лышно, останавливаясь в двух шагах от пустого холла, -- будь готов к любым неожиданностям и помни, что я рядом и всегда приду на помощь. И еще, -- его и без того серьезное лицо стало суровым и озабоченным, -- позаботься о практикантке Кате. Я посоветовал ей запереться в своей комнате и не покидать ее в течение всего сегодняшнего дня. Она девушка разумная и, надеюсь, сделает все именно так, как я ей сказал, но все же... Словом, старайся держать ее в поле зрения, тем более что ее комната -- на втором этаже, вдали от людей и в двух шагах от бандитов.
Что я мог ответить? Что и думать забыл о практикантке Кате? Разумеется, я сказал, что позабочусь о бедной девушке, если, не дай Бог, в этом возникнет необходимость. Щеглов кивнул, тряхнул мою руку и вышел на лестницу. Я же вернулся в номер.

4.

Каково же было мое удивление, когда на самом пороге я неожиданно наткнулся на аккуратно сложенный листок бумаги. Опять записка! Я поднял ее и тут же почувствовал чье-то дыхание у самого своего уха. Я резко обернулся и нос к носу столкнулся с Мячиковым. Глаза его горели от нетерпения.
-- Что это у вас? -- спросил он с любопытством, кивая на листок.
-- А я почем знаю? -- не очень вежливо ответил я; сейчас, когда рядом не было Щеглова, присутствие Мячикова меня почему-то раздражало.
-- А вы прочтите, -- не отставал он, просвечивая листок взглядом, словно рентгеном, -- может быть, там что-нибудь очень важное.
Предложение было настолько резонным, что возразить что-либо я не смог. Войдя в номер и впустив следом за собой Мячикова, я развернул записку. Она была написана той же рукой, что и предыдущая. Читая, краем глаза я видел, как Мячиков бесцеремонно заглядывает мне через плечо. Текст гласил: "Следователю Щеглову. Приношу свои глубокие извинения за розыгрыш, ваше легковерие позволило мне добиться некой цели. Благодарю вас. Поверить мне и в этот раз -- в ваших же интересах. Ровно через пятнадцать минут после получения вами этого письма я буду ждать вас в правом крыле четвертого этажа, возле пожарного щита. На этот раз обмана не будет. Артист".
-- Артист! -- невольно вскрикнул я.
-- Артист... -- словно эхо повторил Мячиков, глядя на меня круглыми немигающими глазами.
-- Я пойду, -- твердо сказал я, хотя тон послания был мне явно не по вкусу. -- Нельзя упускать возможность встретиться с этим человеком.
-- Но ведь записка адресована капитану Щеглову, а не вам, Максим Леонидович, -- сухо возразил Мячиков, -- значит, ему и идти на встречу с Артистом.
Я усмехнулся и покачал головой.
-- Щеглова нет в здании, он покинул его несколько минут назад. Записка пришла слишком поздно.
-- Как -- покинул?! -- заорал Мячиков, бледнея. -- Уже? Не может быть!..
-- Может.
Бурная реакция Мячикова меня сейчас мало волновала. Передо мной стояла проблема совершенно иного рода: выйти на Артиста, постаравшись заменить Щеглова. Но тут же возникало сомнение: а согласится ли Артист на подобную замену? У меня были весьма веские основания считать, что Артист такого согласия не даст. Щеглов был представителем правоохранительных органов, то есть лицом официальным, с которым вполне можно было вступить в переговоры, -- поскольку именно на переговоры, как мне кажется, рассчитывал Артист, -- а кем был я? Никем. И тем не менее я решил рискнуть. Сунув записку в карман, я решительно направился к двери, но неожиданным препятствием на моем пути возник Мячиков. Он крепко схватил меня за рукав и горячо заговорил:
-- Нет-нет, Максим Леонидович, вам не следует ходить туда. Артисту нужен исключительно Щеглов, вы же только спугнете его. Не ходите, молю вас, это совершенно бессмысленно.
И все-таки я пошел. Подобный шанс я упускать никак не мог. Мячиков же, сославшись на какие-то неотложные дела, заперся в своем номере. Мне показалось, что он крепко на меня обиделся из-за моего упрямства. Но мне сейчас было не до его обид.
Ни Артист, ни кто-либо другой на встречу не явился. Либо меня снова обманули, либо моя кандидатура Артиста не устраивала. Удрученный неудачей, я вернулся в номер, по пути встретив заплаканную Лиду; она мелькнула мимо меня, даже не удостоив взглядом. И лишь в номере меня начали осаждать сомнения и различные мысли. Кто и каким образом, думал я, мог подбросить эту записку, если мы с Щегловым покидали номер буквально на несколько минут? Более того, эти несколько минут мы провели тут же, в двух шагах от номера, причем коридор, холл и лестница были пусты. Если записку писал Артист, заключил я, то он не только неуловим, но и невидим. Тут я вспомнил о Мячикове. Возможно, Григорий Адамович что-нибудь видел? Я сунулся было к нему, но на мой стук никто не отозвался.
Я взглянул на часы: без двадцати час. Пожалуй, это время и следует считать началом тех событий, которые резко изменили положение дел в доме отдыха и намного приблизили финал всей истории.

5.

