>-- С этого момента и вплоть до прибытия в дом отдыха сотрудников милиции, -- заявил Щеглов, -- я настоятельно прошу вас, товарищи, соблюдать спокойствие и выполнять все мои распоряжения. Я начинаю расследование этого странного отравления и очень надеюсь на вашу помощь и содействие. Всех, кто что-нибудь знает или видел, прошу обращаться лично ко мне в любое время суток.
Слова Щеглова произвели на обитателей дома отдыха благотворное действие. Многие с облегчением вздохнули, почувствовав себя под надежной защитой сильного человека, способного постоять за них, а те, у кого появились "симптомы" отравления, с удивлением почувствовали, что таковых больше не наблюдается. И все же страх читался в глазах большинства людей, но теперь со страхом успешно соперничала надежда.
-- А скажите, товарищ капитан, -- спросила одна из женщин, -- нам не грозит подобная участь? Ведь нас здесь кормят, как вы наверняка знаете, из общего котла.
-- Я ел вместе с вами и, как видите, жив, -- ответил Щеглов, разводя руками. -- Большего я пока сказать не могу, потому что сам знаю немногим больше вашего. Верю и искренне надеюсь, что это отравление -- единственное, и явилось оно результатом досадной случайности и чьей-то преступной халатности. Вот, пожалуй, и все, что мне известно.
-- Не хватало еще, чтобы нас здесь травили, словно тараканов! -- возмутился чей-то недовольный голос. -- Хорош отдых, нечего сказать!
-- Вот-вот! -- вторил ему кто-то. -- Мало того, что заперли нас здесь, будто мы арестанты какие, так еще режут нашего брата и травят почем зря. Вон уже двоих укокошили.
-- Ой, да что это вы такое говорите! -- взвизгнула пожилая женщина рядом со мной. -- Неужто и нас могут?..
-- Еще как могут! Это у них запросто.
-- Ох!..
-- Чуяло мое сердце -- не к добру все это. Вот и гороскоп то же говорит.
-- Что, что говорит?
-- Что в доме отдыха "Лесной" в котлеты вместо мяса цианистый калий кладут -- для вкуса, -- сострил кто-то. -- На килограмм хлеба -- три столовые ложки цианистого калия.
-- Вам все шуточки, а здесь люди мрут... Грех это.
-- Съездить ему по рогам, чтобы знал, как над мертвыми глумиться!
-- Я тебе съезжу! Я тебе так съезжу...
Я смотрел на эти лица и видел их глаза. В одних стоял страх, и ничего кроме страха, другие пылали гневным огнем, в третьих читалась мольба о помощи, четвертые жаждали немедленных действий, пятые были бесстрастны и тусклы -- но чуть заметная тень надежды все же витала в воздухе, проникая в души людей, и порой ярко вспыхивала в том или ином взоре, разглаживая морщины и озаряя хмурые лица таинственным светом. Страсти продолжали бурлить, но паники, похоже, удалось избежать: уверенный тон и твердый взгляд капитана угрозыска возымели действие.
-- Товарищи! -- продолжал Щеглов. -- Оснований для паники нет никаких, поэтому не стоит препираться и накалять обстановку взаимными упреками и угрозами. Вы видите, как нам не повезло с погодой. Мы оказались в буквальном смысле в плену, и выбраться из него пока нет никакой возможности. Поэтому очень вас прошу, товарищи, держите себя в руках и не лезьте в бутылку по пустякам. Наша сила в единстве, только сообща мы сможем одолеть и стихию, и неведомую злую волю, если, конечно, она существует. Потерпите немного, друзья, а я в свою очередь приму все меры, чтобы докопаться до истины.
К нам пробился седой доктор, так кстати оказавшийся в столовой в момент отравления, и обратился к Щеглову:
-- Можете рассчитывать на мою помощь, капитан.
-- С удовольствием приму ее, если возникнет необходимость, -- ответил Щеглов, -- но в данный момент...
-- В данный момент, -- перебил его доктор, -- я хотел бы обратить ваше внимание на одну деталь: раз отравление произошло в столовой, то яд наверняка попал в организм вместе с пищей.
-- Допустим.
-- А пища готовилась работниками столовой, то есть поварами. Мой вам совет: начните с них.
-- Да-да, -- подхватил кто-то, -- такого безобразия допускать никак нельзя. Арестуйте этих мерзавцев.
Щеглов улыбнулся.
-- Не волнуйтесь, товарищи, и расходитесь по своим номерам. Надеюсь, в самое ближайшее время мне удастся найти виновника этого трагического события.

7.

На часах было без трех минут три, когда мы с Щегловым вернулись в номер. Щеглов достал из чемодана миниатюрную рацию и передал в эфир сообщение о сложившейся в доме отдыха обстановке с просьбой о немедленной помощи. Но ответа он не получил.
-- Странно, -- нахмурился он, -- очень странно.
Он подошел ко мне вплотную и с усердием потер подбородок.
-- То, что сообщил тебе доктор Сотников, очень и очень важно. Все оказывается намного сложнее и гораздо серьезнее, чем я думал сначала. Последняя смерть наверняка имеет отношение к предыдущей, и обе они, по моему разумению, каким-то образом связаны с сообщением врача. Центральная фигура здесь -- Артист, однако какова его роль во всех этих событиях, остается только гадать. Но я обязательно докопаюсь до истины.
-- Вы действительно полагаете, что этого несчастного отравили? -- спросил я.
