ободно владеющий пятью европейскими языками, он меня знает много лет и, значит, знал, что мне надо. В лодзинском магазине букинистической книги, быстро перебирая полку за полкой, он выудил тоненькую брошюрку, изданную в Петербурге в 1885 году. С ходу я взял ее - что в наше время сорок злотых? - это был, как говорится, мал золотник, да дорог: речь Михаила Осиповича Кояловича на торжественном заседании Славянского благотворительного общества, посвященном 475 - летию Грюнвальдской битвы. Раскрываю ее... "Наша Куликовская битва имела великое значение не в одной восточной России. Кроме восточной России и татарского мира нравственное ея влияние простиралось далеко на Запад, в тогдашнее Литовское княжество, и отразилось даже на Грюнвальдской битве, которая походила на Куликовскую даже внешним своим ходом". Были, однако, и различия в общем ходе великого сражения и множестве частностей... "Перед началом битвы в литовско - русской и польской частях соединенного славянского войска обнаружились резко противоположные особенности. Витовт и его литовско - русское войско скоро устроились и сгорали нетерпением сразиться. Ягайло медлил, и польское войско плохо устраивалось. Ягайло горячо отдавался делам благочестия. Известно, что и наш Дмитрий Донской отдавался, перед походом на Дон, великому благочестию. Но у Ягайлы вышло нечто иное, утрированное. Еще до прихода на поле битвы все войско (т. е. христианская его часть) и его вожди исполняли христианские обязанности, исповедались и приобщились. Ягайло счел нужным еще исповедаться и приобщиться и потому отстоял обедню, но затем опять стал слушать вторую обедню, .а неприятель уже подходил, был на виду. Витовт понукал Ягайлу выезжать к войску (богослужения шли в ближнем тылу польской армии. - В. Ч.), начинать битву и насилу убедил его сесть на лошадь, но и на лошади Ягайло стал еще исповедоваться. Подозревали, впрочем, что он переговаривается с духовником насчет мирных предложений, которых ожидал от рыцарей"... Все это было похоже на Ягайлу, сына Ольгерда и тверской княжны Ульяны, великого князя литовского и польского короля, того самого, что отвернул в 1380 году от Кулнкова поля. Основатель польско - литовской династии Ягеллонов около шестидесяти лет пробыл на политической арене Восточной Европы, не оставив, однако, слишком заметной печати своей личности на тогдашних событиях огромного исторического значения. Взгляды историков на Ягайлу противоречивы, и многие считают его человеком небольшого ума и слабого характера, десятилетиями руководимого польскими феодалами и главным образом католическим духовенством. Исторические события, несомненно, зависят от главных личностей эпохи, просветляют в сознании современников и памяти потомков натуры сильные, волевые, интересы и поведение коих объективно совпадали с интересами народных масс, поступательным ходом истории, - Александра Невского, Довмонта Псковского, Дмитрия Донского, и негативные, отражавшие регрессивные исторические тенденции - Мамая, Ульриха фон Юнгингена; да и Ягайло, как известно, не удостоился прозвания Грюнвальдского... Ясное июльское солнце с утра било в глаза немецким рыцарям, их оруженосцам и лучникам, раскалило к полудню доспехи, и нельзя было покинуть строй, чтоб напоить коней, уставших под грузом тяжелых вооруженных всадников. Изнывали от зноя литовские, польские, русские, чешские полки. И вот Ульрих фон Юнгинген в нетерпении прислал Ягайле и Витовту обидный вызов на битву. Грюнвальдская битва хорошо описана у замечательного польского историка Яна Длугоша, жившего в XV столетии. К сожалению, его двенадцатитомная "История Польши", написанная на латинском, полная ценнейшж исторических подробностей и художественных достоинств, на русский язык не переведена, и польские друзья изложили мне кое - что по краковскому изданию 1925 года. Вернувшись домой, я, однако, разыскал единственный русский перевод именно того отрезка польской истории, что был связан с Грюнвальдской битвой... Ульрих фон Юнгииген прислал, оказывается, королю Владиславу (Ягайле) с герольдами "два меча, как поощрение к предстоящей битве, чтобы ты с ними и со своим войском незамедлительно и с большей отвагой, чем ты выказываешь, вступил в бой и не таился дальше, затягивая сражение и отсиживаясь среди лесов и рощ"... Но и такой "подарок" не побудил Ягайло к действиям. Общего сигнала так и не последовало, и вот литовская конница отважно и стремительно ринулась в атаку. Быстро смешались ряды сражавшихся, и бомбардиры врага не успели управиться - более или менее эффективными оказались лишь первые два залпа, и тут же главный удар тяжелого конного рыцарства немцы направили на литовско - русское войско. Пение победоносного орденского гимна огласило окрестности, его заглушил лязг стали... Согласно Я. Длугошу, вступили в сражение и поляки. Войско крестоносцев было жестко и строго организовано. Основу его составляла ударная конница. Начальная боевая единица - "копье" - состояла из тяжеловооруженного рыцаря, легковооруженного оруженосца и лучника. 