было тоже связано много смешных историй, -- вставил снова Юра. -- Например, в его организации активное участие принимала Люда Борисова. Ее муж и однофамилец, тот самый, который был ученым секретарем на юмористической защите, Юрий Федорович Борисов, обладал удивительным способом выражения юмора. Его юмор был каким-то затаенным, и всегда трудно было распознать, где он шутит, а где говорит серьезно, потому, как он все говорил и делал с одной и той же неизменной улыбкой на лице. Однажды он сопоставил данные статистики, опубликованные в одной из централь ных газет, о производстве говядины и поголовье крупного рогатого скота. И получилось, что одна корова весит пять килограммов... Так вот, фестиваль его вначале абсолютно не интересовал. Но когда начался ажиотаж и все только о фестивале говорили, профессору тоже захотелось туда попасть, а билеты уже достать было невозможно. Тогда он подошел ко входу Дома ученых в надежде на лишний билет. И в этот момент как раз проходили в зал барды. Юрий Федорович тихо стоял в стороне и смотрел, как они запросто представляются: я Кукин, я Дольский и т. д. Борисов, не долго думая, направился вслед за ними и сказал контролерше своим тихим отрешенным голосом: "Я Новелла Матвеева"... К удивлению самого профессора, его пропустили. -- Да, Городод, Городок. Вся трагедия в том, что он упустил тот момент, когда мог выбрать ту единственную дорогу, которая бы обеспечила ему достойное развитие, -- сказала Инга с грустью. -- А народ -- он мудр, сразу же стал улавливать динамику изменения Городка, которую выразил в анекдотах и поговорках, -- вставил Сергей. -- Например: "Городок был сначала научным центром, потом стал вычислительным центром, а сейчас стал торговым центром". Когда первой задачей в Академгородке стало что-то достать поесть, народ также быстро отреагировал анекдотом: "Встречаются двое ученых на улице, один из них с большим толстым портфелем. Другой его спрашивает: "Это что, докторская?" (имелась в виду диссертация). -- "Семипалатинская", -- отвечает другой". В то время у нас только эти два вида колбасы и были в продаже, да и то лишь периодически. -- Городок представляет собой очень интересный объект для социальных психологов и социологов, -- сказала Инга Сергеевна. -- Он являет такие чудеса деформации социальнопсихологического климата, что диву даешься. Вам, ребята, уехавшим более десяти лет назад, уже и представить себе это трудно. Вот хотя бы эта антиалкогольная кампания. Ребята, вы не представляете, что было. В Академгородке буквально свирепствовал ДОТ -- Добровольное общество трезвости. А иностранцы, посещавшие в те дни Академгородок, спрашивали: "Здесь, что больше, чем везде пьют, раз эта борьба так необходима именно здесь?" Короче говоря, когда правительство приняло небезызвестные указы по борьбе с алкоголизмом, дотовцам не за что стало бороться и они остались не у дел. Кто-то тогда пошутил: "Теперь надо ждать, пока они сопьются"... -- И что? Спились? -- спросили одновременно Юра, Вадим и Володя? -- Этого можно было ожидать, -- продолжала Инга Сергеевна, -- так как большинство из них в прошлом неплохо выпивали. Но они нашли себе дело поинтереснее, более надежное. Они создали общество "Память". Знаете, ребята, -- продолжала Инга с грустью, -- я была на самом первом заседании и на последующих "мероприятиях" этого, так сказать, общества просто с познательной точки зрения, и мне было жутко и страшно. Я смотрела на них -- идеологов этого общества -- и думала: "До какой же деградации они дошли". Я пытаюсь понять, что здесь причина, а что следствие: Городок их сделал такими, либо они сделали Городок тем, чем он стал. -- Инга, расскажи о Грекове, как с ним такая деформация произошла? Он ведь был такой весь нашенский. Мы с ним не одну бутылку выпили, -- сказал Вадим. -- Ведь он такой проповедник идей интернационализма, весь из себя рубахапарень, живой, добродушный. На его сорокапя тилетие мы сочинили частушку: Философии марксизма обучил весь Городок, И при этом сохранился, как двадцатилетний йог. -- А сейчас он во всех ищет классовых врагов и несет ерунду про угрозу сионистов, про жидомасонский заговор, -- сказала Инга Сергеевна. -- А что он изрекал про Чернобыль... Я его встретила в Доме ученых спустя какое-то время после чернобыльской катастрофы, и он мне доказывая, что это -- результат заговора жидомасонов, всерьез говорил: "Если ты возьмешь газету "Говорит и показывает Москва" за двадцать шестое апреля, то увидишь, что в день аварии она вышла с красным числом. А если ты такую-то страницу посмотришь вверх ногами на свет, ты увидишь очертания взорванного реактора -- это масоны подали знак для диверсии". Но более всего в деятельности "памятников" меня поразило приглашение в Дом ученых небезызвестного Владимира Бегуна. До того я даже никогда не слышала этого имени. Страшно было слышать в Доме ученых Академгородка, еще недавно символе демократии