-- Это не вызывает у меня сомнений, -- ответил Щеглов, -- неясно лишь, кто мог это сделать и зачем... Не следует забывать, -- продолжил он после небольшой паузы, -- что в подвале скрывается целая вооруженная банда. События могут развернуться таким образом, что они выползут на свет Божий, -- и тогда последствия непредсказуемы. Нужно во что бы то ни стало не допустить этого. Но ничего, к вечеру, надеюсь, сюда прибудет опергруппа, и тогда мы сумеем обезвредить этих головорезов... Тсс, сюда кто-то идет!
В номер без предупреждения вошел Мячиков, а чуть погодя -- директор и седой доктор. После недолгого совещания директор был отправлен на поиски поваров, готовивших сегодняшний обед, но поиски эти не увенчались успехом.
-- Их нигде нет, -- дрожащим голосом произнес он, вернувшись. -- Словно сквозь землю провалились.
-- Сквозь землю, говорите, провалились? -- вкрадчиво, с недобрыми интонациями в голосе произнес Щеглов и стремительно шагнул к директору; тот отшатнулся к стене и замер. -- И как же вы объясните сей факт, вы -- ответственный административный работник, а? Я вас спрашиваю!
Я чувствовал, что Щеглов сейчас взорвется, но он сдержался. Директор весь съежился и покрылся испариной. Несмотря на высокий рост он казался сейчас маленьким и щуплым, глазки его испуганно метались, не находя себе места. Все молчали, ожидая развязки. Мячиков чему-то ухмылялся.
-- Так где же они? -- допытывался у директора Щеглов. -- Только не говорите, что не знаете. Здание они покинуть не могли, потому что это невозможно, а здесь, внутри, спрос за их исчезновение целиком и полностью с вас. Вам ясно? -- Директор кивнул, судорожно сглотнув. -- Кого вы прячете в подвале?! -- рявкнул вдруг Щеглов.
Последний вопрос прогремел словно гром среди ясного неба, причем не только для директора, но и для всех нас. Директора же он буквально пригвоздил к стене.
-- Н-никого, -- заикаясь, пробормотал он. -- В к-каком подвале?
-- Сами знаете в каком. Дайте ключи!
-- Ключи?
-- Да-да, ключи! Ключи от подвала. Принесите их мне, и немедленно!
Щеглов вплотную приблизился к директору, сверля его немигающим взглядом.
-- Ну, живо! Ключи!
Директор буквально на глазах наливался кровью. Он багровел столь стремительно, что я искренне опасался за его здоровье. Глаза его злобно сверкнули.
-- Не будет вам никаких ключей, -- прохрипел он внезапно, доведенный до отчаяния; подобная метаморфоза порой случается с трусами, загнанными в угол, и тогда они способны проявлять чудеса храбрости и героизма.
-- Вот как? -- вскинул брови Щеглов. -- По какой такой причине?
-- Не будет -- и точка, -- заявил директор, постепенно выпрямляясь и обретая уверенность. -- Не дам.
-- В таком случае я вынужден буду арестовать вас, -- официальным тоном произнес Щеглов.
-- Что ж, попробуйте, -- усмехнулся директор, приближаясь к двери.
Я случайно взглянул на Мячикова и вздрогнул: губы его искривились в злорадном оскале, глаза мстительно сверкали. Что-то отвратительно-холодное, подобно змее, заползло мне в душу. Таким я его еще никогда не видел. Директор тем временем открыл входную дверь и уже с порога бросил, слегка повернувшись к Щеглову:
-- Устал я от всего этого, капитан, разбирайтесь сами. Осточертело все, дальше некуда... и вы, со своими дурацкими вопросами, и эти, чтоб их... А-а, ну вас всех!.. -- Он махнул рукой и вышел.
Какое-то время в номере царило тягостное молчание. Наконец Щеглов нарушил его:
-- Он трижды прав -- арестовать его я не в силах. Пока не в силах. Ну ничего, мы к этому еще вернемся...
Последующие три часа Щеглов посвятил опросу возможных свидетелей. Забегая вперед, скажу, что покойным оказался некий пенсионер Потапов, тихий, нелюдимый человек, практически ни с кем не общавшийся и до крайности замкнутый. Ни мое, ни мячиковское присутствие во время опроса свидетелей Щеглов не одобрил (опрос проводился в нашем номере), поэтому Мячиков заперся у себя, сославшись на внезапно разболевшийся зуб, а я отправился побродить по коридору.
Холл был пуст, если не считать Сергея, который сидел у выключенного телевизора. Я подсел к нему.
-- Как самочувствие? -- поинтересовался я.
Он мрачно посмотрел на меня и не ответил.
-- Ну-ну, не падайте духом, -- сказал я. -- Капитан Щеглов -- мой старый друг, и я вам ручаюсь -- на него мы смело можем положиться.
-- Да при чем здесь Щеглов! -- вскочил он. -- И без вашего Щеглова тошно.
-- Что-нибудь с Лидой? -- забеспокоился я.
Он раздраженно вскинул брови.
-- С Лидой? А что с ней может случиться?
-- Не обижайте ее, она прекрасная девушка.
-- Не ваше дело! -- отрезал Сергей.
Я поднялся, пожал плечами и молча покинул его. Разговор с ним едва ли доставил мне удовольствие.
Я бесцельно болтался по зданию, заглядывая во все дыры и надеясь почерпнуть какую-нибудь ценную информацию, но таковая почему-то не попадалась. Вскоре я вновь оказался у нашего номера.
Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса. Я невольно прислушался.