20 - 100 копий составляли "знамена", отряды, которые выстраивались в клинья. И вот гигантский клин потянулся по дорогам и полям, нацеливаясь острием на центр союзного войска, где стояли русские полки. Замысел Ульриха фон Юнгингена и его командующих - великого контура Фридриха фон Валленрода и великого маршала Конрада фон Лихтенштейна - состоял, очевидно, в том, чтобы, уничтожив центральные русские полки, рассечь союзные войска надвое и бить по частям поляков и литовцев. Ян Длугош: "Когда же ряды сошлись, то поднялся такой шум и грохот от ломающихся копий и ударов о доспехи, как будто рушилось какое - то огромное строение, и такой резкий лязг мечей, что его отчетливо слышали люди на расстоянии даже нескольких миль. Нога наступала на ногу, доспехи ударялись о доспехи, и острия копий направлялись в лица врагов; когда же хоругви сошлись, то нельзя было отличить робкого от отважного, мужественного от труса, так как те и другие сгрудились в какой - то клубок и было даже невозможно ни переменить места, ни продвинуться на шаг, пока победитель, сбросив с коня или убив противника, не занимал место побежденного". Первый ряд русских был изрублен без остатка, смялись второй и третий ряды, потом в сече пал весь передовой полк смолян, уронив свою хоругвь. Возникла опасность для правого фланга польского войска, который стал подаваться под натиском немцев, часть коих уже прорывалась к обозам, а некоторые литовские беглецы понесли в Литву паническую весть о победе немцев, которые в десятки тысяч глоток уже запели над полем: "Христос воскрес!" В речи М. О. Кояловича меня поразило одно сведение - оказывается, немецкие историки, совсем в духе будущих "евразийцев", приписывали великую грюнвальдскую победу той самой легкой татарской коннице, что стояла на крайнем правом фланге соединенных славянских войск, готовая в любой момент броситься на добивание бегущего противника или... стрекануть по спасительной дороге на Ульново! Тезис не верен и даже спекулятивен хотя бы потому, что серьезные комментаторы битвы считают общую численность легковооруженной татарской конницы всего в 1000 - 2000 всадников. Нет, как признает объективная история, исход битвы предрешили смоленские полки, что стояли насмерть, наваливая копьями, мечами и секирами вал за валом перед собой! Это был центр всего объединенного войска - на стыке сходящихся дорог из Грюнвальда и Танненберга, и, когда в ходе боя образовалась движущаяся по этим дорогам знаменитая железная "свинья", она уперлась рылом в булатную стену смолян, не отступивших ни на шаг. Они не только защитили правый фланг польского войска, но даже начали бить, как говорил Коялович, в бок немцам, уносившимся за литовскими беглецами. И далее: "Витовт, изнемогавший в усилиях остановить, собрать и устроить беглецов, имел, однако, достаточно присутствия духа, чтобы понять величие момента и доблести смольнян. Он послал им подкрепление, стал понукать Ягайлу, бывшего сзади войска, выехать в переднюю часть польского войска, чтобы одушевить его; сам, между тем, стал командовать и своим оставшимся войском и польсяим". Воображаю кульминационный момент битвы. Безвестный смоленский витязь в русском шлеме, защищенный вместе с конем булатными латами, с блистающим булатным русским мечом прорубает с товарищами просеку в рядах врагов, прорывается к штандарту Великого Магистра, отбрасывает его копье, приподнимается на стременах и через головы охранников направляет каленое острие своего длинного копья в грудь Ульриха фон Юнгингена, поразив его "под сосок". "Было еще много дела уже больше всего для польского войска", - говорил М. О. Коялович. Крупный польский конный отряд ринулся к Грюнвальду, в обход растянувшемуся немецкому войску, и ударил его во фланг. "Этот обход, возможный, как всякому очевидно, только при стойкости центра, т. е. при доблести смольнян, дал значительно иной оборот битве..." За этим обходным отрядом уже, без сомнения по указанию Витовта, понеслось к Грюнвальду татарское войско и "показало обычную свою способность побивать неприятеля сбоку и сзади"... "Понеслись и малороссийские конные отряды, казаки и забрались не только к Грюнвальду, но и к Танненбергу и даже оттуда били немцев". Исход одного из самых исторически значительных на памяти средневековых европейцев сражений стал неизбежен... Тогда, в Польше, я, ранее не интересовавшийся подробностями Грюнвальдской битвы, грешным делом, подумал, что русский историк белорусского происхождения Михаил Коялович мог преувеличить в юбилейной речи, говоря, что "главное и первое дело, основа всего успеха была в доблести смольнян" и в военном таланте князя Витовта, но мои польские друзья перевели для меня слова Яна Длугоша, которые я позже сверил по печатному русскому источнику: "В этом сражении русские рыцари Смоленской земли упорно