ла "Новый мир", который был сочтен чересчур уже либеральным. В 53-55-х годах произошел ряд восстаний в лагерях ГУЛАГа. Они были жестоко подавлены. В 55-м году, в ответ на вступление Западной Германии в НАТО, Советский союз организовал "Варшавский Договор" - военный союз со странами Восточной Европы. В октябре-ноябре 56-го года произошло безжалостное подавление Венгерского восстания. Западному миру стало ясно, что, если даже новые руководители СССР в тот момент не готовы были следовать сталинским планам оккупации всей Европы, они не собираются выводить свои войска из Восточной Германии и стран-сателлитов Восточной Европы. А значит, рано или поздно подобные планы могут возродиться. Началось противостояние двух систем, названное "холодной войной". Производство атомных бомб в СССР было уже налажено. А в 57-м году запуском спутника на околоземную орбиту Советский Союз продемонстрировал неожиданные успехи в создании ракет, способных доставить атомную бомбу в любую точку земного шара. Затем были продемонстрированы достаточно точные попадания баллистических ракет в отдаленные и заранее указанные акватории Мирового океана. Началась гонка вооружений. Во внутренней политике она проявилась отказом от дальнейшей либерализации общественной жизни. 30 ноября 1956 года в Московском Университете состоялось комсомольское собрание, в негативном ключе обсудившее венгерские события. Соответствующие вопросы задавались на ближайшей после этого лекции по марксизму-ленинизму. Специальное заседание МК ВЛКСМ исключило из комсомола 150 "зачинщиков" этой акции. Естественно, они были отчислены из МГУ. В Ленинграде по тому же поводу было отчислено две тысячи студентов. В декабре ЦК КПСС разослал парторганизациям закрытое письмо "О пресечении вылазок антисоветских элементов". Началась травля Бориса Пастернака в связи с опубликованием за рубежом его романа "Доктор Живаго" и присуждением Нобелевской премии. Эта травля закончилась гибелью поэта (в 60-м году). Состоявшийся в 57-м году в Москве Всемирный фестиваль молодежи (давно готовившийся) уже ничего не изменял по существу. Оттепель закончилась! Впрочем. для восстановления либерального "имиджа" СССР после трагедии Пастернака на пост главного редактора "Нового мира" в 58-м году был возвращен Твардовский. В 59-м году были реабилитированы названные ранее "буржуазными лженауками" кибернетика и генетика. Уважаемый читатель, я счел целесообразным рассказу о наиболее интересных эпизодах своей биографии, случившихся в 50-е годы, предпослать это краткое напоминание о некоторых фактах нашей внутриполитической истории того времени. Они должны играть роль немаловажного фона для моего рассказа. Ведь именно после смерти Сталина эта история благодаря активности либерально настроенной части общества приобрела на добрые тридцать лет весьма динамичный характер. Думаю, что такие напоминания будут полезны и далее, хотя бы в форме перечисления наиболее ярких фактов. Теперь я хочу коснуться еще одной темы, уже общемирового значения, актуальной именно для начального периода правления Хрущева. Говорят, что История не терпит сослагательного наклонения: "Что было бы если бы?.." Исторический опыт невозможно повторить в другом варианте. Тем не менее полный отказ от сослагательного наклонения, на мой взгляд, ошибочен. Иногда реальное течение последующей истории позволяет с достаточным основанием ответить на вопрос: "Что было бы?.." А осознание правомерности этого ответа может повлиять на выбор дальнейшего пути развития того или иного государства или даже всего мирового сообщества. Итак, попробуем спросить себя: могли бы в принципе (отвлекаясь от конкретных фигур, выступивших тогда на мировой арене) после смерти Сталина международные отношения, а значит, и вся мировая история пойти по другому пути - коренным образом отличному от реализовавшегося в действительности? Но сначала попытаемся ответить на другой, предшествующий по времени вопрос. Почему после капитуляции Германии и Японии США не развязали войну против СССР, воспользовавшись своей временной монополией на владение атомным оружием? Ведь и американским, и западноевропейским лидерам были хорошо известны дальнейшие агрессивные планы Сталина. (Черчилль о них говорил еще в 46-м году в своей речи в Фултоне). Казалось бы, к тому был и достаточно серьезный повод. В июне 48-го года, в нарушение Потсдамского соглашения, СССР толкнул Восточную Германию на перекрытие дороги в Западный Берлин, проходившей по территории ГДР. Военный министр США Форрестол настаивал тогда на атомном ударе по Советскому союзу. Для этой цели по его указанию было переброшено в Англию 90 бомбардировщиков дальнего радиуса действия. (СССР испытал свою первую атомную бомбу лишь в 49-м году.) Но президент Трумэн отверг предложение своего военного министра. Вместо этого был создан знаменитый воздушный мост. Ежедневно несколько