-- Послушай, капитан, я дам тебе дельный совет, -- услышал я грубый, нагловатый голос, -- не суй ты нос не в свои дела. Я ничего не имею лично против тебя, но кое-кому может не понравиться твоя прыть.
-- Без угроз, Старостин, -- донесся до меня спокойный, ровный голос Щеглова. -- Кто отравил Потапова?
-- Потапова? Какого Потапова? Не знаю я никакого Потапова.
-- Это дело рук Артиста?
-- А ты у него сам спроси.
-- Кто такой Самсон? Отвечайте, Старостин! Поймите, откровенность в ваших же интересах.
-- Да? Какое интересное наблюдение!.. Повторяю, умерь свою прыть, сыщик. Что касается Самсона, то это не твоего ума дело, а Артиста лови сам, мешать не буду, но и на помощь не рассчитывай. Учти, переступишь черту дозволенного -- получишь пулю в затылок. Понял? Ты жив только потому, что не приносишь вреда, если же будешь болтаться под ногами, тебя отшвырнут, как шелудивого пса. Усвоил, сыщик? Привет Артисту.
Дверь распахнулась, и из нее уверенной походкой, вразвалку, вывалился долговязый алтаец. Я едва успел отскочить в сторону и притаиться за дверью. Старостин -- а именно так называл его Щеглов -- не спеша двинулся в сторону холла.
Опрос свидетелей продолжался. Следом за Старостиным Щеглов вызвал соседа Потапова по номеру и на этот раз плотно закрыл за собой дверь. Я же, не зная, как убить время, заглянул к Мячикову. Григорий Адамович был бледен и выглядел неважно.
-- Зубы, -- посетовал он. -- У меня в это время года всегда зубы болят. Дело-то к весне.
Я выразил ему свое сочувствие и, решив не беспокоить, оставил его одного.
День близился к концу, и за окном уже стемнело. Снег перестал валить так же внезапно, как и начался, небо очистилось, обнажив темно-синюю, почти черную бездну с редкими, чуть мерцающими звездами. Столбик термометра поднялся еще на два деления, не по-зимнему теплый воздух плавил снег, превращая его в мутную, бурлящую воду, потоками низвергающуюся с крыши. Вокруг здания образовалось снежно-водяное месиво. Оно таяло, превращая низину в озеро, а наш дом отдыха -- в некую пародию на неприступный средневековый замок, полный привидений.

8.

Мне на ум пришла великолепная идея: а не принять ли душ? Бесцельно слоняясь по безлюдному зданию, я совершенно случайно наткнулся на душевую, которая располагалась в самом конце коридора второго этажа, как раз под нашим с Щегловым номером. На второй этаж меня занесла надежда еще раз потолковать с доктором Сотниковым, но надежде этой не суждено было сбыться: дверь в кабинет врача была безнадежно заперта и на стук никак не реагировала, а где находились его жилые апартаменты, я не знал.
Захватив банные принадлежности и смену белья, я отправился в душевую. Душевая оказалась на редкость чистой и уютной и представляла собой несколько отдельных кабинок, каждая из которых снабжена была собственным душем и дверцей. Выбрав одну из них, я зашел внутрь и как бы между прочим отметил про себя, что для вновь вошедшего я наверняка останусь незамеченным, если дверцу прикрыть -- и я ее прикрыл. Вода оказалась чуть теплой, поэтому я решил не задерживаться здесь. Вымывшись на скорую руку и дрожа от холода, я выключил воду и начал с пристрастием растирать себя полотенцем. Казенное полотенце было жестким и шершавым, словно наждачная бумага, но меня вполне устраивало и такое. Вытершись насухо и почувствовав небывалый прилив бодрости и сил, я хотел было покинуть кабинку, но... но вовремя остановился. К душевой приближались чьи-то голоса. Я без труда узнал долговязого Старостина и еще одного алтайца. Оба вошли в помещение душевой. У меня исчезли последние сомнения относительно цели их появления здесь: они тоже решили принять душ. Я растерялся и упустил тот момент, когда еще мог выйти из кабинки, не вызвав у них подозрений. Но теперь, когда момент был упущен, я решил затаиться и ждать, надеясь лишь на свою счастливую звезду, которая, к слову сказать, до сих пор верно служила мне. Не подвела она меня и в этот раз: ни одному, ни другому алтайцу не пришло в голову сунуться в мою кабинку, они расположились рядом -- один слева, другой справа от меня. Таким образом, я оказался между ними; застыв в неподвижности, я боялся даже дышать. Не знаю, что бы они сделали, обнаружив меня здесь, по крайней мере шанс, и немалый, остаться здесь навсегда с проломленным черепом, у меня, безусловно, был. Почти одновременно они включили воду и, не опасаясь, что их кто-то может услышать, продолжили прерванный разговор. Я же слышал каждое их слово.
-- Сыскник копает под Самсона. Знать бы, кто капнул. -- Это явно был голос долговязого.
-- Лекарь, кто же еще.
-- Думаешь?
-- Больше некому. Я давно говорил, что этот мозгляк стучит.
-- Пустить бы ему кровь, чтоб не вякал!
-- Это не нашего с тобой ума дело. Пусть с ним шакалы из "преисподней" разбираются. Наша задача -- выйти на Клиента.
-- Выйти! Знать бы, как он выглядит, этот Клиент. Его ж никто, кроме Артиста и Филимона, в лицо не видел.
-- И куда это Филимон запропастился? Уже двое суток, как он должен объявиться. Может, менты на хвост сели?
