еземных цветов. Она шумно потянула носом, и на ее губах заиграла блаженная улыбка. Подбежав к серванту, она, словно пчелка, заглянула в каждый цветок, слегка повернула вазу и посмотрела на меня. Глаза ее светились счастьем.
-- Спасибо, милый! Я рада, что ты не забыл про наш день...
Часы пробили половину восьмого.
-- Ой! -- испуганно вскрикнула Маша. -- Я же страшно опаздываю! Все, бегу! Пока, Коленька...
Она чмокнула меня в щеку и выскочила за дверь.
Я тупо глядел ей вслед. Какой же я болван! Хуже! Бесчувственный, черствый кретин! Осел! Как я мог забыть! Ведь сегодня четырнадцатое мая -- годовщина нашей свадьбы! Двадцать лет совместной жизни...
Подводя итог прожитым вместе годам, я вдруг понял, что все это время, все двадцать лет, был счастлив -- счастлив так, как бывает счастлив человек, проживший тихую, спокойную жизнь, не знавший ни радости побед, ни горести поражений, ни внезапности потрясений. Кто-то, может быть, скажет, что это не жизнь, а прозябание (кстати, Арнольд именно так и выразился), что счастье в борьбе, а не в тишине и спокойствии. Все это верно -- но только отчасти, считал я. Не всем же, в конце концов, бороться, надо же кому-то и жить! Просто жить, не загромождая свой мозг решениями глобальных проблем. У меня есть сын, Василий, неплохой, в принципе, парень, и жена, Маша, о которой я, чего греха таить, так часто забывал. Вот и сейчас... Как я мог забыть! Хорошо, что она этого не заметила, решила, что эти необыкновенные цветы я достал специально к нашему юбилею. Нет, что ни говори, а Арнольд Иванович оказал мне неоценимую услугу. Как знал, что у меня двадцатая годовщина свадьбы! А может, и правда знал? Что ему стоило поворошить мою память и выудить оттуда сведения о свадьбе и, в частности, дату регистрацию брака? Ровным счетом -- ничего.
Часы пробили восемь. Я спохватился и, подцепив указательным пальцем дипломат, вылетел на лестничного площадку.
День был хотя и солнечный, но холодный. Дул северный ветер и гнал куцые облака на юг. На углу пятиэтажки стоял газетный киоск, где работала тетя Клава, наша соседка по подъезду. Долгие годы она снабжала меня дефицитной периодикой, оставляя специально для меня нужные мне экземпляры, а я помогал ей по дому чем мог: она ведь жила одна. Но сейчас, вместо обычной приветливой улыбки, тетя Клава одарила меня сердитым взглядом из-под насупленных бровей и высокомерно поджатыми губами. Я оробел.
-- Здравствуйте, соседушка, -- сказал я настороженно. -- Для меня ничего нет?
-- Какая я тебе соседушка! И не стыдно в глаза смотреть? Здоровый мужик, а позволяешь себе такое! Мало того, что полночи где-то шлялся, да еще домой пьяный заявился. Думаешь, я не знаю? Я, братец ты мой, все знаю, все видела!
Я стал белее бумаги, а киоск "Союзпечати" поплыл куда-то вдоль улицы.
-- И нечего мне тут бледнеть! Нашкодил, так держи ответ! А жена ведь верит ему! На рыбалку он ездил... Как же! Поди, за сорок уже перевалило, а все туда же...
Первый шок прошел. Я взял себя в руки, но еще не решил, как себя вести с этой вздорной старухой -- разыграть ли оскорбленную невинность или обернуть все в шутку. Тон тети Клавы вдруг резко изменился.
-- Ну, хватит дуться, -- добродушно сказала она, доставая из-под прилавка пачку газет и журналов. -- Не сержусь я боле. Мне-то, в общем, дела нет до твоих похождений. Бабу твою жалко, хорошая она, работящая. Да и ты, видно, мужик неплохой, только... Ничего жена-то? Молчит? Не догадывается?
Я все-таки решил возмутиться.
-- Да что вы такое говорите, тетя Клава! Вы же меня знаете. Чтоб я... Да никогда! Провалиться мне на этом самом месте, если вру!
-- А, все вы так говорите, -- махнула она рукой. -- На вот, я тебе тут подобрала на твой вкус и цвет. И "Футбол", и "Советский спорт", и "Англия". А с Арнольдом не связывайся, алкаш он, знаю я его.
У меня перехватило горло, а ноги стали ватными; единственным моим желанием было исчезнуть, раствориться в воздухе, превратиться в собственную тень.
-- С к-каким Ар-рнольдом? -- заикаясь, прохрипел я.
-- Да вон из того дома. -- Тетя Клава ткнула пальцем в фонарный столб. -- Слышала я, как ты с ним вчера прощался и по имени его называл. Вот я и догадалась, ведь Арнольд у нас здесь один, имя-то, поди, такое не каждый день встретишь. Жаль только, не видела я вас, темно очень было. Но голос его узнала, часто здесь околачивается.
Я облегченно вздохнул.
-- Да не тот это Арнольд... -- начал было я, но в этот момент мне на голову упало что-то небольшое и твердое, больно ударив меня по макушке, потом отскочило и со звоном покатилось по асфальту. Я нагнулся и, оторопев от удивления, поднял золотой царский червонец, совершенно новый и нигде не потертый, словно только что вышедший с монетного двора.
-- Папаша, таймер на ходу? -- послышался сзади грубый, скрипучий бас.
-- А? -- испуганно вскочил я, машинально пряча монету за спину. Тетя Клава ехидно захихикала.