Не успел я захлопнуть за собой дверь, как услышал шум и чьи-то голоса, доносившиеся со стороны лестницы. Терзаемый неясными предчувствиями, я высунулся за дверь, но тут же вынужден был нырнуть обратно: по холлу и обоим крыльям здания быстро растекалась толпа вооруженных людей. Крики, грубый гогот и брань, долетавшие до моих ушей, не оставляли больше сомнений, что "преисподняя" активизировала свои действия и перешла в решительное наступление. Баварец и его молодчики выползли на свет Божий. Я тщательно запер дверь и бросился собирать вещи. Признаюсь честно: я не на шутку испугался и растерялся. Мне хватило всего лишь нескольких мгновений, чтобы осознать: я в ловушке. Впрочем, был один выход, но выход, надо сказать, не из лучших -- окно! Сигануть с третьего этажа и оказаться в ледяной воде -- перспектива, знаете ли, малоприятная. И все же я распахнул окно и по пояс высунулся из него. Сквозь закрытую дверь я слышал, что бандиты уже в двух шагах от моего номера. Слева, в бывшем хомяковском номере, истерично завизжал женский голос.
Несмотря на безнадежность моего положения и грозившую мне опасность, я все же отметил про себя, что погода стояла прекрасная, по-настоящему весенняя, хотя до весны, если судить по календарю, было еще очень далеко. Небо было ясное, чистое, до рези в глазах голубое, ослепительно-яркое солнце плавило темный, набухший снег, превращая его в многочисленные ручейки, которые со всего близлежащего леса стекались в низину, -- в ту самую, где стоял наш злополучный дом отдыха. Процесс снеготаяния был настолько интенсивным, что талая вода в течение последних суток образовала некое подобие озера, в самом центре которого и возвышалось здание. Признаться, зрелище было жутковатое, на ум приходили ассоциации с тонущим кораблем. Впрочем, ситуация скорее походила на захват судна пиратами. Кстати, они уже ломились в мою дверь.
Какой-то шорох с наружной стороны здания привлек мое внимание и заставил осмотреться. Я увидел странную картину. Слева, над самым окном мячиковского номера, по веревочной лестнице, спускавшейся из окна четвертого этажа, отчаянно карабкался человек. Приглядевшись, я узнал в нем Мячикова Григория Адамовича. Да-да, это был именно Мячиков! Он судорожно цеплялся за веревочные перекладины и рывками продвигался вверх. Вот он достиг окна, поднатужился, перевалился через подоконник, ноги его взвились кверху, -- и он благополучно исчез из поля моего зрения. Вот отчаянный тип! Я и не ожидал от него такой прыти. Следом за Мячиковым исчезла и веревочная лестница. Я мысленно пожелал ему удачи.
А дверь моего номера тем временем трещала под ударами бандитов и доживала свои последние мгновения. Я отошел от окна и приготовился встретить опасность лицом к лицу. Жаль, что у меня не было такой лестницы. А Мячиков, чего греха таить, мужик себе на уме. Ловко он это дело провернул. И ведь заранее предусмотрел возможность бегства!..
Дверь наконец поддалась, хрустнула и влетела в номер. Я едва успел отскочить в сторону. В номер ввалились трое бандитов. Судя по их экипировке, они походили на хорошо подготовленный вражеский десант: у всех троих были автоматы, на поясах висели штыки. Двое взяли меня на мушку, а третий бегло обшарил помещение и выскочил в коридор.
-- Самсон! -- рявкнул он, останавливаясь у дверного проема. -- Да где этот болван?..
Через пару минут третий бандит вволок в номер Самсона. Тот был в стельку пьян и самостоятельно держаться на ногах не мог.
-- Этот? -- грубо спросил бандит, тыча в мою сторону дулом автомата и держа Самсона за шиворот. -- Да смотри же, ублюдок!
Самсон набычился, промычал что-то нечленораздельное, собрался с силами и вытаращил на меня глаза.
-- Не... не он, -- буркнул он и мотнул головой; силы вновь оставили его, и он обмяк, словно сдувшийся баллон.
-- Не он? -- Бандит подозрительно посмотрел на меня. -- А ты не врешь, Самсон?
Тот снова замотал головой. У бандита пропал к нему всякий интерес, и он отпустил директора. Самсон рухнул на пол, словно мешок с костями, и застонал. Из коридора доносились крики, плач, грубые окрики и топот множества ног. Кто-то настойчиво ломился в мячиковский номер. Как хорошо, что Григорий Адамович успел скрыться!..
-- Где сыскник? -- дыхнул мне в лицо спиртным перегаром и отвратительным запахом гнилых зубов бандит. -- Отвечай, щенок!
Я не сразу понял, что он имеет в виду Щеглова, а когда наконец понял, то искренне порадовался за моего друга: попади он в лапы к этим молодчикам, живым бы уже вряд ли выбрался.
Я пожал плечами и сказал, что не имею ни малейшего понятия. Он прищурился и зло ухмыльнулся.
-- Ничего, Баварец тебя вмиг расколет, он в этом деле мастер.
Натиск бандитов на мячиковский номер в конце концов увенчался успехом: дверь захрустела, затрещала и... В коридоре что-то оглушительно грохнуло, яркая вспышка на мгновение осветила все вокруг, где-то посыпалась штукатурка, оконные стекла... Мимо нас пронеслось несколько человек. Бандиты, находившиеся в моем номере, бросились вон, сыпля проклятиями и угрозами в чей-то адрес. Я последовал было за ними, но один из них сильно врезал прикладом в мою правую ключицу, и я вынужден был отказаться от своего намерения, стискивая зубы от боли и обиды. Минут пять-семь обо мне никто не вспоминал, и у меня даже затеплилась надежда, что, может быть, меня вообще оставили в покое -- но я ошибся. В номер вновь ввалились все те же трое бандитов, а вслед за ними не спеша вошел человек среднего роста интеллигентной наружности и без малейших признаков оружия в своей экипировке. Был он рыжеват, в очках, с правильными чертами лица и бесцветными невыразительными глазами. На бандита он походил менее всего.