-- Вряд ли. Не тот Филимон человек, чтобы ментам зад подставлять. Скорее застрял где-нибудь по пути -- дороги-то все развезло.
-- Чертова погода! А без него нам Клиента не опознать. Артист запросто может нас обставить.
-- Вот именно. За Артистом нужен глаз да глаз.
-- Самсон говорил, он номер зачем-то меняет. По-моему, неспроста все это.
-- У него марафет иссяк, вот он и мечется.
-- Да, я слышал. Он затем к Самсону и приходил, чтобы марафетом разжиться, но к Самсону обращаться все равно что в небо плевать.
-- Не наше это дело, пусть об этом у Баварца голова болит. Нам нужно Клиента в оборот взять, только как это сделать, ума не приложу.
-- Раз Филимона нет, то только через Артиста. Сам Клиент к тебе на поклон не пожалует.
-- Артист играет ва-банк и делиться ни с кем не станет. Уж я-то его знаю.
-- Его можно купить. По-моему, у Баварца есть кое-какие мысли на этот счет.
-- Купить? Чем же? На рубли он не клюнет, а зелененьких у Баварца нет и никогда не было.
-- Есть одна валюта, которую Артист ценит больше всех зелененьких, вместе взятых.
-- Марафет!
-- Точно. И к Самсону он наверняка ходил, чтобы предложить свои услуги, -- на выгодных условиях, конечно.
-- Интересно, как на все это Баварец посмотрит.
-- А что Баварец? Баварец для нас все равно что партизан на допросе: один черт знает, что у него на уме. Ни слова из него не вытянешь, хоть бы раз с нами посоветовался. Надеюсь, он понимает, что Артиста трогать нельзя, без него мы слепы как кроты. Наверное, придется согласиться на его условия: ведь на Филимона надежды больше нет.
-- Артист так же заинтересован в нас, как и мы в нем. Ему нужен марафет, нам -- Клиент.
-- Ну нет, здесь ты не прав. Ему тоже нужен Клиент, и даже больше, чем нам. Ведь Клиент -- главный поставщик марафета. Без Клиента ему крышка.
-- Черт бы побрал этого Артиста вместе с его марафетом! Жаль, не мое это дело, а то бы я с ним лично поквитался. И за Мартына, и за камешки.
-- Успеется. Под него сыскник копает, и если докопается, то с Артистом поквитается советский уголовный кодекс.
-- Уголовный кодекс? Ха-ха... Кстати, что в "преисподней" насчет сыскника балакают?
-- Самсон что-то такое говорил, что его решили пока не трогать. Его суета нам только на руку, а время придет -- о нем позаботятся. Главное -- чтобы он своих не привел.
-- Артист не зря пасет его, наверняка нашел способ обезвредить "товарища капитана".
-- Да, с Артистом шутки плохи. Я не удивлюсь, если он нас сейчас слышит. Надо было бы все кабинки проверить.
-- Ну, это еще не поздно.
У меня внутри все оборвалось, ледяной холод сковал сердце. Если эти головорезы меня здесь найдут, то церемониться, безусловно, не будут. Надо выбираться отсюда -- и как можно скорее.
Долговязый (по-моему, именно он был справа от меня) перекрыл кран и собрался, по-видимому, покинуть свою кабинку. Я не стал дожидаться, пока это случится; осторожно, стараясь двигаться бесшумно, приоткрыл дверь, вышел в предбанник, добрался до одежды (и как только они не заметили ее!) и принялся одеваться, судорожно пытаясь попасть ногами в штанины. Когда брюки наконец были на мне и я схватился за рубашку, одна из кабинок внезапно отворилась и из нее показалось чье-то мокрое тело. Я не стал выяснять, кому оно принадлежит -- Старостину или его товарищу; подхватив под мышку полотенце, я метнулся к выходу.
-- Зараза!.. -- злобно прошипел мне в спину кто-то из них, но я уже успел вылететь из душевой. "Узнал он меня или нет?" -- в отчаянии думал я, мчась по пустынному коридору. У лестницы я оглянулся: крупная голова долговязого алтайца, страшная в своей неподвижности, смотрела мне вслед, выглядывая из дверей душевой.

9.

Когда я вбежал в номер, Щеглов сидел на подоконнике у открытого окна и отчаянно дымил. Увидев меня, он сделал гигантскую затяжку, от которой его и без того серое лицо приобрело сиреневый оттенок, и выкинул недокуренный "бычок" в темноту уже наступившего вечера. С крыши ручьями лилась талая вода.
-- Заходи, Максим. Извини, что надымил, но еще немного, и я бы умер без табака.
-- Курите, курите, Семен Кондратьевич, -- махнул я рукой, с трудом переводя дух.
-- Нет-нет, ни в коем случае, это больше не повторится, -- он соскользнул с подоконника и пристально посмотрел мне в глаза. -- Вижу, что-то стряслось. Рассказывай.
-- От вас ничего не скроешь, -- попытался я улыбнуться и передал ему подслушанный в душевой разговор.