и интернационализма, речи "о засилье евреев в ССССР и их тайных и явных всеобщих связях друг с другом и враждебными СССР центрами" и многое другое, заимствованное из гитлеровской "Майн кампф". Но еще страшнее было видеть в этом Доме ученых... реакцию зала, бурные аплодисменты, которыми сопровождалось выступление Бегуна. Потом Городок полнился слухами, что кассеты с этой речью ходили по рукам среди студентов университета... -- Инга Сергеевна остановилась с печальным выражением лица. -- А Петя Никольский... -- сказала она. -- Я с ним и в компании его истинных поклонников заседала на "ночных дирекциях" известной тогда на всю страну фирмы "Факел". Если бы вы видели эти лица: сколько огня, сколько смелых, дерзких мыслей, дел и решений. Петя был душой этой фирмы, истинным интернационалистом, борцом за самостоятельность молодежи и ее права. А сейчас он устраивает такие националистические, антисемитские "мероприятия", что кажется и не было вовсе ТОГО Никольского, не было знаменитой фирмы "Факел" -- символа демократизма, интернационализма Академгородка тех шестидесятых годов. -- Да, кстати, -- сказал, перебив Ингу, Юра, -- с помощью этой фирмы нам удалось тогда послать социологов, среди которых была половина молодых ученых -- небывалый случай для СССР -- в Польшу для изучения опыта польских коллег. Заславская и Аганбегян очень поддерживали эту идею, а денег на поездку такой группы не было. Тогда Люда Борисова пошла к Аганбегяну и сказала: "Остап Бендер знал четыреста способов честного приобретения денег. Я знаю один. Есть такая фирма "Факел", которая организована для того, чтоб дать возможность молодым ученым выполнять работы, которые не вписываются в основные проекты, по которым они работают в институтах. Мы сможем там работать по хоздоговорной тематике, выполнять социологические исследования по заказам промышленных предприятий. А на заработанные деньги поедем в Польшу. Аганбегян горячо одобрил эту идею. Более того, обещал еще помочь из институтского бюджета, что и выполнил. И группа из тридцати четырех человек в шестьдесят седьмом году отправилась в Польшу. -- А помните "драматическую" шутку тех лет? -- оживленно сказал Валера. -- В те годы по телевизору очень долго демонстрировался многосерийный польский бевик "Ставка больше, чем жизнь". И вот когда "Факел", который давал не только возможность реализовать творческие интересы, но и подзаработать к нищенской зарплате молодых ученых, ликвидировали, как и все демократические начинания Академгородка, появилась шутка "Полставки больше, чем жизнь". -- Друзья мои, -- сказал, встав Вадим, -- давайте о чемнибудь более веселом. Помните популярный тост, с которым так любили выступать академики на банкетах тогда? "Поспорили солнце с ветром: кто из них скорее разденет женщину. Сначала начал ветер. Он дул все сильней, пытаясь стянуть с нее одежду, а женщина, спасаясь, удерживала ее руками, что вынудило ветер сдаться и затихнуть... Тогда вступило в спор солнце. Оно грело все сильней, заставляя женщину раздеваться все больше и больше, пока она не осталась вообще без одежды... Так выпьем за самое теплое отношение к женщине. За тебя, Инга, -- закончил Вадим и, протянув к Инге Сергеевне стакан с водкой, чтобы чокнуться, стоя выпил его до дна. Все встали и чокнулись с Ингой, а Юра, так и не сев, мечтательно сказал: -- Помните лекции Александрова, Александра Данилыча, со студентами в Мальцевской аудитории НГУ по истории математики, по теме "Наука и нравственность"? Однажды на одной из лекций какой-то студент задал академику вопрос о том, верит ли он в коммунизм. Он посмотрел в упор своими раскосыми живыми глазами, почесал медленно пушистую белую бороду и произнес громко и ошеломляюще: "Ни в какой коммунизм я не верю!"... Зал буквально замер в оцепенении. И Данилыч, добившись ожидаемого эффекта и выдержав паузу, спокойно, как ни в чем не бывало продолжал: "Я ученый и должен не верить, а знать. И Я знаю, что коммунизм неизбежен", -- с ударением на букве "а" заключил он, глядя в сжавшийся от напряжения зал. Рассказывая это, Юра артистично подражал жестам и голосу академика. -- А еще мне помнится, -- продолжал он весело, -- как его выдвигали на Ленинскую премию. После одной из организованных им встреч со студентами по поводу появившихся тогда проявлений антисемитизма в НГУ среди студентов он впал в немилость у власть имущих. В это время он ожидал двух событий: присуждения Ленинской премии и поездки на математический конгресс в Ниццу. И в обоих случаях в компании со своим любимым учеником Борисовым, тем самым, который назвал себя Новеллой Матвеевой на фестивале бардов. В эти дни на одной из вечеринок с их участием Юрий Федорович Борисов, как всегда сидел молча, а Александров, как всегда, громко вещал: "Как вы думаете, Юра, -- обратился он к Борисову, -- дадут нам Ленинскую?" -- "Не знаю", -- меланхолично ответил Борисов. "А я знаю... Посмотрите, какая