-- Итак, где же ваш сосед по номеру? -- вкрадчиво спросил он, предварительно окинув меня изучающим взглядом. -- Где капитан Щеглов?
Я ответил, что не знаю, и в свою очередь поинтересовался, что означает это вторжение. Но моя персона, по-видимому, больше не интересовала человека в очках. Он пропустил вопрос мимо ушей и двинулся к выходу.
-- Послушай, Баварец, -- прорычал один из бандитов, -- этот тип наверняка знает, где прячется сыскник. Может, потрясти его, а?
-- В спортзал, вместе со всеми, -- отрезал Баварец бесстрастно. -- И поменьше думай, Утюг, это тебе вредит. Я не люблю, когда мне дают советы.
-- Да на него стоит только поднажать... -- не сдавался Утюг, хватая меня своей волосатой ручищей за лацкан пиджака; видимо, "поднажать" он собрался тут же, немедленно, не откладывая в долгий ящик.
-- В спортзал! -- повысил голос Баварец, и глаза его сверкнули металлом. Пятерня Утюга неохотно разжалась.
-- Ну, топай давай! -- ткнул он меня в спину прикладом, толкая к тому месту, где совсем еще недавно висела дверь. Я чуть было не налетел на храпящего Самсона, но вовремя успел обогнуть его неподвижное тело. Очутившись в коридоре, я невольно взглянул на мячиковский номер -- и буквально оторопел от удивления. Дверь болталась на одной петле и слегка покачивалась на сквозняке, часть стены была разрушена и опалена огнем, из нее торчала покореженная арматура, линолеум у дверного проема оплавился и чуть дымился, пол в некоторых местах был залит кровью, следы крови тянулись также по всему коридору и терялись в холле. Без сомнения, здесь произошел взрыв. Невероятно!..
-- П-пшел! -- зло прохрипел сзади Утюг и сильно толкнул меня в спину; я едва удержался на ногах, чтобы не упасть.
По вполне понятным соображениями я не в состоянии передать на бумаге все то многообразие сленговых, мягко говоря, выражений, которыми пользовались Утюг и его коллеги по гангстерскому ремеслу. Поскольку же их словарный запас на девяносто девять процентов состоял именно из таких выражений, мною здесь опускаемых, то у неподготовленного читателя может сложиться превратное впечатление о речи бандитов как лаконичной и немногословной. Поэтому я и делаю здесь эту оговорку, чтобы читатель мог сам восполнить пробелы в лексиконе бандитов по мере своих познаний в области старинного русского нецензурного фольклора.
Меня вытолкнули в холл. Изо всех номеров -- кого силой, кого окриком, кого жестом -- выгоняли несчастных "отдыхающих". Бандиты орудовали быстро и четко, часто прибегая к помощи прикладов и отборной брани. Людей гнали по лестнице вниз; на каждом повороте лестницы и на этажах стояли головорезы из банды Баварца, направляя людской поток в нужном направлении. Я стал частицей этого потока. Впереди меня, прихрамывая и держась за правый бок -- видно, досталось ему от этих негодяев, -- торопливо ковылял пожилой мужчина, один из тех, с кем я постоянно сталкивался то в столовой, то на лестнице, то в холле у телевизора. Минуя второй этаж, он оступился и чуть было не упал, но я вовремя поддержал его под локоть. Он мельком взглянул на меня и, когда мы поравнялись с очередным бандитом, развалившимся в кресле с бутылкой пива в руке, процедил сквозь плотно сжатые зубы:
-- Фашисты!
Но тот даже ухом не повел. Похоже, что он воспринял эту реплику как некий комплимент.

6.

На первом этаже весь пол был залит водой, и я тут же промочил ноги. Та же участь наверняка постигла и всех остальных пленников, -- а то, что из отдыхающих мы превратились в пленников, не вызывало у меня теперь никаких сомнений. Нас впихнули в обширный спортзал, похожий на те, что обычно строят в школах, и заперли на ключ. Здесь уже было собрано все население дома отдыха, все три десятка так называемых "отдыхающих", на долю которых выпало столь неожиданное и жестокое испытание. И здесь тоже под ногами хлюпала вода. Людям пришлось расположиться на трех или четырех теннисных столах, так кстати оказавшихся здесь. В зале было холодно и сыро, через разбитые окна, забранные решетками, тянуло сквозняком. Через весь зал была натянута волейбольная сетка. Люди в основном молчали, изредка перекидываясь отдельными словами, кто-то всхлипывал, кто-то проклинал судьбу, кто-то молился -- но всеобщей паники не было. Лица осунулись, побледнели, на долю этих людей выпало столько передряг за последние дни, что на панику, взрыв отчаяния или бурный протест просто не осталось сил. Кроме того, опасность, которая прежде подстерегала их на каждом шагу, теперь приобрела конкретные очертания и тем самым как бы отмежевалась от них, простых смертных, превратилась в нечто реальное, осязаемое. Такая опасность, пусть даже ощетинившаяся десятками автоматных стволов, не так ужасна, как та, чей источник невидим, необъясним и непонятен. А это значит, что теперь можно смело повернуться спиной к соседу, не опасаясь более удара в спину и зная, что враг остался по ту сторону двери. Люди расслабились, ими овладели апатия, безразличие к собственной судьбе. В довершение ко всему, они были голодны вот уже почти сутки.