сотен транспортных самолетов доставляли двухмиллионному населению блокированного города продовольствие и товары, необходимые для его жизнеобеспечения. Самолеты садились с интервалами в 3-4 минуты. Это продолжалось десять месяцев и, по неполным данным, обошлось США в 252 миллиона долларов. И все же роковой приказ об атомной бомбардировке СССР отдан не был. Почему? Ответ на этот вопрос представляется очевидным. Общественное мнение всего мира, включая и подавляющее большинство населения США, осудило бы такую неоправданную жестокость в отношении недавнего союзника по антигитлеровской коалиции. А это означало бы отставку президента и всех причастных к этому делу генералов. Ведь даже атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, произведенные в 45-м году по приказу того же президента Трумэна, вызвали в США волну осуждения. Хотя эта акция была предпринята против военного противника и, кроме того, носила характер возмездия за коварное нападение Японии на Пирл-Харбор. А импичмент президента Никсона был обусловлен вообще пустяковой по сравнению с обсуждаемым вопросом причиной - всего лишь дезинформацией американского народа относительно осведомленности президента о злополучном "Уотергейтском деле". Вот теперь другой вопрос из серии "Что было бы, если...?", относящийся уже к рассматриваемому в этой главе периоду времени. Что было бы, если на месте Хрущева оказался разумный и независимый политический деятель, свободный от предубеждений и намерений сталинской эпохи? Если бы этот деятель в 56-м году предоставил венграм право самим решать судьбу своего государства? А вслед за этим, к примеру, в следующем году, когда он освободился от сопротивления "старой гвардии" в Политбюро, денонсировал бы "Варшавский договор"? Затем отозвал бы советские войска из Восточной Германии и других стран Восточной Европы? И, наконец, объявил бы о намерении СССР принять статус невмешательства в мировые конфликты наподобие швейцарского? Более того, если бы Советский Союз согласился в одностороннем порядке, под международным контролем ликвидировать свои запасы атомных бомб и средств их производства, равно как и ракеты дальнего радиуса действия и атомные подводные лодки? (Сохранив при этом оборонную мощь, способную защитить границы СССР от возможной агрессии его ближайших соседей на Ближнем и Дальнем Востоке). Воспользовались бы США и страны Западной Европы этим ослаблением ударной силы Советской армии для нападения на СССР? Я уверен, что нет! Во-первых, в силу безусловного осуждения такой акции общественностью всего цивилизованного мира с названными выше последствиями для инициаторов нападения. Во-вторых, ввиду неизбежного возникновения после поражения Советского Союза необходимости восстанавливать и кормить эту экономически отсталую страну. (Об оккупации такой огромной территории, очевидно, не могло быть и речи. Так же как о создании на ней сколь-нибудь эффективного "марионеточного" правительства). В-третьих, развитие партнерских торговых отношений с миролюбивым Советским Союзом, ввиду его необъятного потребительского рынка, огромных запасов полезных ископаемых, нефти, газа и дешевизны рабочей силы, открыло бы для США и Западной Европы великолепные перспективы развития собственной промышленности, обеспечивающей экспорт. А следовательно, и колоссальный рост числа рабочих мест, занятости населении этих стран. Что же касается СССР, то многократное снижение неэффективных расходов на содержание и развитие военной промышленности в сочетании с весьма и весьма значительным ростом экономического сотрудничества с Западом вывело бы, наверное, нашу страну к настоящему времени на уровень наиболее развитых стран мира. Ведь это сотрудничество включало бы в себя как импорт передовых технологий, так и прямые инвестиции западного капитала в производство товаров народного потребления и сельское хозяйство СССР. Для конверсии военной промышленности в подобных благоприятных условиях мы могли бы предоставить ненужным военным заводам 2-3 года на переоборудование и освоение производства конкурентоспособной мирной продукции с сохранением на это время заработной платы рабочих и специалистов. Они же сами, нередко проживающие в закрытых военных городках, осуществляли бы и перепрофилирование своих заводов и свою собственную переквалификацию. В таких условиях было бы возможно осуществить постепенный переход к рыночным отношениям. Наконец, демобилизация большей части армии возвратила бы массу солдат на производство и в сельское хозяйство. Она же позволила бы из числа уволенных в запас офицеров укомплектовать дееспособную и некоррумпированную милицию. Все это, конечно, фантазии, прикрываемые пресловутым "если бы". Но не исключено, что и сегодня некоторые аспекты этих фантазий могли бы стать реальностью с учетом ситуации, сложившейся в мире к началу XXI века. Однако пора вернуться к основному