вокруг нас тишина. Все молчат: и друзья и враги... А что б вы делали, если б все же дали?" -- не унимался академик. "Не знаю. Денежки бы получил", -- в том же тоне ответил Борисов. "Вы -- пошляк, Борисов, -- заключил Александров насмешливо. -- Я бы сам хоть сколько заплатил за этот значок". -- А кто помнит эпизод с тостом Федорова, который произошел на моем банкете по поводу защиты кандидатской, -- спросила оживленно Инга Сергеевна и, не услышав ответа, стала вспоминать: -- Моя защита проходила на Объединенном ученом совете по гуманитарным наукам НГУ. Потому на банкете был один из членов ученого совета, филолог Александр Ильич Федоров. Вы его знаете. Это рафинированный интеллигент, энциклопедическая личность, очень общительный, остроумный, мастер рассказывать анекдоты, шутки, притчи, многие из которых были продуктом его творчества. Так вот, на моем банкете он был тамадой. Вадим, ты помнишь? Ведь ты был на моем банкете, -- обратилась Инга Сергеевна к Вадиму. -- что-то помню, там вроде бы Шляпентох свалился со стула? Я помню, что что-то было, а что конкретно забыл. Ведь я смотрел только на тебя, -- ответил полушутливо, но многозначительно Вадим, и все засмеялись. -- Так вот, -- продолжала Инга Сергеевна, не отреагировав на шутку Вадима, -- где-то в середине вечера, когда уже многие были навеселе, и сам Александр Ильич в том числе, он встал и громко с выражением произнес: "Товарищи, обратите внимание: все науки -- физика, химия, медицина, история, социология, педагогика, философия и т. д. и т. п. женского рода! И только одна из них, которая их всех оплодотворяет, мужского... Так выпьем за марксизм ленинизм!.." Все преисполненные важностью сказанного, встали, чокаясь друг с другом. Но тут произошло невероятное. Кто-то негромко, но так, что слышали окружающие произнес: "Но эти дамы не упускают случая, чтобы этому единственному мужчине изменить"... Все умолкли, не зная, как реагировать на крайне опасную реплику. И тут Владимир Эммануилович Шляпентох, едва сдерживая душивший его хохот, решил сесть на свой стул, который был немного отодвинут, и они оба (и он и стул) с грохотом упали. Это было очень смешно и спасительно, так как все бросились поднимать Шляпентоха, отвлекая свое и окружающих внимание от крамольной шутки. -- Да, тогда такая шутка была чревата... -- сказал Сергей. -- Кстати о Шляпентохе: я помню его лекции по предмету социологии на социологическом лектории в Доме ученых. "Предмет социологии -- это та тема, где каждому есть место для самоутверждения", -- начинал он всегда. Прищуренные, словно от постоянной мыслительной деятельности глаза, полное пренебрежение к тому, что и как на нем одето, он преображался, когда начинал говорить. Его изысканный, богатый и очень образный язык придавал его насыщенным, интересным, глубоким лекциям и выступлениям какой-то артистизм, что привлекало на его выступления огромные толпы людей, даже не интересующихся непосредственно социологией. А помните, как его прокатили в "Правде" в статье "Электронная сваха", когда он первый забил тревогу по проблемам одиночества в стране и заговорил о необходимости организации службы знакомств на основе мирового опыта. Да, он тогда переживал не лучшие времена. -- А что он сейчас, что делает? Я знаю, что он давно эмигрировал, -- спросил Вадим. -- Да он в Штатах, в университете, вроде бы процветает, -- ответил Юра. -- Но этого и следовало ожидать, ведь он энциклопедист в подлинном смысле слова. Он бы не уехал, если б не дети, так, во всяком случае, я слышал. А очень жаль. Люди типа Шляпентоха создают своего рода планку интеллектуального и нравственного уровня в обществе. -- Ребята, а помните Шубкина в те годы и его любимое: "Наша многострадальная планета в три слоя покрыта анкетами социологов", и "что мы сделали для людей?" -- процитировал Виктор, встав Из-за стола и облокотившись о спинку стула. -- Я помню его выступление в Доме ученых, которое он начал со слов: "Никому не придет в голову "делать" физику на общественных началах, и только социологию хотят развивать без денег. Вообще, он был балагуром и любил устраивать всякие социологические штучки, опросы... -- А если говорить серьезно, то советская социология ему очень многим обязана. А его знаменитая "Пирамида" по существу явилась главным толчком революционных изменений в отношении проблем молодежи в нашей стране. Сколько постановлений и решений было принято на основании его исследований. Ведь до него у нас даже в обиходе не было слов "профессиональная ориентация" и "жизненные планы молодежи". Его книжка "Социологические опыты" по сушества была бестселлером. Он один из первых наших социологов был включен в мировое сообщество. Он еще тогда в шестидесятых объездил весь мир. И один из его приездов из Франции совпал с каким-то праздником. Ребята из его сектора сочинили от его имени юмористический приказ, который начинался со слов: "Сижу я в Сорбонне