Обладатель противного баса был одет в "вареные" джинсы, яркий, морковного цвета, свитер и темные цейсовские очки. Но не его одеяние заставило меня вздрогнуть аж до кончиков ушей. Незнакомец начисто был лишен подбородка и бровей. Я понял, что передо мной инопланетянин. Оттуда, с Большого Колеса.
-- Я... э-э... вы оттуда? -- пролепетал я шепотом. -- Прилетели?.. Может, я что-то не так... не того?..
-- Ты часом не сбрендил, папаша? -- пробасил инопланетянин и, махнув рукой, ступил на мостовую.
-- Осторожно! -- крикнул я, но было поздно: огромный КАМАЗ, груженный ржавыми трубами, налетел на инопланетянина и сшиб его. Я зажмурился и до крови закусил нижнюю губу. Когда я вновь открыл глаза, все было тихо. Ни КАМАЗа, ни инопланетянина, ни даже цейсовских очков. Прохожие как ни в чем не бывало торопились по своим делам, а тетя Клава спокойно и непринужденно беседовала с клиентом об исчезновении сахара и предстоящем визите Рейгана в Москву.
"Показалось, что ли?" -- недоумевал я, садясь в подошедший автобус.
-- Николай Николаевич! -- крикнула мне вдогонку тетя Клава. -- Прессу забыли!
Но я уже не слышал ее. Я стоял на задней площадке "Икаруса" и был похож на человека, над которым поработал первоклассный гипнотизер: я ничего не видел, не слышал, не чувствовал. "Что же это было? Что же это было?" -- неустанно спрашивал я себя, но ответа не находил.
На работу я опоздал. Евграф Юрьевич, заведующий лабораторией и мой непосредственный начальник, высокий, тучный мужчина лет пятидесяти со строгим голосом, обширной лысиной (но моя все равно была больше) и большими очками на крупном носу, при виде меня покачал головой и демонстративно посмотрел на часы. Я виновато развел руками и произнес дежурное оправдание: "Транспорт!", на что завлаб согласно кивнул. Считалось, что после этого кивка опоздавший реабилитирован. Я возвестил общее "Здрасьте!", плюхнулся на скрипнувший подо мной стул и приступил к своим непосредственным обязанностям.
Но не прошло и пяти минут, как мои мысли вновь вернулись в русло событий часовой давности. Безбородый инопланетянин в морковном свитере никак не выходил у меня из головы. "Сшибла его машина или нет? -- думал я. -- Если да, то почему не осталось никаких следов, почему никто ничего не заметил? А если нет... Если он не попал под этот чертов КАМАЗ, то был ли он вообще? Дьявольщина! Опять, что ли, мистификация? И еще этот червонец..."
Я разжал руку. Золотая монета 1912 года выпуска удобно лежала в моей пятерне и в ее реальности мог усомниться лишь слепой или идиот. Ни тем, ни другим я себя не считал. "Значит, был, -- решил я. -- И, значит, его сшибли. Или не сшибли?.." И опять тот же круг вопросов, на которые никак не находилось ответов.
-- Что это вы там разглядываете, Николай Николаевич? -- раздался вдруг над самым моим ухом любопытный голос Тамары Андреевны, дамы вполне определенной наружности и совершенно неопределенного возраста. Относительно ее возраста существовал ряд поразительнейших гипотез, но все они сводились к одному: сорок ей уже было, восьмидесяти еще нет, а где именно на этом интервале лет она в данный момент застряла, неизвестно, пожалуй, даже ФБР. Работала она старшим экономистом.
-- Ну-ка, покажите! -- потребовала она игриво, пытаясь скрыть за фамильярностью свое беспредельное любопытство.
"Сейчас, разбежалась", -- со злостью подумал я и спрятал руку с монетой в карман.
-- Ай-яй-яй! Нехорошо, Николай Николаевич, -- укоризненно покачала головой Тамара Андреевна. -- Я же видела, у вас новый юбилейный рубль с изображением Горького. Ну покажите!
В этот момент дверь отворилась, и в лабораторию ввалился запыхавшийся Завмагов, здоровенный круглый детина на исходе четвертого десятка лет, сотрудник соседнего отдела и к тому же страстный футбольный болельщик.
-- Здорово, старик, -- прохрипел он, подкатываясь ко мне. -- Не занят? Пойдем отравимся.
-- Прежде всего следовало бы поздороваться с дамой, -- обиженно поджав губы, произнесла Тамара Андреевна и гордо вскинула голову.
Изобразив на круглом лице удивление только что разбуженного человека, Завмагов сказал:
-- А, черт... Извините, сударыня, не заметил. Тут такое случилось...
-- Что, что случилось? -- встрепенулась Тамара Андреевна, не в силах более выдерживать тон обиженной добродетели. Глаза ее так и пылали от любопытства.
Я встал.
-- Пойдем, -- буркнул я, беря приятеля под локоть, -- а то, сам знаешь -- не отвертишься...
-- Угу, -- кивнул Завмагов, и мы вышли.
-- Что стряслось? -- спросил я, закуривая.
-- Как -- что? Ты что, еще ничего не знаешь? -- удивился Завмагов. -- Наши голландцам продули! Два -- ноль!
-- Тьфу! -- с досадой плюнул я. -- Сапожники! Не смогли чуть-чуть до золота дотянуть. Впрочем, этого и следовало ожидать. Удивительно, как вообще наши в финал вышли.
-- Во-во!.. А все равно обидно.
Мне пришла в голову озорная мысль: "А что, если прочесть думы этого битюга? Если они у него есть, конечно".
Выяснилось следующее. Мыслей, как я и опасался, в голове у Завмагова практически не оказалось. Обычная констатация фактов, которые Завмагов аккуратно складировал в своей поистине феноменальной памяти. Внушительные размеры черепной коробки предполагали не менее внушительный объем головного мозга, который, в свою очередь, целиком и полностью использовался его владельцем как вместилище для всего, что он видел, слышал, обонял и осязал.
Такие функции мозга, как анализ накопленной информации, принятие решений на основе этого анализа, отбор наиболее значительных фактов и предоставление им приоритетных мест в памяти напрочь отсутствовали у Завмагова. Нагромождение никому не нужной информации, обрывки каких-то сведений, слухов, историй, анекдотов в изобилии хранились в его круглой голове. И лишь одна область человеческих знаний перерабатывалась мозгом Завмагова полностью; этой привилегией пользовался футбол и все, что его окружает. Он помнил поименно всех игроков как наших команд, так и зарубежных, включая запасных, он знал, кто, с кем, в каком году и с каким счетом сыграл, он знал всех призеров всех чемпионатов на протяжении всей истории существования футбола, он, наконец, знал биографии самых выдающихся игроков. Завмагов слыл ходячим справочником по футболу, и не раз сотрудники института, такие же страстные поклонники футбола, обращались к нему за справкой или информацией, а в разрешении футбольных споров его мнение считалось истиной в последней инстанции. В разговорах о футболе Завмагов проявлял чудеса сообразительности и ума, за что и прослыл человеком эрудированным и знающим. Он не только давал верные оценки футбольным событиям, но и абсолютно точно предсказывал, кто сколько кому настучит, кому достанется золото, кому -- серебро, а кому прочие металлы. Это дало ему возможность несколько раз крупно выиграть в "Спортпрогноз", за что он получил в общей сложности довольно кругленькую сумму, которую и вложил в новенькую "восьмерку". Обо мне, как выяснилось, Завмагов не думал ни хорошо, ни плохо. Он никак обо мне не думал. Он вообще ни о ком ничего не думал. Фиксировал факт встречи с тем или иным человеком, записывал на корочку тот или иной разговор -- и все, баста, на этом мозг Завмагова заканчивал свою работу. Ни мнения о ком-либо, ни своей оценки поведения окружающих его людей этот феномен не имел.
Говорить с ним можно было только о футболе. Только о футболе, и ни о чем другом. Садясь на своего любимого конька, он раскрывал перед вами то талант великолепного рассказчика, то способности внимательного слушателя, то дар глубокого аналитика, но стоило его (умышленно или случайно) увести в сторону от футбольной тематики, как перед вами представал лупоглазый туповатый субъект, напоминающий рыбу, только что вытащенную из родной стихии и брошенную на горячий песок.
-- А все-таки были у наших моменты, -- продолжал ходячий феномен, -- были, старик, я сам видал. Протасов трижды такую возможность упустил! Эх!.. Хотя, спору нет, голландцы играли сильнее. Первоклассная команда, не нам чета. Да что уж там говорить, прошлого не вернуть. И все же могли, могли ведь!..
Весть о проигрыше расстроила меня. Нахмурив брови и тупо глядя на покрытую шапкой бычков некогда белоснежную урну, я молчал. Молчал бы я и дальше, если бы Завмагов вдруг не изменил тему разговора.
-- А ты, старик, кажется, рыбачишь по выходным? Или я тебя о кем-то спутал? -- спросил он, с нескрываемым любопытством глядя на мою переносицу.
-- Ну, рыбачу, -- нехотя ответил я.
-- А где, если не секрет?
Я забеспокоился. Если даже этот тип заинтересовался подробностями моей рыбалки, то чего же ожидать от других!
-- Секрет, -- буркнул я. -- Сам знаешь, грибники и рыбаки своих тайн не выдают. А что это ты вдруг моей рыбалкой заинтересовался?
Завмагов заговорщически подмигнул, огляделся и, перейдя на шепот, вдруг зачастил:
-- Знаешь, старик, я тут краем уха слыхал жуткую вещь: будто бы в районе то ли Истринского, то ли Клязьменского водохранилища засекли летающую тарелку. Вот я и подумал, может, ты что-нибудь знаешь...
-- Когда? -- затаив дыхание, спросил я.
-- Да вот как раз в эти выходные. А ты что, видел?
-- Ничего я не видел, -- резко ответил я, отворачиваясь к окну. -- Я двое суток просидел на Истринском и могу поклясться, что ни тарелок, ни блюдец, ни тем более самоваров над водохранилищем не пролетало.
-- Значит, остается Клязьменское, -- сказал Завмагов. -- Ну ладно, старик, извини за назойливость, пойду вкалывать, а то начальство мне все ухи оборвет. Пока!
Мы расстались, и я вернулся на свое рабочее место.
-- Николай Николаевич, подойдите, пожалуйста, ко мне, -- послышался требовательный голос Евграфа Юрьевича. -- Вот тут у меня отчет лежит, тот самый, возьмите его и откорректируйте третий раздел, это как раз по вашей части. Пришли новые данные из Главка, просьба их всесторонне учесть. Будьте добры, сделайте до вечера.
-- Хорошо, Евграф Юрьевич, сделаю, -- ответил я, беря отчет и чертыхаясь в душе. По пути к своему месту меня перехватил Балбесов Антон Петрович, тридцатипятилетний кандидат наук, старший научный сотрудник и карьерист с вредным характером.
-- Что, Николай Николаевич, -- ехидно спросил он, -- озадачил тебя шеф?
