограничиваются только этим. Ирен и Ева иногда застают свою предприимчивую мать успевшей вывихнуть себе лодыжку или наполовину раздробить палец неудачным ударом молотка... Около шести часов вечера Мари спускается к причалу и, искупавшись, входит в "Виноградник" через никогда не запирающуюся дверь. У большого окна с видом на бухту сидит в кресле очень старая, очень умная, очень красивая женщина - мадам Марилье. Она живет в самом доме и с этого места каждый вечер караулит возвращение мореплавателей. Мари ждет вместе с ней, когда на побледневшем море всплывут позолоченные закатом паруса "Шиповника". Высадившись, группа путешественников поднимается по тропинке. Вот Ирен с Евой в дешевых платьицах. У обеих загорелые руки, а в волосах - красные садовые гвоздики, которые Шарль Сеньобос по установившейся традиции преподносит им перед выходом в море; глаза блестят от упоения прогулкой в устье Трие или же на остров Модез, где низкая трава так и манит поиграть в утомительные "бары". Все, даже семидесятилетний Капитан, принимают участие в этой игре, где уже ни докторский диплом, ни Нобелевская премия не играют никакой роли. Ученые - хорошие бегуны сохраняют свой престиж. Менее подвижные вынуждены сносить пренебрежительное отношение судьи, а при обмене пленными с ними обращаются, как с толпой рабов. Этот образ жизни детей и дикарей, живущих полуголыми в воде и на ветру, заразит позднее все слои общества - и самых имущих и самых простых людей. Но в эти послевоенные годы такой образ жизни подвергался злобной критике. Опередив моду лет на пятнадцать, мы открыли прелесть жизни на море, прелесть плавания, солнечных ванн, лагерных стоянок на безлюдных островах. Нам знакома выдержанная нагота спортсменов, и мы мало думаем о своих нарядах: купальный костюм, сто раз чиненный, матросская блуза, две пары сандалий, два-три ситцевых доморощенных платья - вот и весь наш гардероб. В эпоху упадка Ларкуеста, наводненного "филистерами" и - о ужас! - лишенного поэзии, с трескучим шумом моторных лодок, на сцену явится кокетство... * * * После обеда мадам Кюри, укутанная в пушистую пелерину пятнадцатилетней, а то и двадцатилетней давности, прогуливается широкими шагами, взяв под руки обеих дочерей. Три силуэта спускаются по чуть заметным в темноте тропинкам к "Винограднику". В большой комнате собрались в третий раз ларкуестийцы. За круглым столом играют в "буквы". Мари принадлежит к числу наиболее способных составлять сложные слова из картонных букв, извлекаемых из мешочка. Все оспаривают друг у друга такую партнершу, как мадам Кюри. Остальные колонисты, усевшись вокруг керосиновой лампы, читают или играют в шахматы. В торжественные дни актеры-любители, они же авторы, исполняют перед "шикарной" публикой шарады, забавные песенки, обозрения, в которых прославляются героические события сезона: бурное состязание между двумя соперничающими лодками; чреватая опасностями передвижка огромной скалы, мешающей причалу, - операция большого размаха, успешно проведенная сверхревностными исполнителями; позорные злодеяния восточного ветра; трагикомическое кораблекрушение; преступления призрачного барсука, обвиняемого в периодических опустошительных набегах на виноградник. Как передать единственное в своем роде чарующее впечатление от света, песен, ребяческого смеха, чудесной тишины, свободы и непринужденности товарищеских отношений между младшими и старшими поколениями! Эта жизнь почти без событий, в которой один день похож на другой, оставила у Мари Кюри и ее дочерей самые драгоценные воспоминания. Несмотря на простоту всего окружающего, она всегда мне будет представляться последним словом роскоши. Ни один миллиардер ни на одном пляже не мог бы получить столько удовольствий, острых, утонченных, неповторимых, сколько их получали прозорливые спортсмены Сорбонны в этом уголке Бретани. А так как местом для этих похождений служила только очаровательная деревушка, а таких много, то, несомненно, вся заслуга в достижении блестящего результата принадлежит ученым, которые здесь собирались каждый год. Читатель - я много раз задавала себе такой вопрос - не прервете ли вы чтение этой биографической книги, прошептав с ироничной улыбкой: "Боже мой, что за славные люди!.. Сколько прямодушия, сочувствия, доверия!" Ну что ж, да... Эта повесть изобилует "положительными героями". Но я ничего не могу поделать: они существовали и были такими, какими я пытаюсь их изобразить. Все спутники жизни Мари. Начиная с тех, кто знал ее со дня рождения, и кончая друзьями ее последних дней, предоставили бы нашим романистам, любящим мрачные тона, бедный материал для анализа. Странные эти ни на что не похожие семейства Склодовских и Кюри, где нет непонимания между родителями и детьми, где всеми руководит любовь, где не подслушивают под дверьми, где не мечтают ни о предательстве, ни о наследствах, никого не убивают и где все совершенно честны! Странная среда - эти университетские кружки, французский и польский: несовершенные, как все человеческие сообщества, но преданные одному идеалу, не испорченному ни горечью, ни вероломством. Я раскрыла все козыри нашей счастливой жизни в Бретани. Может быть, кое-кто пожмет недоверчиво плечами, подумав: а не вносили ль оживление в наш волшебный отпуск ссоры и снобизм? В Ларкуесте самый проницательный наблюдатель не мог отличить крупного ученого от скромного исследователя, богатого от бедного. Под небом Бретани - было