и, размышляя на вершине "пирамиды", приказываю"... В его секторе был сотрудник по фамилии Лисс. Так вот, одним из пунктом приказа было "Лиса назначить львом" и прочие штучки в таком духе. -- А мне из тех времен запомнилась Татьяна Ивановна Заславская, -- сказал Вадим. -- Я считаю, что наша социология многим ей обязана. Ее работы, посвященные системным исследованиям деревни, выполнены на высочайшем методологический уровне анализа социологических проблем в подлинном смысле этого слова. Все началось с того, что она занималась традиционными исследованиями проблем миграции из деревни в город. Уже первые обобщения показали, что проблемы миграции не могут быть поняты сами по себе и требуют анализа всего комплекса проблем деревни в целом. Отсюда выросла проблема нового уровня, которая у них в отделе называлась "системное исследование деревни". Но Заславская на этом не остановилась, поняв, что проблемы деревни не могут быть поняты вне их анализа в контексте всех проблем общества, и она вышла на новый уровень анализа, то есть исследования всего хозяйственного механизма страны. Гдето, помоему, в начале восьмидесятых годов она организовала закрытый семинар, где приглашенным строго по списку был выдан текст ее доклада с грифом "Для служебного пользования". Оставшиеся экземпляры текста были заперты в сейфе, и их сохранность лично контролировалась секретарем Заславской. Однако неизвестно как один экземпляр пропал и на другой же день был прочитан по радио "вражескими голосами". Тогда ей и Аганбегяну досталось по партийной линии, а Татьяне Ивановне было запрещено заниматься хозяйственным механизмом. -- Да, кажется, президент США Рейган назвал ее самой смелой женщиной СССР, -- сказал Сергей, перебив Валеру. -- И это правда. А сколько сил она потратила на организацию хоть какого-то социологического образования в стране... -- Ребята, из серии шуток: кто помнит текст телеграммы, которую якобы получил откуда-то с Кавказа Аганбегян -- он был тогда директором Института экономики, -- когда Заславскую избрали членкорром? -- спросил Юра. -- Помню, помню, -- засмеялся Вадим. -- Текст, по слухам, -- я его, естественно, не читал -- был таков: "Поздравляем новым членом корреспондента"... Все расхохотались, а Сергей сказал: -- Предлагаю попить кофеек. Раз уж мы так разговорились, значит, скоро не разойдемся. Сейчас одиннадцать вечера. Кто знает, когда еще встретимся. Вся ночь еще впереди. Так что я думаю, нам нужно зарядиться энергией. Митек, будь добр, организуйка кофе. Ты знаешь, где кипятильник и все прочее, -- обратился он к незнакомому Инге Сергеевне молодому коллеге. -- Будет сделано, -- с готовностью и весело ответил Митя, высокий худой парень. -- А помните, какие семинары были вокруг Аганбегяна? -- снова оживившись заговорила Инга Сергеевна. -- Сколько спорили вокруг каждого понятия. Что есть "предмет" социологии, что есть "свободное время", что есть "текучесть кадров", что есть "личность", что есть "культура", что есть "методология"... А как красив был Аганбегян. Казалось, что он сошел с иллюстраций к восточным сказкам. Он был почти ровесником многих из нас, и многие говорили ему "ты". Но его титул: членкорреспондент в тридцать один год! Его эрудиция, смелость мысли и божественная красота определяли масштаб дистанции между ним и нами, и мы все признавали его подлинное лидерство. Весь женский пол буквально млел, хотя Аганбегян не давал повода для кокетства. -- Вместе с тем один из сотрудников института, -- вставил Юра, -- в неформальной обстановке любил шутить, спрашивая каждую женщину: "А ты бы влюбилась в Аганбегяна?". Обычно этот вопрос заставал всех врасплох, и однажды был получен такой ответ: "Влюбиться в Аганбегяна -- это слишком тривиально, потому что не влюбиться в него нельзя". Вообще-то его судьба, с моей точки зрения, полна драматизма. Природа его одарила щедро -- и талантом, и могучей энергией. Когда-то за ним пошли все энтузиасты хрущевской волны, жаждущие экономических реформ, подлинного анализа экономической ситутации в стране. Многие побросали насиженные места в Москве, Ленинграде, Киеве, на Кавказе... -- Так, кофе подано, -- прервал Митя. На маленьком холодильнике, использованном в качестве столика, стояли чашки, стекляные и пластмассовые стаканы, наполненные горячим ароматным кофе. Разобрав кофе, все снова сели за стол. -- Спасибо, Димочка, -- сказал Сергей, -- садись, -- он подвинулся на диване, указывая место рядом с собой. -- Да, да садись и слушай. Это, между прочим, очень поучительно для тебя, -- сказал Виктор, обращаясь к молодому ученому. -- Ведь тебе сейчас примерно столько, сколько нам было тогда. И эта перестройка сейчас в ваших руках. Упустите, как мы когда-то в хрущевские времена, и вы и ваши дети окажутся потом в еще худшем дерьме, чем мы. Так что слушай и извлекай уроки. Да, да, извлекай уроки. А об уроках стоит подумать всем нам. Вы только вдумайтесь в то, что