Я уныло махнул рукой и плюхнулся на свой стул. За моей спиной фыркнула Тамара Андреевна. "Интересно, что они все обо мне думают?" -- подумал я и решил "прощупать" мысли своих коллег по лаборатории.
Карьерист Балбесов думал обо мне совсем немного, все его мысли можно было сформулировать в виде одного понятия: "Тюфяк". "Так. Поделом мне. А я ему еще диссертацию помогал писать. Вот она, человеческая благодарность", -- сокрушенно покачал головой я. Петя-Петушок, молодой специалист двадцати трех лет от роду, вообще ни о чем не думал. Облокотившись на левую руку и прижав ладонью к уху миниатюрный наушник от спрятанного в кармане джинсовой куртки плейера, он имитировал процесс бурной производственной деятельности. В недрах его сознания я все же отыскал скудную информацию о себе, но и здесь она укладывалась в одно единственное понятие: "Неудачник". "Настроившись на волну" Тамары Андреевны, я вдруг с ужасом обнаружил, что сия достойная дама безумно влюблена в меня вот уже более десяти лет. Меня бросило в жар и тут же прошиб холодный озноб. Этого еще не хватало! Вот так подарочек свалился на мою бедную головушку... Я расстегнул ворот рубашки и перевел дыхание, заметив мимоходом, что оно у меня стало судорожным и неровным. Попытка прочитать мысли Евграфа Юрьевича привела к неожиданному эффекту. Завлаб вдруг шумно вздохнул и ласковым, совсем неначальственным, голосом произнес:
-- Николай Николаевич, дорогой мой, займитесь, пожалуйста, делом. Очень вас прошу.
Я растерялся.
-- Да я разве чего, я ничего... -- промычал я и покраснел.
-- Влип, -- ехидно прошептал Балбесов.
В этот момент дверь отворилась, и на пороге вновь возник Завмагов.
-- А ты врешь, старик, будто на Истринском не было тарелочки, -- пробасил он, снова подкатываясь ко мне. -- Была, мне очевидец рассказывал. Большая, черная такая, и грохот от нее неимоверный. Не мог ты ее не видеть.
-- А я тебе говорю -- не было тарелочки, -- сердито прошептал я, косясь в сторону шефа. -- Гроза это была, обыкновенная майская гроза. Действительно, была, большая такая, вся черная, но туча, и грохот от нее, совершенно верно, был неимоверный. А очевидец твой врет, надеясь на дешевую сенсацию, или просто страдает галлюцинациями. И потом, разве сейчас тарелочками, или другими какими НЛО, народ удивить? Почти каждый что-нибудь знает, слышал или даже видел. Так и скажи своему очевидцу. А если мне не веришь, то нечего и спрашивать. Тоже мне, любитель фантастики нашелся!
Озадаченный Завмагов почесал в затылке и, ничего не ответив, покинул помещение, "До чего же дотошный мужик, -- с облегчением вздохнул я. -- Кто ж мог подумать, что его тема космических пришельцев разберет. Поистине, пути Господни неисповедимы".
Следующие два часа я провел в усердной работе. Несколько раз я ловил на своем затылке одобрительные взгляды Евграфа Юрьевича и, поощряемый ими, с еще большим рвением и старанием принимался за порученное мне задание. Накануне обеда передо мной вновь выросла порядком уже надоевшая грузная фигура Завмагова.
-- Не было грозы, -- без предисловий начал он, -- я это точно узнал. Ни в субботу, ни в воскресенье. Оба выходных над Истрой стояла ясная солнечная погода. Это уж не очевидцы говорят, это официальная пресса сообщает. Так что, старик... -- Завмагов развел руками, показывая, что застал, мол, тебя на месте преступления.
-- Да что ты ко мне привязался, как... как репей! -- прошипел я, устрашающе вращая глазами.
-- А ты мне правду скажи, тогда и отстану. В эпоху гласности...
-- Да иди ты!.. -- взорвался вдруг я, не в силах более сдерживаться. И без того круглое лицо Завмагова стало еще круглей.
-- Что?! -- непонимающе прохрипел он.
-- Чем вы там заняты, Николай Николаевич? -- раздался сзади голос шефа. -- Что это за тип к вам все время ходит?
Я, обрадованный вмешательством начальства, обернулся и умоляюще произнес:
-- Евграф Юрьевич, прошу вас, оградите меня, пожалуйста, от посягательств на мое рабочее время со стороны сотрудников чуждого нам подразделения. Иначе я не успею откорректировать этот отчет, будь он неладен... Простите.
Шеф грозно взглянул на Завмагова и тоном, не обещающим ничего хорошего, спросил:
-- Гражданин, вы, собственно, по какому делу? У вас что, с Нерусским общая тематика? Или вы его ближайший родственник? Может быть, вы его незаконнорожденный сын от первого брака?
Глаза у Завмагова катастрофически полезли из орбит -- то ли от удивления, то ли от непонимания, а вернее всего -- от того и от другого сразу.
-- Я? Сын? Боже упаси! Он про тарелочку не хочет...
-- В таком случае покиньте зал! -- повысил голос Евграф Юрьевич.
И тут случилось нечто невероятное. Завмагов, словно наполненный гелием воздушный шарик, подпрыгнул, взвизгнул и, не касаясь пола, вылетел из помещения.
-- Так-то оно лучше, -- резюмировал Евграф Юрьевич. -- Так что вы там про тарелочки говорили?

 

Глава шестая

Я обалдело уставился на шефа.
-- Тарелочки? В смысле НЛО, что ли?
-- А я не знаю, про какие вы там тарелочки вели беседу. Вы уж нам сами поведайте.