руслу моей повести. В начале июля 54-го года я получил диплом физика по специальности электроника, а в феврале 55-го года расстался с лабораторией Обреимова. Надо было искать выход в биологию, имея в виду перспективу обнаружения биологического поля. "Роман" с институтом биофизики Франка не состоялся, надежда работать в избранном направлении у Капицы обманула. Поступать в исследовательские учреждения чисто биологического профиля представлялось нецелесообразным: там, за отсутствием соответствующей аппаратуры, я не получил бы возможности проводить исследования физического плана. Поиски подходящего места для таких исследований в течение двух месяцев не дали результата. Надо было ждать! Недаром и Иоффе, и Капица высказали уверенность, что ближайшие перспективы развития физики связаны с изучением физической природы жизнедеятельности. А пока имело смысл приобрести практический опыт в постановке экспериментов с использованием современной электроники. Во ВНИИФТРИ Эти соображения привели меня во Всесоюзный научно-исследовательский институт физико-технических и радиотехнических измерений (ВНИИФТРИ). По рекомендации отца одной из моих учениц я пришел к профессору Виктору Наумовичу Мильштейну, заведовавшему лабораторией в этом Институте. Как вскоре выяснилось, это было совсем не то, что мне нужно. Лаборатория занималась методами проверки слаботочных измерительных приборов - микроамперметров и микровольтметров. В большой комнате стоял десяток столов, за которыми сидели по большей части пожилые люди. К ним от заводов-изготовителей в обязательном порядке поступали новые образцы таких измерительных приборов. С помощью специальных эталонов эти люди оценивали достоверность производимых измерений, присваивали приборам соответствующий класс точности и давали разрешение на их серийное производство. Это, конечно, была не та техника, что меня интересовала. В Институте, наверное, были и другие лаборатории - исследовательского типа, быть может, занятые не проверкой, а созданием новых электронных измерительных приборов. Возможно - закрытые. Но с чего-то надо было начинать, чтобы "оглядеться". Забегая вперед, скажу, что через год мне было поручено создать отдел полупроводников, которые только-только начинали свое вторжение в радиотехнику. Но в этой главе я хочу рассказать не о работе, а о трех запомнившихся на всю жизнь событиях, случившихся во время моего пребывания во ВНИИФТРИ. Первое из них связано с личностью моего "шефа" В.Н. Мильштейна. Это был еще довольно молодой - лет сорока, не более - но, по-видимому, очень талантливый человек. Докторскую диссертацию он защитил в тридцать лет. Комплекции был крупной, но какой-то рыхлой. Большая голова и бледное, мучнистое лицо со всегда приветливым, но как будто немного робким выражением. Очень вежлив, интеллигентен, но как-то не уверен в себе. По первому впечатлению - человек мягкий, быть может, слабый и мнительный. Его большой стол стоял у окна в той же комнате. Занят он был преимущественно какими-то бумагами и разговорами по телефону. По меньшей мере трижды в день звонил своей молодой, пухленькой и белокурой женушке (я вскоре с ней познакомился). Не стеснялся называть ее "лапонькой", подробно расспрашивал, как спала, гуляла, что делала. Она не работала, детей у них не было. Эти публичные нежности по телефону вызывали у меня чувство иронического, чуть-чуть высокомерного неодобрения. Мужчине, на мой взгляд, не подобало быть такой "тряпкой". Мысленно и в рассказах жене я называл его "Нюма". Тем не менее мы подружились. Мне импонировала его неизменная доброжелательность... Однажды Нюма попросил меня прощупать какую-то железку у него за ухом, которая, как ему казалось, припухла. Я этой припухлости не обнаружил. А он вдруг сказал, что так начинается смертельная (в те годы) болезнь - лимфогранулематоз (рак лимфатической системы). Он это вычитал в медицинской энциклопедии. Я про себя презрительно чертыхнулся и заверил, что он ошибается. Такая припухлость, если она и есть, может быть результатом обычной простуды. Однако он оказался прав! Страшный диагноз подтвердился. Вскоре начались обычные в этих случаях, как правило бесплодные, хождения по мукам: рентгенотерапия, химиотерапия. Нюма стал худеть, лицо посерело. Был, по-прежнему, приветлив, но в его больших карих глазах явно читался страх. Потом он перестал появляться в Институте. Как-то раз, спустя, наверное, месяц мы с Линой встретили его под руку со своей "лапонькой" во время прогулки. Выглядел он прескверно. В какой-то момент, когда мы немного отстали от наших жен, Виктор Наумович мне сказал: "Знаете, Лев Абрамович, я начал писать книгу по теории погрешностей измерений. Думаю, что будет листов двадцать... Надо, чтобы у лапушки на первых порах были какие-то деньги, пока она устроит свою жизнь. Никаких сбережений у нас нет..." И он успел-таки дописать эту свою последнюю