-- Прекрасно, -- кивнул он, когда я закончил, -- теперь многое прояснилось. Спасибо, Максим, ты сделал большое дело. -- Он крепко сжал мою руку и с силой тряхнул ее. О большей благодарности я и мечтать не смел. -- М-да... Теперь у нас есть целый набор оригинальных имен: Артист, Самсон, Баварец, Лекарь, Филимон, Клиент, а также некая группа бандитов, обитающая в "преисподней". Самая интересная фигура среди них -- это, безусловно, Артист. Теперь наверняка можно сказать, что человек, оставивший пустые ампулы в туалете, и Артист -- одно и то же лицо. Осталась самая малость -- снять с этого лица маску, и тогда клубок распутается сам собой. Правда, есть еще одна загадочная личность -- Клиент. Его здесь ждут, ждут с нетерпением, и он должен объявиться, иначе все это сборище теряет смысл. Вспомни, что говорил тебе Сотников: некий Клиент скупает камешки, причем торг с ним ведет исключительно Артист. Кто стоит -- вернее, стоял -- за спиной Артиста, мы знаем: это так называемые "алтайцы", то есть непосредственные поставщики камешков, но кого представляет Клиент, нам неизвестно. Думаю, Клиент -- это лишь подставная фигура, нити от которой тянутся высоко наверх.
-- А Баварец? Какова роль Баварца в вашей схеме?
-- Баварец, по всей видимости, возглавляет группу отъявленных негодяев, -- продолжал Щеглов, -- которые засели в подвале, или "преисподней", как мы теперь знаем, и ведут гнусный и бесшабашный образ жизни. Здесь у них что-то вроде притона, откуда они иногда выползают наружу и оставляют за собой кровавые следы. Они кормятся за счет сделок между Клиентом и Артистом и в то же время выполняют что-то вроде роли арбитра при этих сделках... Теперь о тебе, Максим, -- Щеглов нахмурился. -- Алтайцы наверняка узнали тебя, поэтому будь предельно осторожен. Я никогда не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится. Во-от, -- он прошелся по номеру, -- такие, брат, дела. Надо заметить, что ты провел свои полчаса в душевой с гораздо большим успехом, чем я здесь, опрашивая свидетелей. Словом, мне не повезло.
-- Так и не удалось узнать ничего нового? -- спросил я с сожалением.
-- Ни-че-го, -- покачал он головой.
Щеглов достал из кармана очередную папиросу и направился к двери.
-- Я пойду покурю, -- сообщил он. -- Ладно?
В этот момент в дверь кто-то робко постучал.
-- Да-да! -- крикнул Щеглов, весь собравшийся, словно для прыжка. -- Входите, открыто.
В номер вошла молоденькая девушка, в которой я не сразу признал практикантку Катю, работавшую в столовой.
-- Здравствуйте, мне нужен товарищ из уголовного розыска, -- обратилась она ко мне, теребя в руках косынку.
-- Я -- товарищ из уголовного розыска, -- шагнул к ней Щеглов. -- Капитан Щеглов, Семен Кондратьевич. Вы хотите мне что-нибудь сообщить?
-- Может быть, мне не стоило вас беспокоить, товарищ Щеглов, -- застенчиво начала она, краснея, -- но мне показалось, что... что... вас это может заинтересовать.
-- Знаете что, Катя, -- вас ведь Катей зовут, не так ли? -- я тут покурить собрался, давайте выйдем в коридор -- вы мне все расскажете, а я тем временем покурю. Идет? -- Она кивнула. -- А ты, Максим, -- повернулся он ко мне, -- зайди к Григорию Адамовичу, поинтересуйся его самочувствием, а то совсем захандрил наш герой.
Я последовал совету Щеглова и отправился к Мячикову.
-- Кто там? -- раздался глухой голос в ответ на мой стук.
-- Это я, Максим! Вы позволите, Григорий Адамович?
Дверь открылась, и передо мной предстал Мячиков -- бледный, осунувшийся, с капельками пота на лбу, с дрожащими руками. Видимо, больной зуб причинял ему немало хлопот.
За последние часы Мячиков заметно изменился. От его былого оптимизма, жизнерадостности и вечной, не сходящей с круглой физиономии ни днем ни ночью улыбки не осталось и следа. Он стал раздражителен, мрачен, а порой даже груб, но я отлично понимал, что это его состояние -- результат зубной боли, что в душе он -- добряк, весельчак и прекрасный собеседник. Зная, каким он был еще сегодня утром, я прощал ему все и искренне жалел этого человека.
-- Простите, если я побеспокоил вас, Григорий Адамович, но нас с Семеном Кондратьевичем очень тревожит состояние вашего здоровья. Как ваш зуб?
-- Адская боль, -- промычал Мячиков, качая головой, -- я согласен вообще не иметь зубов, чем терпеть такую боль.
-- Я искренне сочувствую вам, -- произнес я, сознавая, что мое сочувствие для него все равно что мертвому припарка; похоже, он был того же мнения.
-- А-а, -- махнул Мячиков рукой и сел на кровать, -- если б ваше сочувствие могло излечить меня...
Разговор явно не клеился. Собственные заботы, видимо, настолько завладели им, что Мячиков даже не поинтересовался ходом расследования и вообще состоянием дел на данный момент -- для него существовал только его зуб. Не желая более докучать ему, я покинул номер.
На часах было половина восьмого.
В коридоре я столкнулся с Щегловым и практиканткой Катей. Их беседа подходила к концу.
-- Спасибо вам, Катя, вы правильно сделали, что пришли ко мне, -- с чувством сказал Щеглов, и по блеску в его глазах я понял, что время им потрачено не зря. -- Вы нам очень помогли.
Вернувшись в номер, Щеглов впервые за последние несколько часов улыбнулся.
-- Побольше бы таких свидетелей, как эта девушка, -- сказал он, прохаживаясь от двери к окну и обратно. -- Она одна сообщила мне больше, чем все предыдущие, вместе взятые.