Я огляделся в поисках свободного места на каком-нибудь из теннисных столов и вскоре нашел его. Усевшись на край стола, я вдруг почувствовал чье-то осторожное прикосновение к своей руке. Я оглянулся. Рядом со мной сидел седой доктор.
-- Максим Леонидович, мне нужно сказать вам два слова, -- произнес он. -- Вы позволите?
-- Да, конечно, -- ответил я, насторожившись.
Он говорил тихо, так, чтобы слышал только я один.
-- Прежде чем покинуть здание, капитан Щеглов попросил меня связаться с вами, Максим Леонидович, если вдруг возникнет критическая ситуация, и в дальнейшем действовать согласно обстоятельствам. По-моему, такая ситуация возникла. Поэтому предлагаю искать выход из нее сообща.
Предложение седого доктора смутило и озадачило меня. С одной стороны, его удостоил своим доверием сам Щеглов, а с другой -- в своих умозаключениях я отводил ему чуть ли не самое почетное место -- место возможного кандидата на роль Артиста. Чем мне руководствоваться в данном случае? Какое мнение взять за основу? Должен ли я возвести в абсолют свои собственные подозрения и напрочь отвергнуть многолетний опыт Щеглова и его умение разбираться в людях? Тем более что мои подозрения вызваны в основном чисто субъективными факторами и не опираются ни на один конкретный факт, который мог бы подтвердить бесспорность выбранной мною кандидатуры. Словом, своим предложением седой доктор поставил меня в тупик. Не знаю, как бы я из него выбрался -- а выбираться из него пришлось бы, это не подлежит сомнению, -- если бы мне не помог решить эту дилемму лично Баварец. Не успел я и рта раскрыть, как дверь в спортзал распахнулась и на пороге возник главарь банды с несколькими сообщниками; среди последних я узнал Утюга. Баварец был в сапогах и по-прежнему без оружия. Вошедшая группа была хорошо видна из любой точки зала, так как вход в него на несколько ступенек возвышался над уровнем пола.
-- Добрый день, граждане отдыхающие, -- поприветствовал нас Баварец, и я уверен -- у многих в этот момент возникла надежда, что этот спокойный, невозмутимый человек с таким приятным лицом решит все наши проблемы и защитит от тупых и злобных налетчиков, которыми кишело сейчас все здание. -- Надеюсь, претензий к администрации дома отдыха нет? Уверен, что нет. К сожалению, обстоятельства сложились таким образом, что вам придется поселиться -- временно, заметьте, -- в этом прекрасном зале и впредь проводить часы досуга исключительно в нем. Что ж делать, мы сами -- жертвы обстоятельств. -- Он говорил очень вежливо и даже с виноватыми нотками в голосе. -- Думаю, вам не будет здесь скучно. Предложения, жалобы и прошения направляйте ко мне лично в любое время суток, разбирательство гарантирую в кратчайшие сроки. Кормить, к сожалению, вас не будут, и спальные принадлежности, боюсь, тоже не выдадут, но ведь не это главное, правда?
Один из его молодчиков загоготал.
-- Прекратите издевательства! -- крикнул кто-то в ответ. -- На каком основании вы нас держите здесь?
-- О, оснований предостаточно! -- мягко улыбнулся Баварец. -- По некоторым имеющимся у нас сведениям, среди вас находятся два террориста, которых необходимо немедленно обезвредить. Собственно, за этим я и пришел сюда. -- Голос его вдруг зазвучал резко и повелительно. -- Всем встать вдоль правой стены!
Среди пленников произошло чуть заметное движение, но теннисных столов никто не покинул.
-- Стало быть, ноженьки боитесь замочить? -- продолжал издеваться Баварец. -- Ай-ай, нехорошо!
-- Эй, вы слышали? -- выступил вперед Утюг и гаркнул хриплым басом на весь зал: -- Встать вдоль стены, уроды! Чтоб вас... Ну, живо!
-- Оставьте нас в покое! -- раздался женский голос. -- Убийцы!..
Баварец пожал плечами.
-- Вы сами выбрали свою судьбу... Бизон, давай!
Один из бандитов вскинул автомат и дал очередь по потолку. Эхо ответило громким сухим треском, сверху посыпались штукатурка и осколки разбитой лампы дневного освещения. Пули, отрекошетив от потолка, застучали по стенам и полу, но никого из сидящих на столах, к счастью, не задели.
Последний "аргумент" Баварца подействовал. Люди с мрачными лицами нехотя ступали в воду и промокшие, окоченевшие, плелись к правой стене. Вскоре весь контингент "отдыхающих" был выстроен вдоль нее в ожидании своей участи.
-- Вот так-то оно лучше, -- ласково произнес Баварец и, сопровождаемый свитой, направился вдоль строя пленников. Он шел медленно, словно генерал на параде, и внимательно всматривался в наши лица. Возле меня он чуть задержался и затем двинулся дальше.
-- Их здесь нет, -- услышал я голос Утюга.