Я никогда не мог понять, когда шеф шутит, а когда говорит всерьез, так как ни разу не видел на его лице и тени улыбки. Как сейчас, например.
-- А вы сами у Завмагова поинтересуйтесь, Евграф Юрьевич, он у нас теперь специалист по внеземным цивилизациям. А я ровным счетом ничего не знаю.
-- Ой ли? -- подозрительно прищурившись, произнес Балбесов. -- А почему это он именно к тебе пристал со своими тарелочками? Ты где был в выходные?
-- Это что, допрос? -- нахмурился я.
-- Что вы, уважаемый коллега! -- добродушно рассмеялся Балбесов. -- Искреннее, дружеское любопытство. Не более.
Я чувствовал, что меня сейчас окончательно собьют с толку, но решил отстаивать свою легенду до конца.
-- На Истринском водохранилище рыбачил, -- ответил я.
-- И ничего не видел? -- спросил Балбесов.
-- Нет, -- категорически заявил я.
-- Много поймали? -- спросил Евграф Юрьевич.
Я замялся.
-- Да... знаете, Евграф Юрьевич... вы не поверите, осетра вытащил. Метр двадцать длиной.
-- Что? Осетра? -- проснулся Петя-Петушок. -- Быть того не может. Чтоб на Истринском -- и осетры! Сказки.
-- А я говорю -- поймал! -- уперся я. -- Не верите -- приезжайте ко мне, покажу.
-- А что, -- вдруг вмешалась Тамара Андреевна, -- и приедем! Я вот прямо сегодня, прямо сейчас поеду. Отпустите, Евграф Юрьевич, в местную командировку?
-- Только в нерабочее время, -- отрезал шеф.
-- А сейчас как раз обед начинается, -- выкрутилась моя престарелая поклонница, чтоб ей пусто было. -- Мы с Николаем Николаевичем мигом обернемся. Едемте, Николай Николаевич? -- проворковала она, оборачиваясь ко мне.
-- Нет! -- в ужасе крикнул я. -- Я есть хочу! И потом... у меня жена.
-- А причем здесь жена? -- хитро сощурилась Тамара Андреевна. -- Нас ведь ваш улов интересует. Что в этом предосудительного?
Я окончательно смутился.
-- Съездите, съездите, Николай Николаевич, -- вдруг поддержал Тамару Андреевну шеф. -- Я вам и ключи от своей машины дам. Водите автомобиль?
-- Нет! -- с надеждой завопил я. -- У меня автомобилефобия!
-- Я вожу, -- спокойно сказала Тамара Андреевна. -- Давайте!
-- Да нет у него никакого осетра, -- сказал Петя-Петушок.
-- Факт! -- согласился Балбесов.
-- Ах, нет? -- вскочил я, вконец выведенный из себя. -- Хорошо! Едем! Тамара Андреевна, вот вам моя рука!
-- И сердце? -- томно прошептала она.
-- Какое к черту сердце! Вам рыба нужна! -- грубо оборвал ее я.
Тамара Андреевна не на шутку обиделась, но от намерения ехать не отказалась.
-- Идемте, грубиян! -- сказала она и стремительно направилась к двери.
-- Не задерживайтесь! -- напутствовал нас шеф.
Через час мы вернулись. Тамара Андреевна влетела в комнату веселая, бодрая, а я плелся вслед за ней бледный и совершенно измученный .
-- Ну как? -- полюбопытствовал Балбесов. -- Есть рыба?
-- Есть! -- радостно ответила Тамара Андреевна. -- Здоровенный осетр! Правда, уже порезанный, в холодильнике лежит. Но я прикинула: на метр двадцать точно тянет. Так что правду сказал Николай Николаевич.
-- Позвольте вас поздравить, Николай Николаевич, с великолепным уловом, -- сказал Евграф Юрьевич благожелательно.
-- Спасибо, -- еле слышно ответил я.
-- Что с тобой? -- шепотом спросил Балбесов минут через десять. -- На тебе лица нет.
Я опасливо оглянулся на Тамару Андреевну и тоже шепотом ответил:
-- Эта сумасшедшая баба гнала так, словно за нами гангстеры гонятся. Я скорости не боюсь, нет, но, по-моему, женщина за рулем -- это социально опасное явление. А я жить хочу.
Балбесов прыснул в кулак и отвернулся.
"Хорошо еще, -- подумал я про себя, -- что она розы не заметила... Уф! Жарко что-то. Как-то все не так сегодня получается. С самого утра".
Я перебрал в уме события текущего дня. Утреннее объяснение с женой и сыном, конфликт с тетей Клавой, странное появление и исчезновение безбородого инопланетянина, дотошное любопытство Завмагова, бурная деятельность Тамары Андреевны, эта никому не нужная поездка домой в машине шефа, а также ряд откровений, открывшихся мне за счет моей способности читать чужие мысли. Вот только Евграф Юрьевич остался для меня белым пятном...
-- Николай Николаевич, вы закончили? -- услышал я голос шефа.
Я вздрогнул и оглянулся.
Евграф Юрьевич пристально глядел мне в глаза и загадочно улыбался. "Надо же, -- удивился я, -- как меняет человека улыбка".
-- Почти, -- ответил я и дал себе слово до конца рабочего дня больше не отвлекаться на личные дела.