происходит?.. Началась перестройка, гласность и вдруг, когда, казалось, за семьдесят лет была на корню задавлена свобода не только слова, но и мысли, с первых дней нас потрясла публицистика и литература своей абсолютной готовностью к анализу нашего общества в прошлом, настоящем и будущем. Какие шедевры анализа нам представили журналы и газеты. Я помню, статья Шмелева "Авансы и долги" в "Новом мире" для меня была откровением. А феномен "Огонька", "Московских новостей", "Аргументов и фактов", телевизионных программ "Взгляд" и других... Я все думал: когда это они успели сформироваться? Когда? Как? Без подготовки, с первых дней буквально, когда ни руководство страны, ни мы, простые смертные, не успевали даже подготовиться к перевариванию этой новой, будоражащей информации. Мы даже боялись ее. Казалось, что она нас на что-то провоцирует. -- Да, да, помните тогда появился анекдот? -- перебил Юра смеясь. -- Звонит старый приятель и говорит: "А ты читал, что сегодня в "Правде" напечатано?" -- "Да, знаешь, я потрясен. Надо же так открыто", -- говорит второй. "Ну ладно, прощай, -- прерывает первый, -- это не телефонный разговор...". -- Так почему же, -- продолжил Виктор, перебив Юру, -- журналисты, публицисты встретили гласность во всеоружии? Да потому, что они работали, думали ранее. Они работали "в стол", "в ящик", иногда не надеясь при жизни увидеть свои труды напечатанными. Но у них было чувство долга перед будущим, ответственность. С их помощью еще туманная, неясная идея перестройки стала материализоваться и приобрела зримый характер. А что вынула из столов и ящиков гуманитарная наука? Где наши идеи, анализ, предложения по поводу того, какое общество мы построили и куда мы идем? А потому, уважаемые, -- продолжал Виктор, встав Из-за стола, чтоб подлить горячего кофе, -- что никто из нас, гуманитариев, не может изложить ни академически, ни научнопопуляр но стратегию развития общества, чтоб каждый понял, что иного пути, кроме как к кардинальной реформе, нет. А не может изложить, потому что ничего нет за душой, а если и есть, то скороспелые, сготовленные сегодня и на сегодня, часто в угоду популизму. Мы, которые более чем кто-либо должны были настаивать на научной проработке концепции реформ, их научно обоснованного социальноэкономического экспертного анализа и прогноза, чтоб хоть как-то спрогнозировать экономическое поведение разных социальных групп в обществе в процессе реформ, дать хоть какието наметки регулирования поляризации уровня жизни, которое неизбежно сопровождает движение к рынку, что мы предложили? А сейчас все делаем удивленное лицо, что, мол, сейчас, только сейчас, впервые в истории, мы, бедные, с этим столкнулись, и сейчас непременно что-нибудь придумаем для защиты стариковпенсионеров. Так что драма есть, и это -- драма нашего общества. Эта драма всей нашей системы, сформировавшей заколдованный круг: она формирует нас, мы укрепляем ее, она на новом витке, на новом уровне преданности ей формирует нас, мы ее на новом уровне укрепляем. Она, собственно, сама, как ничто другое опровергает марксистское решение основного вопроса философии: что первично -- что вторично. Что первично: общественное бытие или общественное сознание? Что, ребятки, али забыли основной вопрос философии? -- спросил Виктор саркастически. -- Надеюсь не забыли? Так вот, наша жизнь сегодняшняя полностью опровергает то, что вы вызубрили на всю жизнь. И забудьте, друзьяфилософы, об этом. Потому, как в нашем обществе все общественное бытие наше привычное рушится и меняется и то ли еще будет... А вот общественное сознание в основном такое же без малейших изменений, и оно-то является главным камнем преткновения на пути движения к цивилизованной жизни и еще долгодолго будет определять наше бытие. Потому как мы, гуманитарии, не способны были отстоять начатый с хрущевской перестройкой процесс прояснения нашего сознания. Вспомним тот знаменитый семинар по стратификации, кажется, где-то в шестьдесят шестом или шестьдесят седьмом году. Кто из вас там был? Помоему, ты, Вадим. Я тогда только прикоснулся к социологии, еще толком не зная, что это такое. Тогда с докладом о теории стратификации выступила Инна Рывкина. Я помню, что она сделала прекрасный обзор западной, американской литературы по социальной стратификации, рассказала о критериях выделения социальных слоев в западной социологии, сделав вывод, что теория социальной стратификации может быть использована как хороший инструмент для изучения глубинных механизмов социальной структуры. Я помню, каким нападкам она подверглась со стороны многих из нас же, социологов, за то, что посмела посягнуть на святая святых -- на ленинскую теорию классов и классовой борьбы. Многие выступающие обвиняли Рывкину в том, что она в своем докладе не дала должной критики этого буржуазного подхода к социальной структуре общества. Тогда мне стало ясно, что свободе исследований в