-- Вижу, -- отозвался Баварец.
У меня было достаточно времени, чтобы понять, кого они искали. Это могли быть только два человека, или два "террориста", как называл их Баварец, -- Артист и Клиент. Артиста они хорошо знали в лицо, и его отсутствие среди нас могло быть легко выявлено, зато Клиента никто из них наверняка прежде не видел -- и тем не менее и Баварец, и даже Утюг сумели определить, что его тоже среди нас нет. Видимо, внешний вид трех десятков пленников был настолько далек от их представлений о Клиенте, что, даже не будучи физиономистами или ясновидящими, они смогли сделать правильный вывод. Мне же этот инцидент принес неожиданное решение моей собственной проблемы: раз Артиста среди нас нет, то седой доктор им никак быть не может. Словом, доктор полностью реабилитировал себя в моих глазах -- и все благодаря Баварцу!
А Баварец тем временем окинул взглядом шеренгу пленников в последний раз и решительно направился к выходу. Свита последовала за ним.
-- Курт, останься, -- приказал он одному из сообщников, немолодому плотному мужчине с седеющими волосами и перебитым носом. Тот молча кивнул, занял место у двери, широко расставил ноги и взял автомат наизготовку. Баварец со свитой вышел, вызвав тем самым вздох облегчения у доброй половины пленников. Люди молча возвращались на свои столы, искоса поглядывая на неподвижную фигуру Курта и избегая смотреть друг другу в глаза.
И снова я оказался рядом с седым доктором -- с той лишь разницей, что теперь я смело мог положиться на него и принять его предложение.
-- Я согласен с вами, доктор, -- горячо шепнул я ему и пожал руку. -- Будем искать выход вместе.
-- Меня зовут Иван Ильич, -- сказал он с чуть заметной улыбкой. -- Судя по всему, этот тип занял здание с вполне определенной целью, наша же задача состоит в том, чтобы спастись самим и спасти людей. Думаю, он и сам еще не знает, как поступить с нами, но вполне возможно, что он решится на крайние меры -- чтобы не оставлять свидетелей.
-- Вы думаете, он пойдет на это? -- ужаснулся я.
Иван Ильич пожал плечами.
-- Кто знает, кто знает, -- пробормотал он и вздохнул. -- Но не учитывать этот вариант было бы преступно. И действовать нужно исходя именно из него. Я считаю, что вам необходимо срочно выбираться отсюда.
-- Мне? -- я удивленно вскинул брови.
-- Да, Максим Леонидович, именно вам. Вы молоды, умны и решительны и, я уверен, сумеете найти выход, когда окажетесь на свободе.
Он изложил мне свой план, снизив голос до чуть слышного шепота. План был до смешного прост и, казалось, легко выполним, причем наиболее опасная часть его ложилась на плечи доктора. Он должен был отвлечь Курта, хотя бы на минуту удалив его из зала. Я принял план безоговорочно, так как отлично понимал, что выжидательная позиция может привести к трагедии. Надо было действовать -- действовать уверенно, умно и наверняка. Договорившись о деталях, Иван Ильич приступил к реализации плана. Он спустился с теннисного стола на залитый водой пол и направился к выходу, где маячила неподвижная фигура Курта. Когда до двери оставалось метров семь, доктор остановился.
-- Эй, Курт, или как тебя там, -- сказал он нетерпеливо, -- скажи своему шефу, что мне нужно выйти.
Курт не шелохнулся.
-- Ты что, оглох, что ли? -- раздраженно произнес доктор. -- Я тебе, кажется, русским языком говорю: мне нужно выйти.
Иван Ильич сделал еще два шага -- и тут Курт резко вскинул автомат и направил его в грудь доктору.
-- Стоять! -- рявкнул он с угрозой и ухмыльнулся. -- Что, приспичило? Боишься в штаны наложить? А ты ложи, не стесняйся...
-- Не будь идиотом, -- произнес доктор, в упор глядя на бандита, -- мне действительно нужно выйти. Мужик ты, в конце концов, или...
-- Ладно, -- нехотя проворчал Курт, -- сейчас доложу. А ты ступай назад, и чтобы ни одна собака не смела приближаться к двери -- прошью насквозь, и пикнуть не успеете. Всем ясно?
-- Ясно, -- ответил Иван Ильич за всех и пошел обратно к столу.
-- То-то, -- самодовольно хмыкнул Курт и открыл дверь. -- Эй, кто-нибудь!..

7.

Тех нескольких секунд, что Курт стоял к залу спиной, мне хватило, чтобы соскользнуть со стола и добежать до ближайшего угла, в котором были свалены маты, неисправный спортинвентарь и несколько бухт каната. Но этот угол был примечателен другим: здесь была дверь, неизвестно куда ведущая и не замеченная бандитами. Только бы она не оказалась запертой! Я толкнул ее и, к величайшей своей радости, почувствовал, как она поддалась. Я юркнул в образовавшуюся щель и хотел было прикрыть дверь, но кто-то оттолкнул меня так, что я чуть не упал. Я сжал кулаки, готовясь продать свою жизнь как можно дороже, и ринулся было на невидимого врага -- но в недоумении остановился. Прямо передо мной стоял длинный парень с пучком волос за спиной, перехваченных шнурком, и старательно делал мне знаки, чтобы я не поднимал шума. Что-то знакомое показалось мне в чертах его лица, где-то я уже видел эти глаза... Ба, да это же Фома! Только теперь он был без бороды и усов и выглядел лет на десять моложе.