После работы я, как всегда, трясся в переполненном вагоне метро. Отчет, слава Богу, был откорректирован, и я по этому случаю чувствовал себя легко и бодро. От "Площади Ногина" до "Кузьминок" было пятнадцать минут езды, и это время я решил потратить не за чтением очередного романа, примостившись на чьем-нибудь плече или распластавшись, словно распятый Иисус, на стекле автоматической двери, как я делал всегда, а за осмыслением того нового состояния, в котором по воле инопланетной науки я оказался. Подводя итог прошедшему дню, я пришел к выводу, что замечательная способность проникать в чужие мысли мною практически не использовалась. Лишь несколько раз я пытался узнать мнение окружающих о своей персоне, да и то как-то исподтишка, из-за засады. Нет, нужно срочно активизировать свои действия. Как никак, а за мной наблюдают, я -- главный объект грандиозного инопланетного эксперимента. Ученым с Большого Колеса важна моя реакция на полученный мною дар телепатии, ведь по моим действиям будут судить обо всем человечестве Земли. Вот, к примеру, о чем думает эта девица?
Я напряг свой мыслительный аппарат и вперил взор в ярко накрашенную блондинку у противоположных дверей вагона, но едва мне приоткрылась завеса ее сознания, как меня бросило в жар. Уф! Нет, такие видения не для слабонервных людей. Девица же, явно принадлежащая к так называемой "группе риска", скользнула по вагону невидящим взглядом и вдруг обожгла им высокого молодого брюнета в военной форме чехословацких вооруженных сил. Взгляд профессионала, отметил я про себя, взгляд, во мгновение ока пересчитывающий купюры в кармане любого, на ком невзначай остановится. Нет, надо переключаться. Вот, кстати, отличный объект для наблюдения.
В двух шагах от меня, держась за поручень, стоял среднего возраста мужчина с блинообразной физиономией и обильно потел от напряженной работы мысли. Я без труда поймал его "пеленг".
"Куда ж ее спрятать-то? Черт! Вечная проблема. За щеку, что ли, как у Петросяна, или под стельку ботинка? Нет, за щеку нельзя, размокнет. Вот если бы железный рубль, то ладно, а пятерку нельзя. А в ботинке жена найдет, это уж как пить дать. Она ж у меня как ищейка, деньги по запаху чует. И какой это болван сказал, что деньги не пахнут? Вот житуха! Или под половик? А ежели сопрут? Эх!.."
Что ж, проблема насущная у мужской половины нашего общества, и отнестись к ней надо со всей ответственностью. Заначки -- дело нужное, по себе знаю.
А вот, кстати, еще один экземпляр: здоровенный тип с фигурой каменотеса и багровой, опухшей физиономией. Он "излучал" следующую билеберду:
"...двадцать пять? Не помню, кажется, двадцать пять. Где же я все-таки вчера был? Кучера б найти, он-то знает. Сам слинял, гад, бросил меня одного, а одному разве от ментов отвертеться? Да ни в жизнь! Хорош кореш, нечего сказать! Сам небось дома дрых, а меня на казенную клеенку пристроил. Где ж я вчера был? На Угрешке? В Тушино? Вроде нет... И сколько сейчас по прейскуранту за медуслуги дерут? Кажись, четвертной. Цены-то как растут, следить не успеваешь. Ух, башка как трещит!.."
Я поморщился и переключился на солидного худощавого гражданина в плаще и с дипломатом в руке. Он всецело был поглощен хроникой происшествий, помещенной на последней странице "Московского Комсомольца". Газета удобно лежала на широкой спине стоящего впереди "каменотеса". Мысли гражданина в плаще соответствовали черпаемой им из газеты информации.
"Надо дверной косяк укрепить, а то вон чего, мерзавцы, вытворяют. Вор на воре сидит и вором погоняет. Сигнализацию, что ли, провести? А в лифте больше не поеду. Третий этаж, ноги не отвалятся. А то стукнет какой-нибудь битюг по башке, взять-то ничего не возьмет, потому что брать нечего, а калекой оставит... Вот те на! Гранаты в ход пошли! Какие угодно, на выбор. Купить, что ли, парочку? Интересно, почем сейчас гранаты на Рижском рынке? Хватит моей зарплаты, или нет?.."
-- Станция "Кузьминки"! -- прозвучал монотонный, неестественно быстрый голос из невидимого динамика.
"Моя!" -- спохватился я и выскочил из вагона. А поезд тем временем уносил в черную дыру тоннеля и девицу из "группы риска", и мужчину с блином вместо лица и нерешенной проблемой заначек, и алкаша с видом каменотеса, так и не вспомнившего, в каком именно вытрезвителе он вчера ночевал, и интеллигентного гражданина в плаще, заинтересованного проблемой приобретения гранат, и многих-многих других, о которых я так ничего и не узнал и наверняка уже не узнаю, но каждый из которых живет своей, неповторимой, ни на что непохожей жизнью.
Следующие два дня прошли спокойно, без происшествий. Я постепенно начинал привыкать к своему необычному положению. Проникновения в тайны чужих мыслей стали более запланированными, целенаправленными. При общении с людьми я теперь всегда дублировал словесный разговор чтением мыслей собеседника, что давало мне огромное преимущество в беседе, особенно с начальством. Один лишь Евграф Юрьевич по совершенно непонятным причинам оставался недосягаем для моих телепатических "щупальцев". Зато все остальные сотрудники лаборатории были у меня как на ладони.