книгу до конца. Редактировали и издавали ее уже без него. Я знал (мама рассказывала) как умирают раковые больные. Какие это боли! Какой ужас неизбежного близкого конца. Сколько же сил и мужества оказалось у слабого, как мне казалось, человека, чтобы в таком состоянии завершить эту работу! Воистину любовь сильнее смерти! Мне было ужасно стыдно за мою первоначальную полупрезрительную оценку его характера. Стыдно до сих пор... Второе событие тоже связано с Виктором Наумовичем. Это было еще до начала его болезни. Он знал о моем интересе к явлениям гипноза и так называемого "внечувственного восприятия", а также о намерении, как только представится возможность, заняться поисками биологического поля. И вот однажды Нюма сказал мне, что у него есть приятель - специалист по тем же слаботочным измерительным приборам (не помню его имени), судьба которого складывается неудачно - не может устроиться на работу. Так вот, приятель этот недавно женился на молоденькой актрисе, которую зовут Нелли. Оказалось, что она обладает способностью то ли читать мысли, то ли угадывать невысказанные желания своего мужа. Нюма им рассказал обо мне и моих планах. В отличие от знаменитого Вольфа Мессинга, Нелли не эксплуатировала и никак не афишировала свою способность, но охотно согласилась продемонстрировать ее мне. Мы условились о встрече на дому у их с Нюмой общих знакомых. Там я поставил с ее участием несколько небольших опытов, которые до сих пор помню во всех подробностях и не нахожу в них уязвимых для критики моментов. Вот краткое описание одного из этих опытов. В небольшой комнате за столом, стоящим у окна, напротив входной двери из коридора сидит компания человек в шесть. Всем им известна цель моего появления, но, извинившись, я сразу говорю, что никому из присутствующих не буду ничего говорить о тех заданиях, которые я намерен мысленно поручать исполнять Нелли. В комнате нет ни одного зеркала. Окно сплошь закрыто шторой. У левой, если смотреть от двери, стены стоит старинный буфет. В правом дальнем углу комнаты горкой лежат детские игрушки. Решено, что сначала мы с Нелли будем ставить свои опыты, а потом будет чай. Упоминаю об этом потому, что хозяйка квартиры накрывала на стол, что позволило мне незаметно ознакомиться с содержимым буфета. Кроме того, я внимательно присмотрелся к кучке детских игрушек... Первый опыт не был "зачетным", поскольку Нелли попросила разрешить ей во время этого опыта держать меня за руку, чтобы, как она выразилась, "настроиться" на мою волну. Она легко справилась с моим заданием. А далее происходило следующее. Я занимаю позицию у двери. Нелли проходит на середину комнаты и поворачивается ко мне спиной. Расстояние между нами порядка трех метров. "Ну, командуйте!" - говорит Нелли. Не могу сказать, что мои задания были очень оригинальными: - Подойдите к буфету, - приказываю ей мысленно. Не сходя с места она делает несколько нерешительных телодвижений, потом уверенно поворачивается налево и подходит к буфету. Говорит: "Это здесь!" - Откройте дверцы верхней половины буфета. (Тоже молча). - Она открывает. - На верхней полке. - Там, как я успел заметить, стоят в два ряда рюмки. Нелли трогает рукой одну за другой три буфетных полки и решительно останавливается на верхней. Спрашивает: "Что дальше?" - В заднем ряду рюмок. - Она почти без колебаний протягивает руку к заднему ряду. - Третья справа. - Рука останавливается над указанной рюмкой. - Достаньте и отнесите на стол. - Две эти команды выполняются одна за другой: первая - немедленно, вторая - с некоторой задержкой. Мне приходится ее повторить... Второй опыт аналогичный. Надо было выбрать определенную игрушку из кучи и принести ее мне... Было еще что-то - не помню ясно. Рискнул спросить: "Нелли, как Вы угадываете? Что чувствуете?" Она, не чинясь, ответила: "Это как в игре "тепло - холодно". Если я делаю неверное движение, то сразу ощущаю - "не то!". А если верное, то Вы, быть может неосознанно, посылаете мне сигнал одобрения - "да, так!". Вот и все". Путь к цели оказывается довольно коротким. Потом все пили чай и оживленно беседовали. В какой-то момент я вышел из-за стола, дошел до двери и оттуда мысленно приказал Нелли: "Обернитесь!" (Она сидела ко мне спиной). Тут же обернулась и спросила: "Вы хотите еще что-нибудь попробовать?" Я извинился, сказал, что нет. Всякого рода сомнения, которые оставались у меня после сеансов Мессинга, отпали. Возможность передачи мысленных сигналов на расстоянии стала бесспорной. А это означало, что биологическое поле существует! Третье памятное событие произошло поздней весной 56-го года. Было назначено закрытое партийное собрание Института. Вскоре стало известно, что на нем будут читать доклад Хрущева на XX съезде. Его начали читать по различным учреждениям еще в марте. Потом почему-то читки прекратили и вот снова возобновили. Парторганизация во ВНИИФТРИ небольшая - человек пятьдесят, не более. Собрались в нашем маленьком конференц-зале. Сменяясь, читали часа два, если не больше. В общих чертах содержание доклада было всем известно, но подробности произвели тяжелое впечатление... Думаю, что серьезное обсуждение доклада не планировалось. Тем не менее одно выступление произвело на меня сильное впечатление. На трибуну поднялся высокий, худой молодой человек. Лицо усталое, можно сказать, изможденное. На скулах - пятна лихорадочного румянца. И глаза тоже словно воспаленные. Я его видел впервые, фамилию не запомнил, а имя, если не ошибаюсь, Георгий. Длинными белыми пальцами левой руки он откинул волосы со лба, а правой широким жестом обвел по верху стены, где в установленном порядке висели портреты членов Политбюро ЦК. - А эти почему висят здесь? - с едва сдерживаемой ненавистью неожиданно спросил он срывающимся голосом. - Если они не понимали, что происходит, то не имеют права заседать в высшем органе партии. А если понимали и поддерживали Сталина или дрожали за свою шкуру - тем более! Надо все это снять! Помолчал немного, потом резко повернулся и спустился в зал. Продолжения собрания не помню. Когда Георгий сошел с трибуны, в зале пару минут стояла тишина. Потом было еще несколько вялых, наверное, заранее подготовленных выступлений. Предложение снять портреты не поддержал никто, но и возразить никто не решился. Будто его и не было... Я отключился. В голове закружился рой неожиданных мыслей. Злодейская фигура Сталина мне уже давно была ясна, а об его ближайшем окружении я как-то не думал. Марионетки? Конечно, нет. Соучастники преступлений! Кто из страха, а кто по "идейным" соображениям. Разве Хрущев, будучи первым секретарем ЦК на Украине (в 38-м году), не утверждал списки репрессированных? А секретари других республик? Да что там! Конечно же, и секретари обкомов, горкомов даже райкомов партии, по меньшей мере, визировали представленные им местными отделениями НКВД списки. Значит, вся партийная верхушка в середине 30-х годов состояла из преступников. Состоит и сейчас, хотя за прошедшие с тех пор двадцать лет их контингент частично обновился. Ведь вторая волна репрессий прокатилась по стране уже после войны. В наши каторжные лагеря отправлялись сотни тысяч солдат и офицеров, освобожденных из немецкого плена. А повторные аресты тех, кто уже отбыл свой срок? А преследования "космополитов"? А "дело врачей"? Как же это получилось? Ведь за те же двадцать лет не один раз в партии проходили отчетно-перевыборные собрания. Снизу доверху. Почему не избрали достойных людей, честных коммунистов? Да потому, что все было наоборот: выбирали не снизу доверху, а сверху донизу! Тайное голосование, свободное выдвижение кандидатов - все фиговые листочки. На всех уровнях одна и та же надежная схема. Старое бюро или партком предлагает соответствующему собранию для тайного голосования список нового бюро (или пленума, если выборы двухступенчатые). Как говорилось: "На основе опыта своей работы". А на самом деле - после "согласования" с вышестоящей партийной инстанцией. Случалось, что кто-то дерзкий предложит дополнить список одной-двумя кандидатурами. Это дела не меняло. Порой при тайном голосовании из списка вычеркнут в нескольких бюллетенях три-четыре кому-то известные одиозные фамилии. И это тоже несущественно. Устав партии предписывает считать избранными всех, кто набрал более 50% голосов. В результате утвержденное сверху бюро избирается в полном составе. А при выборе "хозяина" - первого секретаря бюро - даже тень демократии изгоняется. Его, отобранного и утвержденного свыше, "выбирает" из своего состава бюро, но уже открытым голосованием и обязательно в присутствии инструктора этой вышестоящей инстанции. Чаще всего - по его прямой рекомендации... В итоге вся "лестница" от секретаря первичной организации до секретарей ЦК оказывается не избранной, а назначенной вышестоящими партийными руководителями - по их собственному образу и подобию. Членов Политбюро ЦК Сталин назначал самолично, а после его смерти их избирает пленум ЦК партии в результате определенных соглашений между группами влияния. Опирающийся на наиболее сильную поддержку становится первым секретарем ЦК (позже, при Брежневе, - "генеральным"). Верность и послушание всего "аппарата" подкрепляется разнообразными благами, начиная от обширных квартир, дач и автомобилей и кончая регулярными денежными приплатами в "конвертах". Однако все это - казенное и отбирается при утрате положения в партийной иерархии. Отсюда и неизбежный поиск высшими партийными чиновниками (после смягчения режима) путей личного обогащения - полузаконного, а то и противозаконного. Об идейности таким образом отобранных партийных функционеров, об их заботе о благе страны и ее граждан смешно говорить. Все это - лицемерие, достойное лишь презрения. Но... вся организация в целом вызывает