ли оно ясным или хмурым - я ни разу не слыхала разговоров о деньгах. Наш старейший Шарль Сеньобос подавал нам самый высокий, самый благородный пример. Не выставляя себя поборником каких-либо теорий или доктрин, этот старый либерал сделал все свое имущество общим достоянием. Всегда открытый дом, яхта "Шиповник", лодки принадлежали ему, но их хозяином был он меньше всех. А когда в его освещенной фонариком даче давался бал, то под аккордеон, игравший польки, лансье и местный танец "Похищение", вертелись вперемежку хозяева и слуги, ученые и дочери крестьян, бретонские моряки и парижанки. Наша мать молча присутствовала на этих праздниках. Ее знакомые, знавшие уязвимое место этой застенчивой женщины, сдержанной в обращении, почти суровой, иной раз скажут ей, что Ирен хорошо танцует, а на Еве хорошенькое платье. И тогда прелестная улыбка гордости внезапно озаряла лицо Мари. В АМЕРИКЕ Однажды майским утром 1920 года в маленькой приемной Института радия появилась какая-то дама. Она назвалась миссис Уильям Браун Мелони, редактором крупного нью-йоркского журнала. Невозможно принять ее за деловую женину. Маленькая, хрупкая, почти калека: из-за несчастного случая в юности она прихрамывает. У нее седоватые волосы и огромные черные романтические глаза на красивом бледном лице. Она с трепетом спрашивает у открывшей дверь служанки, не забыла ли мадам Кюри о том, что назначила ей свидание. Этого свидания она добивается уже несколько лет. Миссис Мелони принадлежит к все возрастающему числу людей, которых восхищает жизнь и работа Мари Кюри. А так как американская идеалистка вместе с тем и известный репортер, то изо всех сил стремилась приблизиться к своему кумиру. После нескольких просьб об интервью, оставшихся без ответа, миссис Мелони поручила одному своему другу-физику передать Мари умоляющее письмо. ...Мой отец, врач, всегда говорил мне, что нельзя умалять значение людей. А на мой взгляд, вы уже двадцать лет играете выдающуюся роль, и мне хочется повидать вас только на несколько минут. На другой день Мари приняла ее у себя в лаборатории. Дверь отворяется, - напишет позже миссис Мелони, - и входит бледная, застенчивая женщина с таким печальным лицом, какого мне еще не приходилось видеть. На ней черное платье из хлопчатобумажной материи. На ее прекрасном, кротком, измученном лице запечатлелось отсутствующее, отрешенное выражение, какое бывает у людей, всецело поглощенных научною работой. Я сразу почувствовала себя непрошеной гостьей. Я стала еще застенчивее, чем мадам Кюри. Уже двадцать лет я профессиональный репортер, а все-таки растерялась и не смогла задать ни одного вопроса этой беззащитной женщине в черном хлопчатобумажном платье. Я пыталась объяснить ей, как интересуются американцы ее великим делом, старалась оправдать свою нескромность. Чтобы вывести меня из замешательства, мадам Кюри заговорила об Америке. - Америка имеет около пятидесяти граммов радия, - сказала мне она. - Четыре в Балтиморе, шесть в Денвере, семь в Нью-Йорке... - Она пересчитала все остальное, назвав местонахождение каждой частицы радия. - А во Франции? - спросила я. - У меня в лаборатории немного больше одного грамма. - У вас только один грамм радия? - У меня? О, у меня лично нет ничего! Этот грамм принадлежит лаборатории. ...Я заговорила о патенте, о доходах, которые обогатили бы ее. Она спокойно ответила: - Радий не должен обогащать никого. Это - элемент. Он принадлежит всему миру. - Если бы имелась возможность исполнить ваше самое заветное желание, что бы вы пожелали? - спросила я безотчетно. Вопрос был глупым, но оказался вещим. ...В течение этой недели я узнала, что товарная цена одного грамма радия была сто тысяч долларов. Узнала также, что новой лаборатории мадам Кюри не хватает средств для настоящей научной работы и весь ее запас радия предназначен для изготовления трубок с эманацией для лечебных целей. Можно себе представить, как это ошеломило американку! Миссис Мелони лично посещала и потому знает прекрасно оснащенные лаборатории Соединенных Штатов, вроде лаборатории Эдисона, похожей на дворец. Рядом с этими грандиозными сооружениями Институт радия, новый, приличный, но построенный в скромных масштабах французских университетских зданий, кажется жалким. Миссис Мелони знакома и с питтсбургскими заводами, где перерабатывают руду, содержащую радий. Она помнит черные столбы над их трубами и длинные поезда, груженные карнотитом, содержащим драгоценное вещество... И вот она в Париже, в бедно обставленном кабинете, с глазу на глаз с женщиной, открывшей радий. И она спрашивает: - Что бы вы пожелали? Мадам Кюри спокойно отвечает: - Один грамм радия для продолжения моих исследований, но купить его я не могу. Радий мне не по средствам. У миссис Мелони возникает блестящий проект: пусть ее соотечественники подарят мадам Кюри грамм радия. По возвращении в Нью-Йорк она пытается убедить десять богатых семейств, десять миллиардеров, дать по десяти тысяч долларов, чтобы сделать этот подарок. Но безуспешно. Нашлись только три мецената, готовые сделать такой жест. Тогда она себе сказала: "Зачем искать десять богачей? Почему не открыть подписку среди всех американских женщин?" Миссис Мелони создает комитет, куда входят миссис Уильям Вог Муди, миссис Роберт Г. Мид, миссис Николас Ф. Брэди, доктор Роберт Эйбб и доктор Фрэнсис Картер Вуд. В каждом городе Нового Света она организует национальную подписку в Фонд Мари Кюри. Не