Завмагов перестал здороваться и, встречая меня, теперь гордо поднимал голову, выпячивал живот, демонстративно отворачивался и чинно шествовал мимо недавнего своего приятеля. Я на это лишь пожимал плечами. Сам Завмагов меня нисколько не интересовал, но тот очевидец, на которого "ходячий футбольный справочник" ссылался при разговоре о летающей тарелке, пробудил в моей душе сильное любопытство. Узнать имя этого человека мне казалось проще простого, но информация, выуженная мною из недр обширной памяти Завмагова, не разрешила, а, наоборот, усложнила проблему. Выяснилось, что в тот самый день, в понедельник, утром, в лаборатории, где работал Завмагов, появился незнакомый субъект, отрекомендовавшийся командировочным и прибывшим по очень важному делу к товарищу Апоносову. Случилось так, что товарища Апоносова на месте не оказалось, и незнакомец попросил разрешения подождать вышеозначенного товарища здесь же, в комнате, на что был получен благожелательный ответ. А пока тянулось ожидание, незнакомец завязал непринужденную беседу с сотрудниками и рассказал, в частности, об инциденте над Истринским водохранилищем и о виденном им космическом корабле пришельцев. Сотрудники большей частью посмеялись над словами командировочного, но рассказ незнакомца произвел неожиданное впечатление на Завмагова. Потому-то он столь настойчиво выпытывал у меня подробности моего последнего уик-энда. Но самое удивительное было в том, что товарищ Апоносов до обеда так и не появился в лаборатории, и командировочному пришлось прождать несколько часов, прежде чем его терпению пришел конец и он покинул стены столь негостеприимного заведения. Правда, пока гость сидел в лаборатории товарища Апоносова, он успел снабдить Завмагова всей необходимой информацией по якобы виденной им летающей тарелочке и даже показал воскресный номер "Истринской правды", где приводилась сводка погоды на выходные; это в свою очередь привело к недоразумению между Завмаговым и мной. Так кто же был этот незнакомец? Я попытался выяснить это по своим каналам, но никто ничего не знал, и даже сам товарищ Апоносов впервые слышал о нем. "Следят, -- решил я. -- Не иначе, как решили спровоцировать меня на выбалтывание их тайны. Не доверяют. Подослали какого-то лжекомандировочного, который, кстати, сам болтает лишнее. И главное, через кого? Через этого олуха Завмагова! Конспираторы..."
В киоске "Союзпечати" эти два дня тети Клавы почему-то не было, а вместо нее сидела хорошенькая молодая девушка, которая всегда ошибалась, давая сдачу. На вопрос, куда пропала тетя Клава, она только пожимала плечами и краснела. Дома все было по-прежнему, и лишь Василий как-то подозрительно косился на меня и все время молчал, хотя жареную осетрину уплетал за обе щеки. Зато Маша была на седьмом небе от счастья. Видимо, аромат небесных роз обладал наркотически-пьянящим свойством, хотя, возможно, она просто была рада вниманию со стороны супруга. Прав был Арнольд, розы действительно хорошо стояли и за эти три дня нисколько не завяли. А по ночам от них исходил таинственный свет иных миров. Эх, Арнольд, где ты сейчас летаешь?..
Зато четверг был богат неожиданными событиями. Начать хотя бы с того, что в газетном киоске снова появилась тетя Клава, все такая же добродушная и приветливая, только слегка бледная и уставшая.
-- С добрым утром, тетя Клава, -- остановился я у киоска не без опаски. -- Где же это вы пропадали? Я уже беспокоиться начал, не случилось ли, думаю, чего...
-- Ох, соседушко, и не говори, -- запричитала тетя Клава, закатывая глаза. -- Хворала я, недуг меня скрутил, проклятый. Залетела на кухню шаровая молния, ну, я ее веником, веником, а она ка-а-ак бухнет! Веник сгорел, а я -- в обморок. Вот только сегодня оклемалась.
-- Да что вы говорите! -- искренне удивился я. -- А мне вот никогда не приходилось видеть шаровую молнию.
-- Ишь, любопытный, -- проворчала тетя Клава. -- Увидишь еще, придет время. А пока -- на вот, забирай прессу, специально для тебя отобрала... Не гудишь больше? -- спросила она вдруг, пристально взглянув поверх очков в мои глаза.
-- Что? -- не понял я.
-- Ну ладно, иди, иди, а то вон народ сзади напирает.
Я отошел, взяв предварительно подготовленную для меня прессу, и оглянулся.
В амбразуру киоска по самые плечи влез безбородый субъект в морковном свитере и хрипло потребовал:
-- Шахматы!
Я зажмурился и что было силы тряхнул головой. Когда глаза мои вновь открылись, странного субъекта уже не было, а тетя Клава обслуживала следующего покупателя.
-- И часто он у вас бывает? -- поинтересовался я, когда мы снова остались вдвоем.
-- Кто? -- спросила тетя Клава.
-- Да этот, в свитере.
-- Не помню. В постоянных клиентах не числится, -- сухо ответила киоскерша. -- И вообще, оставьте меня в покое!
Озадаченный, я поехал на работу. Вторая встреча с предполагаемым инопланетянином окончательно сбила меня с толку, но в то же время я был рад, что он жив и от столкновения с КАМАЗОМ ничуть не пострадал. Смысл происходящего был совершенно не ясен мне. Впрочем, может быть, все это игра больного воображения? Может быть, это вовсе не инопланетянин, и никакого контроля надо мной нет? И тот лжекомандировочный, может быть, вовсе и не лжекомандировочный, а самый что ни на есть настоящими, самый обычный командировочный? И НЛО он вполне мог видеть, тем более, что тарелочка действительно была.
На работе все было по-прежнему, и день прошел как обычно. Но вот после работы... После работы я собрался было заехать к одному знакомому филателисту, который обещал показать мне свою коллекцию довоенных марок. Знакомый жил где-то на Авиамоторной улице -- туда-то я и направил свои стопы по окончании трудового дня.