социологии наступил конец. -- Да ее -- свободы-то исследований -- в гуманитарных науках никогда и не было, просто Хрущев приоткрыл ей форточку. Друзья, а ведь действительно, давайте вспомним, как создавался первый у нас в стране Институт социологии, -- сказал Вадим, снова встав Из-за стола и облокотившись о спинку стула. Он создавался уже в брежневские времена. Все, конечно, понимали, что создание этого первого в Великой державе института социологии, каких во всем мире пруд пруди, имеет, скорее, политическое, чем научное значение. Вопервых, мы -- члены Международной социологической ассоциации, и во всех ее конференциях, конгрессах наши ученые от партии должны были участвовать. Несмотря на весьма преклонный возраст, вечные Федосеев с Константиновым и иже с ними чопорно представительствовали там, где в основном доминировала лохматая джинсовая молодежь. И хотя это было предметом постоянных насмешек и фельетонов для западных журналистов, они не придававали этому значения, но для пущей важности им нужно было представлять данные Института социологии, "как у всех". Они внушали всем нам, что социологические конгрессы -- это арена острой идеологической борьбы, которая непосильна молодым, зеленым. -- Надо тут отдать должное Заславской и Аганбегяну, -- сказал, перебив Вадима, Сергей. -- Они всегда, как могли, противостояли этому и делали все, чтоб туда ездила молодежь. -- Да, да я совершенно согласен с тобой -- поддержал Вадим. -- Так вот, хотя все понимали, что создание института -- это прежде всего политика, все же наши трудягисоциологи в лице Шубкина, Шляпентоха, Ядова, Левады, Шкаратана и других, подобно Остапу Бендеру, который считал, что для того чтоб реализовать свой план, ему нужна хоть какая-то контора, были рады самому этому факту создания института, волейневолей дающего права гражданства их любимой социологии. Поэтому, засучив рукава, они стали там работать. Но директором партначальство назначило ортодоксального марксиста, который был призван бдеть за направлением социологических мыслей и исследований в "нужном" направлении... -- Дорогой, Вадик, ты во всем прав, -- сказал Юра, -- только в своем высказывании употребил лишнее слово. Ты сказал, что директор должен был "бдеть за направлением мыслей". Так за этим ему следить как раз не нужно было, поскольку мысли в этом институте с самого начала были совершенно исключены. Вспомните, как организаторы бились над названием института. И придумали: ИКСИ -- Институт конкретных социальных исследований. С чьейто легкой руки это слово "ИКСИ" произносилось с особым выделением буквы "к", на которой ставилось особое ударение, и после паузы прозносилось "си". Получался, с одной стороны, эффект заикания, с другой -- как бы подчеркивалась ненужность этой буквы "к", спотыкание о нее. И это было не случайно, потому что все понимали, что в этой букве "к" заложена концепция института, ведь буква "к" -- начальная в слове "конкретные", должна была висеть над каждым, словно молоток, вбивающий головки всех гвоздиков на одном уровне, дабы не допускать малейшего движения мысли выше уровня анализа анкетных опросов. Любая попытка обобщения социальных процессов и явлений, выходившая за рамки слова "конкретные", обзывалась "словоблудием", голым теоретизированием", "общими рассуждениями". В единственном в стране социологическом журнале под названием "Социологические исследования" теоретические статьи вообще не принимались. "Конкретика", за которой стояло описание ответов на вопросы прошедших строгий контроль в обллитах анкет, было ключевым словом в деятельности социологических коллективов, программ и всей социологии. -- И вот результат, -- сказал Сергей, -- теперь, когда грянуло время перемен, мы, гуманитарии, оказались банкротами. Что?.. Что можем мы положить на стол тому же Горбачеву, чтоб подсказать хоть какой-то ответ на извечный русский вопрос: "Что делать?". Зато как быстро все восприняли как индульгенцию слова Андропова о том, что мы не знаем общество, в котором живем. Помните, что творилось, когда Андропов на пленуме ЦК в восемьдесят третьем году произнес эти слова. На всех семинарах и конференциях и мы, и все наши начальнички как великое открытие двадцатого века цитировали слова генсека, которые ему нужны были только для того, чтоб оправдать провалы в экономике. Мы бедные, завезенные в СССР инопланетянами, сегодняде вдруг оказались в этом обществе и не знаем его. Если вы помните, Андропов в том своем докладе прошелся по науке, которая не подсказала, что такое наше общество есть сегодня и чем мы будем завтра. Конечно, понятно, что они, партийные идеологи, гуманитарную науку душили, а сейчас это бумерангом бьет по ним же. Они и вправду горюют, что не знают, что же это за общество мы построили... А раз не знают, действуют вслепую, и все время -- провал за провалом. Но где же эти наши гуманитарные подпольные Дубинины и другие, которые во времена