невольное восхищение. Какая сила! Какая власть над всей огромной страной! По единому слову из Кремля все ее многомиллионное население совершает поступки, нередко вовсе не соответствующие его интересам. К примеру, подписывается на денежный заем или в день отдыха выходит на субботник. Секрет этой власти прост. Она стоит на мощном фундаменте всеобщего страха, заложенном Сталиным. Схоронив, а затем и предав анафеме устроителя этого фундамента, преемники вождя сами взобрались на него. Каждый гражданин Советского Союза хорошо знает, что, случись ему вызвать неудовольствие партийного руководителя его уровня, он будет понижен в должности, а то и уволен "по сокращению штатов". Еще хорошо, если ему при этом не припишут несогласие с курсом партии. В этом случае наверняка придется иметь дело с "органами"... Страшнее всего - исключение из партии. Это уже не только знакомство с КГБ, но и "волчий билет" - невозможность найти работу выше уровня дворника. Казалось бы - не вступайте в такую партию. Но 20 миллионов человек уже вступило. Большинство - еще в период искренней веры в ее идеалы и обещания. Многие - на фронте, многие - потому, что им настоятельно было предложено вступать, поскольку их выдвигали на руководящую работу, даже такого скромного масштаба, как бригадир на стройке или председатель колхоза. Кое-кто вступал ради карьеры. Но таких немного. А вот выйти из партии оказалось невозможно. Она такого "оскорбления" не потерпит. Из партии не отпускают, а исключают - со всеми вытекающими последствиями. Расставив на все руководящие посты членов партии, ее аппарат приобрел власть и над всеми беспартийными трудящимися. Все они, так или иначе, находятся в служебной зависимости от партийцев, с которых партийное начальство требует обеспечивать послушание их подчиненных всем указаниям из Москвы. "Не обеспечишь выполнение задания, - говорят директору завода или председателю колхоза на бюро горкома или райкома партии, - партбилет на стол!" И обеспечивают... уже под угрозой административных притеснений. Власть партии могли бы оспорить только КГБ и армия. Но обе эти структуры тоже связаны путами своих парторганизаций, подчиненных ЦК КПСС и его Президиуму. Разорвать эти путы может только очень сильная личность, опирающаяся на внутренние войска КГБ или армию. Вот почему после смерти Сталина его наследники поторопились без суда расстрелять Берию, а Хрущев услал подальше от Москвы популярного в народе и армии маршала Жукова... Пока я обдумывал все это, собрание кончилось. Возвращаясь домой, я предавался размышлениям о том, как можно было бы изменить ситуацию, на первых порах воздерживаясь от оценки выполнимости моих предположений. Вот некоторые из них, которые остались в памяти. Во-первых, ни в коем случае не следует ликвидировать саму партию. Это было бы несправедливо в отношении большинства ее ни в чем не повинных членов. К тому же для ликвидации партии нет никаких оснований. Идеалы коммунизма с их равенством, взаимопомощью и братскими отношениями между людьми если и утопичны, то во всяком случае безвредны и благородны. То, что они были использованы для прикрытия тирании, их вовсе не дискредитирует, а лишь отягчает вину тех, кто это сделал. А главное - построить иную, столь же всеобъемлющую и отлаженную сеть управления огромным государством очень трудно. Создание же принципиально другой, фактически самоуправляемой системы, основанной на экономических отношениях свободного рынка и тщательно проработанном кодексе соответствующих законов, - дело в наших условиях очень долгое. Нет ни частной собственности, ни рыночной инфраструктуры (товарных бирж, банков, сети хороших дорог, оптовых складов и прочего), ни самих этих законов, ни пользующейся доверием населения полиции, ни, наконец, воспитанного в народе законопослушания и самой психологии свободных рыночных отношений. На все это нужны годы и годы... И постепенность перехода! Ликвидировав в одночасье коммунистическую партию и фундамент страха, на котором может до поры, до времени (по инерции) держаться ее правление, мы немедленно получим анархию, падение производства, голод и быстрый рост организованной преступности. Вместо этого следует очистить партию, укрепить ее нравственный авторитет, заслужить доверие граждан и, опираясь на него, при сохранении всепроникающей партийной сети, управляемой из центра, вести страну шаг за шагом в направлении более эффективной рыночной экономики, беспощадно подавляя преступность. Во-вторых, очищение партии должно быть проведено открыто и бескомпромиссно. Так, чтобы все граждане страны поверили, что это не косметическая операция, а возрождение коммунистической партии или, лучше сказать, рождение ее заново. Преступную верхушку надо судить публично и наказать в индивидуальном порядке, соответственно тяжести совершенных преступлений. Весь управляющий аппарат сверху донизу подвергнуть