-- Тише! -- одними губами прошептал он, прикрывая за собой дверь. -- Если вы не возражаете, Максим, я пойду с вами.
План доктора заключался в следующем: проникнуть в помещение, скрытое за этой одинокой дверью, замеченной им еще накануне, и действовать согласно обстоятельствам. Правда, дверь могла оказаться запертой, и тогда план доктора рухнул бы еще в самом начале, но, к счастью, судьба благоволила нам. А тут еще Фома подвернулся... Верно говорят, что характер человека проявляется в критических ситуациях. Я даже и представить себе не мог, что он способен на такой решительный шаг. В тот момент я чувствовал к этому симпатичному человеку такую благодарность, что готов был буквально расцеловать его. Ведь так приятно сознавать, что рядом надежный друг, всегда готовый прийти тебе на помощь. Я крепко пожал ему руку.
-- Спасибо, Фома, -- с чувством сказал я. -- Будет просто великолепно, если вы пойдете со мной. Ваша поддержка может оказаться весьма кстати.
Он ответил понимающим взглядом. Мы осмотрелись. Помещение, куда нас занесло, было небольшой комнатой или, вернее, служебным кабинетом спортивного инструктора -- по крайней мере, таков, видимо, был первоначальный замысел создателей этого уникального спортивного комплекса. Кабинет отличался запущенностью и повышенной влажностью, в углах и на стенах красовались причудливые узоры плесени. У стены стоял письменный стол с кипой старых, пожелтевших книг на спортивные темы, рядом возвышался покосившийся пустой шкаф со стеклянными дверцами, а на нем, словно гигантские грибы, росли облезлые кубки, неведомо кем завоеванные, и бледный, покрытый толстым слоем пыли глобус с рваной дырой на месте Саудовской Аравии. Позади стола часть стены была закрыта большим деревянным щитом, имеющим отношение, по-моему, к местной системе канализации и водоснабжения; шум воды в трубах, доносившийся из-за него, служил подтверждением этому. Но наше с Фомой внимание было обращено в совершенно ином направлении -- к окну. Окно было без решетки, и выбраться через него на волю не составляло особого труда. Мы обменялись с Фомой взглядами, как бы окончательно решая вопрос о пути нашего дальнейшего следования, и принялись осторожно, без лишнего шума, открывать раму. Но легкая на первый взгляд операция заняла у нас довольно-таки много времени: рама словно вросла в оконный косяк, древесина набухла от сырости и почти не поддавалась нашим усилиям. В конце концов нам удалось сдвинуть эту проклятую раму с места, но Фома вдруг схватил меня за руку и замер. Я невольно последовал его примеру и прислушался. Из-за двери, со стороны спортзала, доносились голоса.
-- Что случилось, граждане отдыхающие? -- вежливо спрашивал Баварец. -- Кто желал меня видеть и по какому поводу?
Далее я разобрал голос Ивана Ильича, но он говорил настолько тихо, что я ничего не понял.
-- Увы, я не в силах удовлетворить вашу просьбу, товарищ, -- вновь послышался невозмутимый голос Баварца. -- Мои люди заняты поимкой опасных преступников, скрывающихся где-то в здании, каждый человек у меня на счету, а мне самому водить вас на оправку, согласитесь, не солидно. Так что решайте этот вопрос сами, коллегиально, без привлечения моих парней и по возможности в рамках этого помещения. По принципу: лучше пусть лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь. Всего хорошего, граждане, приятного вам отдыха. Всегда к вашим услугам.
В ответ раздалось несколько возмущенных голосов, но Баварец больше не отвечал -- видимо, успел покинуть зал.
-- Мерзавец! -- крикнул кто-то.
-- Да они просто самые настоящие фашисты! -- в сердцах воскликнула какая-то женщина.
-- И откуда они взялись на нашу голову?
И тут я услышал отчетливый голос Ивана Ильича:
-- Нет, товарищи, они не фашисты. Тех толкала на убийство вера в превосходство арийской расы и в торжество идей национал-социализма, а этих -- исключительно животные инстинкты.
-- Закрой свою пасть, падаль, -- ворвался в общий хор грубый голос Курта, -- и не вякай без нужды, не то... -- далее последовала длинная тирада с применением исключительно сленговых выражений, общий смысл которых сводился к тому, что у Курта вдруг возникло непреодолимое желание выяснить, сколько у собравшихся в зале зубов и у всех ли они стоят в шахматном порядке.
-- Подонки, -- промычал Фома и хрустнул скулами. Голубые глаза его потемнели, руки непроизвольно сжались в кулаки.
Мы снова принялись за окно. Рама шла туго, и нам пришлось немало повозиться, прежде чем мы без шума ее открыли.
-- Послушайте, Максим, -- шепнул мне Фома в самое ухо, когда мы почти что добились успеха, -- вы, возможно, знаете, кого ищут эти мерзавцы, и потому вам небезынтересно будет узнать, что в зале не хватает шести человек.
-- Вот как? -- Это наблюдение меня весьма заинтересовало.
-- Пока мы там сидели, я внимательно оглядел всех присутствующих и пришел к выводу, что шестерых среди нас нет. У меня хорошая память на лица, и я не мог ошибиться. Вы знаете, кто эти шестеро?