клеймления генетики сидели в подвалах, изучая свою дрозофилу, а когда времена изменились, вернулись к своей науке не с пустыми руками. Где, где подпольные, самиздатские результаты исследований нашего общества, его социальной структуры, реального положения различных групп, их отношения к власти и тому подобное. Где? Я этот вопрос задаю и себе. Ведь вспомним историю: у декабристов, например, были свои проекты государст венного устройства общества, о котором они грезили. И это были не просто фантазии, эти проекты сопровождались анализом реальной ситуации в обществе. У них были проекты конституций, где все продумывалось. А что есть у нас? Вот и разводим руками, почему вместо дружбы народов навеки, обнажилась межнациональная рознь и началось кровопролитие, вместо радости первым росткам свободы -- полное неумение ею пользоваться, вместо однородной классовой структуры -- раздираемые противоречиями, противоборствующие страты, вместо процветающих укрупненных деревень, ведущих к "слиянию различий между умственным и физическим трудом", -- полный развал сельского хозяйства, неумение и нежелание трудиться на земле тех, чьи предки сытно кормили державу в прошлом и имели излишки для продажи за рубеж. -- Да, Юра, ты затронул очень важный аспект, -- сказал Вадим, отойдя от окна, которое он открыл, потому что в комнате стало очень душно, -- ведь мы привыкли, что наша наука -- это нечто вроде десерта на общем столе нашей жизни, и не задумывались, что ее ошибочное развитие, не только не нейтрально по отношению к обществу, но крайне вредно влияет на повседневную жизнь. Кто знает, если б тогда, с того семинара по социальной стратификации, некоторые из нас не обиделись бы за посягательство на ленинский подход к социальной структуре, а способствовали бы началу изучения подлинного соотношения социальных сил в обществе, забили бы в набат, как теперь это делают публицисты, о наличии у нас особого класса эксплуататоров -- номенклатуры, все было бы иначе. Может, если б тогда в анализе общественной структуры мы бы поленински не загнали интеллигенцию в "прослойку" между рабочими и крестьянами, а определили ее подлинное место в условиях научнотехнической революции и трубили о необходимости создания для нее системы моральных и материальных стимулов, мы бы не оказались в таком позорном отставании от прогресса и не было бы проблемы "утечки" мозгов, которая спать не дает бюрократам от науки. А спать им не дает философия собаки на сене, суть которой: "сам не ам, и другому не дам". -- Владимир Шубкин, -- сказал Виктор, -- назвал их поколение шестидесятников "спровоцированным поколением". Мы, хоть и были помоложе их, но начало шестидесятых годов -- это начало нашей самостоятельной жизни, поэтому я себя тоже отношу к шестидесятникам. Да, нас спровоцировали на мысль, на поступки. Вспомните знаменитую историю с "Письмом сорока шести". -- А что за письмо? -- спросил Митя. -- А было дело, -- ответил Юра, -- когда сорок шесть сотрудников из разных институтов Академгородка написали коллективное письмо Брежневу и в другие инстанции по поводу дела Гинзбурга. -- Вы знаете, ребята -- сказал вдруг Андрей, -- получилось, как в той шутке: "случайно в кустах оказался рояль". Представьте себе, сегодня я получил письмо от друзей из Академгородка, и они мне прислали газету, где это письмо опубликовано. -- Да, да, -- подтвердила Инга Сергеевна, -- я помню, что где-то летом в газете "Наука в Сибири" это письмо с постановлением райкома партии о реабилитации его авторов было напечатано. -- Точно, -- продолжил Андрей, доставая конверт из спортивной сумки, в которой он принес напитки. -- Я его вынул из почтового ящика, когда выходил из дому по дороге сюда и успел в подъезде только пробежать глазами. Вот она -- газета от двадцать восьмого июня сего года. А письмо, между прочим, очень короткое, и, если хотите, могу прочитать вслух с выражением. -- А что, почему бы не обратиться к первоисточнику, -- сказал Вадим. -- Мы ведь только слышали об этом "монстре"письме, взбудоражившем всю советскую власть. А что в нем на самом деле, кроме "подписанцев", никто толком и не знал. Так, только по слухам. Так что, давай, Андрей. -- Итак, -- начал Андрей, заглядывая в газету, сначала, справедливости ради, я зачитаю текст, который предваряет это письмо. Вот, -- Андрей, как иллюзионист в цирке, раскрыл листок газеты, тряхнул им и пальцем указал на маленький текст, обведенный квадратной рамкой, которая вверху была "разрезана" огромными буквами: ПОСТАНОВЛЕНИЕ Бюро советского райкома КПСС от 12 июня 1990 Андрей начал читать текст, обведенный рамкой: "Вернувшись к постановлению бюро от 16 апреля 1968 года, бюро Советского ЦК КПСС находит его ошибочным по существу, отражающим принятые в то время представления о методах идеологической работы, исходящим из искаженного понимания соотношения общечеловеческих и классовых ценностей, что привело к развитию застойных явлений в общественной жизни Академгородка, и постановляет: 1. Постановление бюро Советского ЦК КПСС "О некоторых вопросах идеологической работы в институтах СО АН СССР и НГУ" от 16 апреля 1968 года отменить. 