строгой проверке. Всех приспешников преступной власти, прихлебателей и коррупционеров изгнать из партии. Принять новый Устав ее, категорически воспрещающий какое бы то ни было вмешательство в демократические выборы руководящих органов партии любого уровня в направлении снизу вверх. После этого провести аналогичную санацию, а если потребуется, то и реформирование КГБ. В-третьих, надо отдать себе отчет в том, что при настоящих условиях эффективное очищение партии возможно только усилиями ее самого верхнего эшелона управления, то есть под руководством Президиума ЦК КПСС во главе с его председателем. Разумеется, не нынешних, а нового, достойного Президиума ЦК и пользующегося всеобщим доверием его председателя. Их может избрать внеочередной пленум ЦК, если в его составе образуется инициативная группа относительно молодых делегатов, осознавших необходимость возрождения партии и сумевших убедить в этом большинство членов пленума. Обуреваемый такого рода фантазиями, я возвращался домой после нашего собрания. Что до меня, я готов был принять активное участие в этой бескровной революции, как 35 лет спустя принял участие в защите Белого дома от ГКЧП. Мне казалось, что такую же позицию заняли бы сотни тысяч честных коммунистов-тружеников, не говоря уже о полумиллионе реабилитированных, вернувшихся из лагерей. Думаю, что их поддержали бы и многие беспартийные. Возможно, я ошибался и все это было неосуществимо. А может быть, и удалось бы таким путем избегнуть долгого периода застоя, падения производства, неимоверного роста коррупции и преступности. У физиологов К осени 56-го года ВНИИФТРИ собрался переезжать в подмосковный Зеленоград, где было решено создать крупный научный центр электронной и радиотехнической промышленности. Поскольку я не собирался надолго связывать свою судьбу с этой техникой, пришлось отказаться от переезда и от руководства отделом полупроводников, который только начал формироваться. Заместитель директора Института Ермаков долго объяснял мне, сколь блестящая перспектива открывается перед отделом. Я понимал это не хуже него. (Первая книжечка на русском языке, посвященная физике транзисторов, была написана мною.) Но уж если я отказался работать у Капицы, то не ради кустарной и на годы вперед эпигонской лаборатории во ВНИИФТРИ. Мне уже стукнуло 33 года - пора было начинать искать свой путь в биофизику. Не помню уж, каким образом судьба свела меня с Владимиром Михайловичем Хаютиным. Это был молодой человек, примерно моего возраста, кандидат медицинских наук, явно умный, в курсе последних достижений зарубежной науки и медицинской техники - следит за всеми новинками в иностранных журналах, бывал в зарубежных лабораториях. Меня он соблазнял перспективами внедрения современной техники и электроники в медицину. В частности, говорил о создании искусственного сердца и искусственной почки, что позволит подменять эти органы на время операций на них. Хаютин заведовал лабораторией в Институте нормальной и патологической физиологии Академии медицинских наук. Мне он предлагал должность старшего инженера. По его словам, Институт был прекрасно оснащен современной зарубежной техникой. Главным образом - аппаратурой для регистрации нервных импульсов, которые обнаруживают себя как электрические импульсы, связанные с транспортировкой ионов калия через оболочку нервного волокна. Мне это предложение показалось соблазнительным. Институт медико-биологического профиля, ставший на путь использования физических методов и понятий в своих исследованиях! По словам Хаютина, директор Института академик Черниговский всячески способствует внедрению этих методов. В таком учреждении можно было надеяться со временем подойти к проблеме существования и роли биологического поля. Я принял предложение Хаютина, уволился из ВНИИФТРИ и в августе 56-го года был зачислен в Институт физиологии. Первые же недели знакомства с его лабораториями подтвердили изобилие в них сложных электронных приборов - разного рода "биоусилителей". Одновременно выяснился и тот факт, что никто из научных сотрудников (медиков по образованию), не понимает как эти приборы работают, как обнаружить нарушения их нормального функционирования, а тем более устранить явные дефекты. Добрая половина дорогих импортных приборов вообще не работала. Во всем Институте не было не только ни одного инженера-электронщика, но даже ни одного техника. Штатное расписание не предусматривало наличие такого техсостава в медицинском исследовательском учреждении. Стало ясно, что все эти проблемы лягут на мои плечи. При том, что никакой контрольно-измерительной аппаратуры в Институте не было, не говоря уже о приборах и материалах, необходимых для создания новых исследовательских установок. Но я был молод, полон сил, а дирекция обещала поддержать мои предложения о закупке всего необходимого - деньги для этого у нее