Я поинтересовался, в чем же заключается суть ее сообщения, но Щеглов не стал вдаваться в подробности и лишь уклончиво ответил:
-- Придет время, я тебе все расскажу, а сейчас запомни одно: из ее сообщения следует, что Потапова отравили случайно.
-- Значит, отравления не было и это всего лишь несчастный случай? -- спросил я.
-- Нет, -- покачал головой Щеглов, -- отравление было, но Потапов -- жертва случайная. Яд предназначался другому.
-- Кому же?
Щеглов пожал плечами.
-- Если бы я это знал...
События последнего дня настолько стремительно сменяли друг друга, что я не успевал следить за ними, не говоря уж о вдумчивом, неспешном их анализе. В отличие от моего гениального друга, капитана Щеглова, я ровным счетом ничего не понимал. Как все запуталось в этом проклятом доме отдыха, сплелось в замысловатый, загадочный клубок... Какая-то тайная жизнь протекала за нашими спинами, и меня не покидало смутное ощущение, что мы с Щегловым оказались как бы вне событий, чем-то вроде сторонних наблюдателей, которым кроме всего прочего накрепко завязали глаза и заткнули уши. Я чувствовал себя совершенно беспомощным что-либо изменить. Но то, что назревает какое-то событие, у меня не вызывало сомнений.
-- В смерти Потапова есть и доля моей вины, -- нахмурился Щеглов, думая о чем-то своем. -- Ни в чем не повинный человек убит буквально на моих глазах, а я не только не смог предотвратить убийство -- я даже помыслить не смел о чем-либо подобном.
-- Вы не правы, Семен Кондратьевич, -- возразил я. -- Вашей вины здесь нет. Потапов убит, и только убийца в ответе за его смерть.
-- Курить охота, -- вздохнул Щеглов. -- Пойду на лестницу, покурю, а ты меня здесь подожди. В восемь выход в эфир, попытаюсь еще раз связаться со своими. Боюсь, в прошлый раз передача не состоялась. Наверное, с рацией что-то.
Он ушел, а я вдруг подумал, что, если Щеглову не удастся вызвать опергруппу, нам с ним вдвоем (на больного Мячикова теперь надежды не было) придется противостоять во много раз превосходящим силам бандитской шайки. Силы были настолько неравны, что бандиты, по-видимому, не воспринимали нас всерьез, -- потому-то они и не трогали Щеглова, предоставляя ему возможность копаться в их грязном белье. Пусть, мол, суетится, все равно вреда от него не больше, чем от мухи: жужжит, у самого носа вьется, чуть ли не в рот лезет, а ужалить не может.
Из-под двери вылетел сложенный в несколько раз листок бумаги. Я удивленно вскинул брови, вышел в коридор, но никого не увидел: коридор был пуст, и лишь в холле маячила фигура Фомы, да с лестницы тянуло табачным дымком. Я вернулся в номер, аккуратно прикрыл дверь и развернул загадочный листок. Это была записка с весьма странным содержанием: "М. Чудакову. Ждите меня с 22.00 до 23.00 на лестничной площадке третьего этажа. У меня есть для вас очень важные сведения. Боюсь, за мной следят. Если не приду, не ищите меня. Д-р Сотников".
Не успел еще смысл послания дойти до моего сознания, как дверь отворилась, и в номер вошел Щеглов.
-- Письмо? -- спросил он, сразу же заметив в моих руках записку. -- От кого же?
Я молча протянул ему листок. Он бегло пробежал его глазами, нахмурил брови, потер подбородок и произнес:
-- Странно, я почему-то думал, что доктор еще не очухался. Кто передал?
Я рассказал ему, каким образом записка попала ко мне, и в свою очередь спросил, не заметил ли он кого-нибудь в коридоре, когда курил. Щеглов покачал головой и ответил, что кроме лохматого молодого человека ни в холле, ни на лестнице, ни в коридоре не было ни души.
-- Фома, -- сказал я.
-- Вот именно, Фома. Но Фома болтался в холле все то время, пока я курил, и никуда не отлучался. Записку передал не Фома, это факт.
Я вынужден был согласиться. А Щеглов снова принялся мерить комнату широкими, уверенными шагами.
-- Что ж, тем лучше, это для нас большая удача. -- Он посмотрел мне в глаза, и от его взгляда мне стало тепло на душе. -- Я не вправе настаивать, Максим, но было бы просто великолепно, если бы ты переговорил с доктором.
-- О чем речь! -- воскликнул я, воодушевляясь от чувства своей полезности такому человеку, как капитан Щеглов. -- Разумеется, я пойду на встречу с ним.
-- Смотри в оба, Максим, -- предостерегающе произнес Щеглов и положил руку на мое плечо. -- Это может быть ловушка. Я буду начеку, если что -- зови на помощь, не стесняйся... Только бы он пришел!..
Где-то пропикало восемь. Щеглов достал рацию и начал колдовать над ней. Спустя минут десять он с ожесточением отбросил ее и мрачно произнес:
-- Чертова техника!
-- Что случилось? -- с тревогой спросил я.
-- Случилось? Хм... Случилось то, что нас с тобой только двое против целой банды головорезов. Рация безнадежно испорчена.
-- Испорчена? -- Я боялся поверить в самое худшее.
-- Вот именно. Боюсь, что без вмешательства злой воли здесь не обошлось. Наверняка это дело рук Артиста. Помнишь, о чем говорили алтайцы в душевой? -- Я кивнул. -- Вот они меня и обезвредили. Проклятие!..