День был жаркий и солнечный. Столбик термометра стоял на отметке "32", духота и пыль окутали город, асфальт плавился под горячим солнцем и прилипал к подметкам ботинок.
Я вынырнул из метро на поверхность пылающего города и вдоль сквера с бюстом "всесоюзного старосты" направился к рынку. У цветочного магазина, не доходя двух шагов до рынка, путь мне внезапно был прегражден внушительной толпой, из недр которой доносились встревоженные голоса. Действуя локтями, я пробрался вперед и увидел следующую картину.
Тщедушная старушка мертвой хваткой вцепилась в руку слабо сопротивлявшегося гражданина лет тридцати с небольшим. Тут же стояла бочка с надписью "Квас".
-- Попался, голубчик! -- ехидно прошепелявила старушка, зло блеснув зеленым глазом из-под кустистых бровей, и я вдруг обрел уверенность в том, что именно с нее Эдуард Успенский писал свою знаменитую старуху Шапокляк.
-- И чего привязалась? -- недоуменно вопрошал у толпы гражданин, добродушно взирая на цепкую старушенцию с высоты своего почти двухметрового роста. -- Никого не трогаю, стою, пью квас...
-- Видали? -- завопила Шапокляк. -- Никого не трогает? Ишь ты! А кто же, как не ты, рубь железный в банку кинул, кружку опорожнил, а сдачи взял мелочью рубля на два, не меньше: шесть двадцаток, три пятнашки и еще что-то из меди. Не ты, скажешь?
Гражданин пожал плечами, отхлебнул из кружки изрядную порцию темного, ароматного напитка и ответил:
-- Не я, конечно. И в голову такое не пришло бы.
-- Как же, не пришло бы! -- не отставала старушенция. -- Знаем мы вас, окаянных!.. Ворюга он, истинный крест, ворюга!
-- И не стыдно вам, мамаша? -- укоризненно покачал головой высокий гражданин, приканчивая свою кружку с квасом.
-- Это мне-то должно быть стыдно? -- взвилась Шапокляк. -- Милиция!..
Тут только до меня дошло, в чем дело. Здесь, у самого входа в цветочный магазин, каждое лето ставили квасную бочку, но это была бочка непростая, а уникальная: квас отпускался не продавцом, а самими покупателями, иными словами, каждый мог подойти, положить деньги и налить себе прохладительного напитка на сумму, им оставленную. Весь эффект был построен на доверии. Поэтому ситуация, представленная старушенцией, теоретически была возможна, но вот практически... Я "настроился на волну" обвиненного в воровстве гражданина и в следующий миг уже знал всю правду.
-- Не надо звать милицию, -- сказал я, выходя в центр круга, образованного толпой. -- Я все видел и могу клятвенно подтвердить: этот парень ни в чем не виноват. У него и в кармане-то не больше гривенника.
Гражданин благодарно улыбнулся мне, обрадованный поддержкой постороннего человека, и произнес:
-- Ну вот, я же говорил, а мне никто не верил... Да отпустите же меня, мамаша! Вот прицепилась...
Старушенция сконфузилась, выпустила руку гражданина из своих цепких пальцев, окинула меня подозрительным взглядом, еще больше сконфузилась, махнула рукой и заковыляла прочь, бормоча себе что-то под нос. В толпе послышались незлобливые смешки:
-- И на старуху, как говорится, бывает проруха.
-- Нет, видали? Как она его!
-- Молодец, бабка!
-- Шустрая бабуля...
Толпа постепенно рассеялась, исчез и обвиненный в краже парень. Я же, довольный своим поступком, гордо поплелся дальше.
Кто-то осторожно тронул меня за локоть. Я обернулся. Круглолицый румяный мужчина средних лет шел чуть сзади и с интересом разглядывал мой профиль.
-- Вы что? -- спросил я настороженно.
-- Удивительно! Как это вы догадались? -- приглушенно произнес мужчина; в его последних словах слышался скорее не вопрос, а восхищение.
-- Что? -- Я остановился.
-- Вы меня извините, товарищ, что я вот так сразу, среди улицы, остановил вас, но вы на меня произвели неизгладимое впечатление. Вы так блестяще разрубили этот гордиев узел...
-- Ну и что?
-- Но ведь вы же подошли позже! -- с жаром произнес мужчина. -- Я вас сразу заметил, когда вы появились. Вот, думаю, чудак, -- вы уж меня извините, -- в такую жару в пиджак вырядился (сам он был в темно-синем батнике фирмы "Вранглер").
-- Ну и что? -- с вызовом спросил я, чувствуя, что балансирую на краю пропасти. -- Может, мне холодно. А вам что за дело до моего пиджака?
-- Да Бог с ним, с пиджаком! -- замахал мужчина пухлыми руками. -- Ходите хоть в шубе, это я так, вообще. Просто я вас заметил по этому пиджаку...
-- Не трожьте пиджак! -- взвился я, догадываясь, что с этим подозрительным типом необходимо поссориться -- может быть, тогда он отстанет.
-- Да что это вы, право, -- обиделся мужчина, выпятив толстую нижнюю губу, но уходить, по-видимому, не собирался, и вдруг неожиданно спросил: -- Вы экстрасенс?
Кто-то грубо толкнул меня в спину, и я по инерции навалился на румяного мужчину, слегка боднув его в круглый подбородок; мимо вихляющей походкой прошлепал субъект в морковном свитере (в такую-то жару! -- подумал я).
-- Вы что? -- изумился мужчина.
-- Простите, -- виновато пробормотал я, и мне почему-то стало стыдно. Морковного субъекта мужчина, похоже, не заметил.
-- Да что