2. Вопрос о политической реабилитации подписавших "Письмо 46ти" решить в установленном порядке. 3. Проинформировать о решении бюро ЦК КПСС партийные организации СО АН и НГУ, ознакомив их с запиской идеологического отдела. Опубликовать данное постановление в местной печати"... -- Андрей остановился. -- Да, я помню атмосферу тех дней, -- сказал грустно Юра, -- я был новичком в Академгородке тогда, ни с кем из участников этих событий не знакомый. И именно поэтому эта аура тревожности, взволнованности, нематериализованная в моем сознании в чемто конкретном, меня касающемся, все же внушала осознание того, что Городок стоит на пороге своей кончины... -- Ну что ж, будем продолжать, -- сказал Андрей, выслушав реплику Юры. -- Итак, начнем с адресата, который буду читать в сокращении, а фамилии без отчеств. -- Андрей сложил листок газеты, взял его в правую руку, артистично выставил ее немного вперед, а левую засунул в карман джинсов. После этих приготовлений он принялся четко, с выражением читать: "Верховный суд РСФСР; Ген. прокурору; Пред. През. Верх. Сов. Подгорному; Генсе ку Брежневу; Предсовмина Косыгину. Письмо 46ти". Читаю текст, -- сказал Андрей и сделал глубокий вздох: -- "Отсутствие в наших газетах скольконибудь связной и полной информации о существе и ходе процесса А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, А. Добровольского и В. Лашковой, осужденных по ст. 70й УК РСФСР, насторожило нас и заставило искать информацию в других источниках, в иностранных коммунистических газетах. То, что нам удалось узнать, вызвало у нас сомнение в том, что этот политический процесс проводился с соблюдением всех предусмотренных законом норм, например, такого, как принцип гласности. Это вызывает тревогу. Чувство гражданской ответственности заставляет нас самым решительным образом заявить, что проведение фактически закрытых политических процессов мы считаем недопустимым. Нас тревожит то, что за практически закрытыми дверями судебного дела могут совершаться незаконные дела, выноситься необоснованные приговоры по незаконным обвинениям". -- Андрей на миг остановился, чтоб перевести дыхание и продолжил чтение: -- "Мы не можем допустить, чтобы судебный механизм нашего государства снова вышел изпод контроля широкой общественности и снова вверг нашу страну в атмосферу судебного произвола и беззакония. Поэтому мы настаиваем на отмене приговора Московского городского суда по делу Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой и требуем пересмотра этого дела в условиях полной гласности и скрупулезного соблюдения всех правовых норм, с обязательной публикацией материалов в печати. Мы требуем также привлечения к ответст венности лиц виновных в нарушении гласности и гарантированных законом норм судопроизводства". -- Вот так, -- завершив чтение, сказал Андрей и помахал истрепанным листком газеты. -- И далее сорок шесть подписей. Читать не стану. Кому интересно, можете посмотреть. -- Это письмо было написано, кажется, в конце февраля? -- уточнил Валера. -- Оно датировано девятнадцатым февраля шестьдесят восьмого года, -- ответил Андрей, глядя в газету. -- А двадцать третьего марта содержание этого письма было изложено в американских газетах, а через несколько дней передано по "Голосу Америки", -- сказад Юра. -- Вот тутто все и началось. Троих авторовкоммунистов выгнали из партии, троим -- партвзыскания. А всех в целом обвинили в попытке "дискредитировать советские юридические органы", а также "в безответственности и политической незрелости". В комнате воцарилось минутное молчание. Затем, прервав тишину, Сергей сказал: -- Я с тобой согласен, Виктор, в том, что мы тоже можем отнести себя к спровоцированным. Нас завели, как часы, на новое время и на полном ходу остановили. Но кто остановил? Мы сами остановились, потому что механизм, элементами которого мы были, больше готов был стоять, либо двигаться по инерции, чем работать в новом режиме. Винт нашего "завода" нужно было все время подкручивать, чтоб "ход" не замедлялся и, тем более, не останавливался. Но в том-то и беда наша, что мы не сумели обеспечить процесс "подкручивания винта", и потому стали закручиваться гайки... -- Да, -- сказал Андрей, -- а ведь если серьезно: что мы, гуманитарии, сделали, чтобы противостоять застою, стагнации?.. Разве, опрашивая людей по утвержденным ЛИТО анкетам, мы не знали реальной жизни? Разве мы не могли ее изучать за пределами этих "конкретных" исследований, чтоб не тогда, а сейчас положить на стол и показать, что реально существует в обществе. Нам нужно было взахлеб повторять за Андроповым, что мы не знаем нашего общества? Мы, социологи, вроде бы все должны были понимать, ведь общество -- это