Я кивнул. Ими могли быть только Щеглов, Мячиков и четверо алтайцев. Мячикову удалось скрыться, Щеглов покинул здание еще до открытого выступления банды Баварца, а алтайцы были заодно с бандитами и поэтому в спортзал не попали. Мне вспомнились последние слова Щеглова о практикантке Кате, и у меня невольно защемило сердце. Где она сейчас? Грозит ли ей опасность и нуждается ли она в моей помощи? Я был в совершенном неведении.
-- Для вас что-нибудь прояснилось? -- спросил Фома. -- Я имею в виду тех шестерых.
Я снова кивнул. Да, для меня многое прояснилось. Для меня совершенно ясным стало то, что я окончательно запутался. Пожалуй, здесь и сам Щеглов оказался бы в тупике. Все дело в том, что след Артиста растворился, исчез, растаял, словно никакого Артиста и в помине не было. Баварец не опознал Артиста среди собравшихся в спортзале -- значит, его там действительно не было, а тех шестерых я знал достаточно хорошо, чтобы сделать аналогичное заявление относительно них. Мячиков и Щеглов были моими друзьями, в них я был уверен, как в самом себе, а алтайцы сами пострадали от Артиста и были его непримиримыми врагами. Выходит, что Артист не существует -- физически не существует. Но он должен был существовать -- иначе все здесь происходящее теряло смысл.
Окно наконец отворилось, и я первым полез в него, стараясь делать это бесшумно и быстро. Перевалившись через подоконник, я оказался по колено в воде. Вода подступала чуть ли не к самому окну. Вцепившись обеими руками в водосточную трубу, так как под водой скрывался гладкий и скользкий лед, стоять на котором не было никакой возможности, я скорее почувствовал, чем услышал, как рядом со мной оказался Фома.
-- Вот мы и на воле, -- чуть слышно шепнул он.
Хороша воля, когда шаг ступить боишься без риска грохнуться в ледяную воду! Однако стоять здесь и трястись от холода было бы уже совсем неразумно. Осторожно ступая, мы двинулись вдоль стены, пригибаясь напротив окон, чтобы не быть замеченными из помещений первого этажа. Минуя небольшой навес, примыкающий к стене здания, и крест-накрест заколоченную дверь, неизвестно куда ведущую, Фома вдруг поскользнулся и с громким плеском упал в воду. Стараясь не терять драгоценных секунд, я схватил его за шиворот и буквально втянул под навес, где мы оба и затаились. Фома промок до нитки и дрожал теперь крупкой дрожью, губы его посинели, но глаза пылали такой жаждой деятельности, что я невольно улыбнулся.
-- Пустяки, -- прошептал он, бодрясь. -- Обсохну.
То, чего я опасался больше всего, случилось: шум от падения Фомы привлек внимание бандитов. Скрипнула рама, и где-то над нами открылось окно. К счастью, навес надежно скрывал нас от посторонних глаз.
-- Проклятье! Там кто-то есть! -- послышался сверху настороженный голос.
Фома сильно сжал мне руку. После небольшой паузы кто-то ответил:
-- Наверное, снег с крыши упал. Видишь, что творится...
Мимо нас, описав в воздухе дугу, пролетел окурок.
-- Мрак, а не погода, -- согласился первый.
Мы выждали еще минут десять и двинулись дальше вдоль стены. Что мы искали, на что надеялись, не смогли бы ответить ни я, ни Фома -- нас толкала вперед исключительно вера в будущее и в счастливую нашу звезду. Обогнув угол здания, мы остановились. Прямо над нами уходила вверх пожарная лестница -- та самая пожарная лестница, по которой минувшей ночью мы с Щегловым взобрались на крышу. Мы миновали ее и добрались до следующего поворота. Нашим взорам открылся ряд неказистых одноэтажных построек, выполняющих, по-видимому, функции хозяйственных и подсобных помещений. Среди них выделялся запертый гараж (на нем висел мощный амбарный замок), но автобусу, который привез нас сюда, места в гараже почему-то не нашлось: он одиноко стоял в стороне, чуть ли не до половины погруженный в воду. Ровная водная гладь ослепительно сверкала на солнце, заставляя нас жмуриться. Возможно, этот нестерпимый блеск послужил причиной галлюцинации, или нервное перенапряжение последних дней сыграло со мной злую шутку, но мне вдруг показалось, что в окне одной из построек мелькнул чей-то силуэт -- мелькнул и тут же исчез. Я повернулся к Фоме, чтобы поделиться увиденным (либо померещившимся), но сдержался. Фома, не переставая дрожать, напряженно всматривался в сторону леса, лицо его выражало крайнюю степень озабоченности.
-- Там люди, -- произнес он с тревогой, кивая вдаль.
-- Люди? -- Я проследил за направлением его взгляда, но ничего не увидел, кроме мокрых сосен и рыхлого, покрытого коркой тающего льда, снега. -- Я никого не вижу.
Он тряхнул головой, зажмурился и снова устремил взор на группу деревьев метрах в ста пятидесяти от нас.
-- Странно, -- сказал он растерянно, -- но я только что видел их. Думаете, показалось?
Я пожал плечами. Он произнес это так, словно спрашивал: "Думаете, я сошел с ума?"
-- Мне тоже кто-то привиделся вон в том доме. Возможно, это просто нервы.
Он неуверенно покачал головой.
-- Если бы так...