Удар был нанесен в самое сердце. Нас обезвредили в буквальном смысле этого слова, положили на обе лопатки, перекрыли кислород -- и тем самым обезопасили себя. Недаром твердит народная мудрость, что один в поле не воин. И хотя к Щеглову это относится в меньшей степени, чем к кому бы то ни было другому, -- его гений стоит десятка самых светлых голов, -- все же в открытой схватке с двумя дюжинами головорезов он вряд ли выстоит. На меня же -- и это я вынужден признать -- надежды было мало.
-- Я должен пробраться к своим, -- сказал он решительно, и я понял, что возражать ему бессмысленно. Глаза его сверкнули металлом, он приблизился ко мне вплотную и вцепился в мою руку. -- Иного выхода нет. Но пойду я не сегодня, а завтра утром. Боюсь, ночью здесь будет слишком жарко.
Время тянулось бесконечно медленно. Мы молча ждали десяти, то и дело поглядывая на часы, а за стеной маялся Мячиков, изнывая от зубной боли и не находя себе места. Сквозь тонкую перегородку отчетливо были слышны его торопливые шаги и невнятное бормотание, порой переходящее в стоны или даже брань. Да, не повезло нашему добряку Мячикову, сдал в самый ответственный момент, когда его участие в ожидаемых событиях было бы как нельзя более кстати. Что ж, зубы болят тогда, когда им заблагорассудится...

10.

Без трех десять я был в холле. Холл был пуст, если не считать Фомы, который неподвижно стоял у окна и смотрел сквозь пыльное стекло в ночной мрак. Пальцы его методично выбивали дробь по подоконнику, а сам он издавал какие-то звуки, напоминающие то ли мычание, то ли мурлыканье. Я не стал отрывать его от этого важного занятия и сунулся было на лестницу, но лестничная площадка оказалась занятой: две женщины из числа "отдыхающих" собирали тряпками воду с кафельного пола и выжимали ее в ведра. Эта процедура теперь выполнялась систематически, в течение всего дня женщины сменяли друг друга, работая парами, и, хотя устранить причину течи они были не в силах, лестница у них всегда блестела и сверкала чистотой. Подозрительно покосившись в мою сторону и убедившись, что опасности для их жизни я не представляю, они тут же забыли обо мне и продолжили прерванный разговор:
-- Ваш тоже в столовую не пошел?
-- Какое там! Он и так-то ходил со скрипом, а теперь его туда и силком не затянешь. Боится.
-- Еще бы не бояться! Такая страсть приключилась. Жить-то всем охота.
-- По-моему, на ужин вообще никто не пошел.
-- Ужин! Да какой может быть ужин, когда все повара разбежались. Готовить-то некому.
-- Да неужто разбежались?
-- Точно говорю. Сама видала, как они куда-то вниз помчались. Говорят, у них там притон.
-- Ой, да что ж это теперь будет?
-- А то и будет, что перережут нас всех ночью, как собак, и следов потом никто не найдет.
-- Да что же это такое делается!
-- А вы как думали? У них это запросто. Народ сейчас злой пошел, ни на что не смотрит, чуть что -- в морду норовит, да еще тебя же и обхамит. Нет, я не удивлюсь, если нас всех... ну, словом, готовьтесь к худшему.
-- Куда ж милиция смотрит?
-- Ха! Милиция! Да милицию саму охранять надо. Уж я-то знаю.
На лестнице показался долговязый Старостин. У меня внутри все оборвалось, когда его багровая физиономия вдруг выплыла из дверного проема, ведущего в холл. Я еле сдержался, чтобы не убежать. Он прошел мимо меня, дыхнув в лицо спиртным перегаром и ощерив свою пасть с редкими желтыми зубами в гнусной ухмылке. "Быстро бегаешь, щенок!" -- услышал я у самого своего уха и инстинктивно отшатнулся, но он ограничился одним лишь замечанием и не тронул меня. Я судорожно перевел дух и вытер пот со лба влажной ладонью. Женщины ушли вслед за алтайцем, болтая на ходу.
Здание словно вымерло. Люди попрятались по своим номерам, предчувствие чего-то ужасного и неотвратимого носилось в воздухе. Желающих поужинать в столовой не нашлось -- после инцидента с отравлением у людей возник панический ужас перед стряпней местной кухни; они предпочитали скорее умереть с голоду, чем корчиться в судорогах с посиневшими лицами и вывалившимися языками. А из разговора двух женщин я понял, что всем давно уже известно о существовании "преисподней", ее обитателях и их далеко не мирных намерениях.
Я сел на ступеньку, выбрав место посуше, и задумался.