были. Радиолампы, сопротивления, конденсаторы, проводники и необходимый инструмент я мог приобретать за наличные, отчитываясь товарными чеками из магазинов. Это дело я поручил принятому по моей рекомендации на работу опытному монтажнику Толе Гришину. Сам же занялся добыванием современной измерительной и настроечной аппаратуры отечественного производства. В розничную торговлю она не поступала. Прямо с заводов-изготовителей ее направляли потребителям (главным образом военным лабораториям и КБ) по разнарядке Госплана. Номенклатуру и изготовителей этой продукции я мог узнать во ВНИИФТРИ, пока они еще не переехали. Туда в обязательном порядке присылались соответствующие ("закрытые") каталоги. Мой способ действий был прост и безотказен, поскольку опирался на надежную основу человеческого тщеславия. На личном бланке директора Института академика Черниговского я составлял письмо, адресованное заместителю министра, в чьем ведомстве находился интересовавший меня завод. В письме говорилось о необходимости такого-то прибора для исследования важной проблемы современной медицины и содержалась просьба помочь науке. Я приезжал в министерство. В бюро пропусков предъявлял письмо за подписью академика и настаивал на том, что мне поручено передать письмо заместителю министра лично. Необычность такого обращения срабатывала неизменно. После переговоров с секретаршей я, по указанию замминистра, получал пропуск и проникал в кабинет высокого начальника. Ученые в те годы пользовались уважением у чиновников. Заместитель министра бывал польщен, что академику известно о его существовании. Он накладывал резолюцию типа: "Начальнику главка такому-то. Прошу рассмотреть возможность удовлетворить просьбу Академии за счет сверхплановой продукции". (Имело ли место перевыполнение плана, роли не играло). Я спускался с моим письмом этажом ниже, к начальнику главка. Тот воспринимал резолюцию замминистра как положительную (ведь не отказал!) и накладывал свою, более определенную резолюцию, адресованную директору завода или еще какому-нибудь чиновнику. Меня это уже не касалось. Я мог удалиться в уверенности, что счет на оплату названного прибора вскоре поступит в бухгалтерию Института. Таким образом в течение полугода я создал в отведенном мне для этой цели помещении вполне приличную радиотехническую лабораторию. Теперь можно было отлаживать, настраивать и ремонтировать приборы в лабораториях Института. Увы, их оказалось так много и в таком запущенном состоянии, что приходилось целыми днями заниматься только этим. Кстати, об уровне использования этой импортной аппаратуры в научных целях мне рассказали недавнюю историю, которая звучит как анекдот, но я слышал ее от нескольких сотрудников Института. Вот она. Двое маститых заведующих лабораториями вели долгий спор о трактовке некой физиологической реакции у кошки. (Большинство исследований велось в "острых опытах" на кошках. Животное усыпляли, оперировали и обнажали определенный нерв. С помощью высокочувствительного биоусилителя следили за прохождением нервных импульсов от одного внутреннего органа, подвергнутого определенному воздействию, к другому - на это воздействие отвечающему). В качестве подтверждения своих идей один из заведующих в докладе на Ученом совете демонстрировал особую форму электрических импульсов, зарегистрированных самописцем прибора при прохождении волны возбуждения по определенному нерву. На следующем заседании совета его оппонент тоже продемонстрировал запись импульсов, по-видимому, в аналогичном опыте. Первый докладчик, торжествуя, еще раз показал свою запись и обратил внимание ученой аудитории, что обе записи почти совпадают. Это окончательно решало научный спор в его пользу. Тут-то его коварный оппонент, надо полагать не без ехидства, сообщил, что свою запись он сделал с... мокрой тряпки! Между прочим, в этой истории отражена главная трудность работы с очень чувствительными биоусилителями. Неискушенный читатель может и не знать, что мы живем, постоянно "погруженные" в многочисленные и разнообразные электромагнитные поля. И не только относительно слабые, несущие сигналы к нашим радиоприемникам и телевизорам, но и гораздо более мощные, создаваемые переменным током, текущим по электропроводам освещения, электромоторчиками, вмонтированными в бытовые приборы, трамваями, троллейбусами и устройствами зажигания в проезжающих мимо автомобилях. Все это создает в чувствительных регистрирующих приборах так называемые "наводки", то есть ложные импульсы. В какой-то мере их ослабляет заземление корпусов этих приборов, но далеко не полностью, так как наводки идут и на сам изучаемый объект. (Тряпка, особенно смоченная соленой водой, служит отличной антенной для наводок.) Попутно с ремонтными работами мне удалось создать электронную схему биоусилителя, практически нечувствительного к наводкам. Толя смонтировал соответствующий при