Мы двинулись дальше, опасаясь удаляться от стены, и вскоре наткнулись на свисающий сверху канат. Я задрал голову и обнаружил, что канат крепится в одном из окон четвертого этажа. Вдруг меня осенило.
-- Это же то самое место, где нашли труп неизвестного, убитого сегодня утром! -- воскликнул я, забыв об осторожности.
-- Тише! -- предостерег меня Фома.
Мысль подняться по канату и проникнуть в здание через окно пришла нам в голову одновременно. Я, как всегда, полез первым. Признаюсь честно: подобное упражнение давалось мне с трудом, несмотря на узлы, которыми был снабжен канат.
Я миновал первый этаж, мельком заглянув в окно и ничего не увидев из-за толстого слоя грязи на стеклах (хотелось бы верить, что я также был невидим для возможного наблюдателя изнутри), миновал окно второго этажа -- за ним обнаружилась чья-то аккуратно прибранная жилая комната, и наконец добрался до этажа третьего. Окно было чуть приоткрыто, и я, не зная еще, пусто ли помещение, скрытое за ним, осторожно заглянул внутрь. На наше счастье, в помещении никого не оказалось. Это был стандартный номер для рядового отдыхающего, вернее, для пары отдыхающих, но, по-видимому, так никем и не заселенный. Везде были чистота и порядок. Что ж, стоит рискнуть, подумал я, и толкнул раму. Окно раскрылось.
-- Ну что там? -- услышал я приглушенный шепот Фомы.
-- Порядок, -- махнул я рукой, приглашая его следовать за собой, и ступил на подоконник.
Вскоре мы оба были в номере. Из-за двери не доносилось ни звука. Мы переглянулись.
-- Что будем делать? -- спросил я.
-- Действовать! -- решительно сказал он. -- Сперва проникнем в коридор, а там -- смотря по обстоятельствам.
Я кивнул. Хотя особого смысла в подобных действиях я пока не видел, но отсиживаться здесь, в тепле и безопасности, ожидая Щеглова и его опергруппу, было бы преступно не только по отношению к оставшимся в спортзале людям, но и по отношению к собственной совести. У самой двери я случайно увидел пуговицу и поднял ее. Пуговица как пуговица, подумал я про себя, но что-то необычное показалось мне в ее не совсем идеальном овале. Пожав плечами, я сунул ее в карман, по собственному опыту зная, что подобная предусмотрительность совершенно неожиданным образом может оказать мне добрую услугу.
Фома осторожно повернул ручку и слегка нажал на дверь. Дверь поддалась -- тишина... Тогда, осмелев, он толкнул дверь посильнее, и...

8.

-- Та-ак, -- произнес чей-то резкий, неприятный голос, -- к нам святой отец пожаловал. Не иначе как с благими вестями, а, батюшка?
Я выглянул из-за плеча Фомы и вздрогнул от неожиданности. В номере по ту сторону коридора, как раз напротив нас, скрывшись за самодельной баррикадой из мебели, постельных принадлежностей и какого-то хлама, из-за ствола крупнокалиберного ручного пулемета гнусно ухмылялся Старостин. Чуть позади него, щупая нас недобрыми, колючими взглядами, от которых холодок пробегал по спине, примостились остальные трое алтайцев.
-- Ба, и этот сморчок здесь! -- удивленно воскликнул долговязый и осклабился, обнажив гнилые зубы. -- Видали, мужики?
К дверному проему приблизился второй алтаец и мрачно спросил:
-- Чего надо? Какого дьявола вас сюда принесло?
Мы с Фомой неподвижно стояли в двух метрах от их баррикады и ждали развязки. Пулемет холодно уставился на нас, готовый в любую секунду выплюнуть смертоносный заряд свинца и тем самым пресечь наши неудавшиеся жизни. Но долговязый не спешил, ситуация его явно забавляла. Отхлебнув из стоявшей возле него бутылки изрядную порцию спиртного, он громко икнул и с издевкой произнес:
-- Святой отец, на коленях молю об отпущении грехов -- и мне, недостойному, и моим несчастным товарищам, по уши погрязшим в... э-э... пороке и плененным блеском злата. Выведи нас из мрака, отче, наставь на путь истинный, ибо... э-э... как там дальше, мужики?
Ответом ему послужил взрыв дружного хохота.
-- Ха-ха-ха! Во, завернул, прямо как по писаному шпарит!..
-- Кончайте эту комедию! -- выкрикнул Фома, сдвинув брови от негодования. -- Либо стреляйте, либо...
Он осекся, не веря в возможность второго "либо". Багровая физиономия Старостина внезапно стала серьезной и злой.
-- Ни одной капли человеческой крови не пролила вот эта рука! -- рявкнул он, потрясая над головой огромным кулаком. -- Слышишь, поп, или кто ты там есть на самом деле? Ни одной! И через вас свою душу марать не хочу -- не стоите вы того.
-- Как! -- вырвалось у меня. -- Разве не вы убили того несчастного? -- Я кивнул в сторону каната, болтающегося за нашими спинами.
И без того багровое лицо Старостина приобрело угрожающий оттенок -- угрожающий скорее не мне, а его здоровью.
-- Сопляк! -- зарычал он, гневно сверкая глазами. -- Да как ты смеешь! Я ж тебя, щенка... -- Он схватился за пулемет и резким движением направил его в мою грудь.
Вот и все, подумал я, пробил мой последний час.
-- Брось, -- остановил Старостина один из алтайцев, -- не стои