Артист... Это имя, вернее -- прозвище, скрывающее неуловимого и коварного преступника, способного на самые жестокие и отчаянные деяния, не давало покоя ни мне, ни Щеглову. Кто он, этот страшный тип? Судя по уже имеющимся сведениям, среди обслуживающего персонала он скрываться не мог -- весь персонал без исключения, включая даже несчастных уборщиц, так или иначе был связан с преступниками, а Артист, как известно, опасался их не менее, чем органов правопорядка, на что у него, надо полагать, были веские основания. Значит, его нужно искать среди обитателей третьего этажа, то есть среди нас. За спинами "отдыхающих" он чувствовал себя в безопасности -- до поры до времени, конечно, ибо, если возникнет необходимость, Баварец со своими головорезами выйдет из "преисподней" и устроит здесь нечто вроде второй Варфоломеевской ночи, превратив всех нас в пленников или заложников, а с Артистом рассчитается по-своему, одному ему известным способом. Но вот вопрос, который не давал мне покоя: почему Баварец не сделал это до сих пор? Или Артист пока что недосягаем для него? Я не верил, что Баварца сдерживает от этого шага присутствие трех десятков "отдыхающих" или грозная фигура капитана угрозыска, -- нет, я был далек от этой мысли. Если бы Баварец захотел, он в два счета смел бы все препятствия, вставшие на его пути, -- по крайней мере, силы для этого у него были. Доктор Сотников упомянул, что в "преисподней" скрывается около двух десятков вооруженных бандитов. Нет, Баварец чего-то ждал, это не вызывало у меня сомнений, и ждал он, по-моему, того же, что и Артист, -- появления Клиента. Опознать Клиента мог только Артист -- в этом была его сила. Но почему возник конфликт между Артистом и остальной группой бандитов, я понять не мог. Ясно было одно: они что-то не поделили -- либо деньги, либо наркотики, либо камешки, либо власть. Впрочем, причина конфликта сейчас меня интересовала меньше всего.
Еще один неясный момент: кто такие алтайцы и каковы их взаимоотношения с Баварцем и его группой? Судя по тому, что долговязый Старостин и его дружки поселились на третьем этаже, с "преисподней" у них отношения натянутые. Кто они, эти алтайцы? Скорее всего, именно они и были основными добытчиками и поставщиками камешков, а Баварец со своими бандитами, как верно заметил Щеглов, выполнял роль группы прикрытия при совершении сделок между Клиентом и алтайцами, причем Артист выступал в качестве посредника в этих сделках.
Был еще один человек, который не вписывался в эту схему, -- Самсон. Он явно не принадлежал ни к "преисподней", ни к алтайцам, ни тем более к сторонникам Артиста. Кто же он? Но кто бы он ни был, центральной фигурой во всем это преступном клубке оставался Артист. Раскрыв его тайну, мы смогли бы распутать и весь клубок. Я мысленно перебрал в уме всех "отдыхающих", кого знал лично или выделял из общего числа по тем или иным причинам. Щеглов, Мячиков, Сергей, Лида, Фома, седой доктор, пузатый тип из соседнего номера... Сюда же можно отнести и отравленного Потапова. Кто знает, может, Потапов и был тем пресловутым Артистом? Впрочем, нет, из подслушанного мною разговора в душевой следовало, что Артист еще жив и совершенно невредим, значит, Потапов отпадает. Отпадает также и Щеглов с Мячиковым. Щеглов -- по той простой причине, что он капитан МУРа и мой друг (это, конечно, не причина, но для меня лично эти два обстоятельства весили гораздо больше любого самого стопроцентного алиби), а Мячиков... я скорее поверил бы, что сам являюсь Артистом, чем в причастность этого добряка к страшным злодеяниям. Сергей и Лида... Что ж, все возможно, но я склонен был считать, что они к делу не имеют никакого отношения. Сергей, по-моему, трусоват для той роли, которую играл Артист, а Лида, несмотря на более твердый характер, все-таки была женщиной. Может быть, я ошибаюсь, но мне почему-то казалось, что прозвище "Артист" должен носить исключительно мужчина. Фома... Не берусь утверждать, но интуиция и чувство симпатии к этому чудаку подсказывали мне, что Фома так же далек от преступного мира, как я от проблемы мелиорации в пустыне Гоби. Оставались двое: седой доктор, похожий на потомственного рабочего, и пузатый тип, поселившийся в номере Хомякова. Оба вызывали у меня чувство недоверия, а последний ко всему прочему был мне глубоко антипатичен. Нужно будет к ним как следует приглядеться, а также немедля поведать Щеглову о своих мыслях, подозрениях и сомнениях. Не сейчас, конечно, а после разговора с Сотниковым.
Кстати, почему его до сих пор нет? Может быть, с ним что-нибудь случилось? Я взглянул на часы: половина одиннадцатого. Фома все еще маячил в холле, теперь уже прохаживаясь от телевизора к противоположной стене и обратно; он что-то бормотал себе под нос, ничего не замечая вокруг...
Об остальных обитателях третьего этажа я не знал ничего. Вполне возможно, что Артиста нужно искать именно среди них. Основной контингент "отдыхающих" составляли люди предпенсионного и пенсионного возраста, исключением были лишь Щеглов, Мячиков, Фома, Сергей с Лидой и я -- то есть все те, о ком я хоть что-то знал. И хотя никакого определенного вывода на этот счет я пока еще не сделал, где-то в подсознании у меня вдруг забрезжила мысль, что я, пожалуй, был бы весьма удивлен, узнай, что Артисту вот-вот стукнет шестьдесят или что-нибудь около того.
Фома оказался в двух шагах от меня. Я невольно очнулся от своих мыслей и поднял голову. Похоже, он только что заметил меня и был несколько озадачен моим присутствием.
-- А, Максим, рад вас видеть. Отдыхаете?
-- Да, вот коротаю вечер, -- ответил я, желая видеть Фому сейчас как можно дальше отсюда. Не дай Бог, появится Сотников!
-- А я, так сказать, в образе, -- сказал Фома и тут же забарабанил длинными пальцами музыканта по двери, одновременно закатывая глаза в блаженном экстазе. До меня наконец дошло, что все эти необычные манипуляции, производимые им вот уже добрый час, означают тол