сражались, стоя под собственными тремя знаменами, одни только не обратившись в бегство, и тем заслужили великую славу. Хотя под одним знаменем они были жестоко изрублены и знамя их было втоптано в землю, однако в двух остальных отрядах они вышли победителями, сражаясь с величайшей храбростью, как подобает мужам и рыцарям, и, наконец, соединились с польскими войсками". Неустойчивые мирные годы текли век за веком, стены Мальборка нет - нет да сотрясались бурными волнами европейской истории, и через все эти события невредимой прошла фанатичная идея "Drang nach Osten". В новое время на древней земле пруссов возникла наследница Тевтонского и Ливонского религиозно - милитаристских орденов немецкая монархическая Пруссия, в новейшее время она усилиями "железного канцлера" Бисмарка расширилась, поглотив почти весь фатерланд, а империалистическая, милитаристическая и националистическая идефикс к концу XIX века отлилась в триединую формулу - король во главе Пруссии, Пруссия во главе Германии, Германия во главе мира. С 1896 года каменная твердыня Пруссии - Мариенбург - начала укрепляться свежей системой обороны: батареи, форты, люнеты, орудийные и стрелковые бойницы. После первой мировой войны эти укрепления были демонтированы, и по Гаагской конвенции Мальборк стал считаться историко - архитектурным памятником. Но вскоре новые события сотрясли Европу. Гитлеровцы продолжили дело тевтонов, ц Мальборк сделался для них символом старых и новых устремлений на восток. Нарушив Гаагскую конвенцию, они вновь превратили памятник истории в современную военную крепость. Напомню, чем это.кончилось. Стою в центре внутреннего двора Мальборка. Незнблемо лежит здесь большой гранитный камень, как заключительная точка летописи, растянувшейся на восемь столетий... Январским днем 1945 года, когда от мороза липли к рукам автоматы, прорвались к Мальборку солдаты и офицеры 2 - го Белорусского фронта. Их встретил бешеный огонь с башен, стен и крыш. В крепости засело несколько тысяч гитлеровцев, вскормленных диким мясом геббельсовской пропаганды. Они изготовились дорого продать свои жизни. Глубокие подземелья замков и храмов были набиты боеприпасами и продовольствием, средневековые, недосягаемые снаружи колодцы давали свежую воду, подступы к цитадели окружали рвы и надолбы, опутывала колючая проволока, а вся окрестная земля являла собою сплошную затаившуюся смерть - мины рвались даже от автоматной пули, пущенной наугад. Однако эту голову подыхающей коричневой гидры надо было непременно раздавить! Пятьдесят два дня и пятьдесят одну ночь длился беспрерывный и беспримерный штурм крепости, пока она не пала в солнечный мартовский рассвет. Многие тысячи советских воинов остались здесь навек, и у камня, положенного в их память, смолкает сегодня разноязычный говор, молча снимаются с голов береты, шляпы, испанки, шапки, кепи, конфедератки, сомбреро, фески, пилотки, бескозырки... Ужасающие руины 1945 года остались только на фотоснимках. Более десятка лет польские реставраторы и каменщики восстанавливали замок, где с 1961 года разместился замковый музей с его замечательными коллекциями исторических и культурных ценностей. Рваная двухцветная мозаика пестрит на внешней кладке стен темный средневековый кирпич и светлый, современный: вечный след последней войны... И еще существует такая великая сила, как историческая память народов и живая память современников... Это здесь когда-то был учрежден Железный крест, несущий символику, связанную с гербом Тевтонского ордена, сюда автор "Крестоносцев", лауреат Нобелевской премии Генрик Сенкевич обратился с гневным письмом к Вильгельму II, на этих плацах устраивались грандиозные представления и манифестации гитлеровцев, насаждавших в немецком народе нацистскую идеологию, вокруг этих стен сохранились обширные кладбища военнопленных - советских и британских солдат. Полмиллиона людей со всех концов света входят ежегодно в замок, чтобы оживить память; народы, теряя память, теряют жизнь. 41 Следы последней, чудовищной по разрушениям и по масштабам, войны, память о ней, о ее несметных невинных жертвах никогда не исчезнут с многострадальной земли Европы. Орадур - де - Глан, Дахау, Бухенвальд, Маутхаузен, Освенцим, Бжезинка, Треблинка, Лидице, Хатынь, Бабий яр, Красуха... Последним, отмеченным особо кровавой печатью фашизма местом, которое мне довелось посетить, был Крагуевац. Это незабываемо. Группа советских писателей была приглашена югославскими товарищами на празднование очередной годовщины освобождения Белграда. Глава нашей делегации поэт Сергей Викулов, освобождавший город от фашистов, ненасытно вглядывался в него спустя тридцать три года, и мы не мешали ему, бывшему командиру батареи. Наши войска пробивались сюда сквозь горы, укрепленные врагом по дорогам и на узлах дорог, по перевалам и переправам, на господствующих вершинах и фронтальных склонах. Воины 3 - го Украинского фронта форсировали Дунай на юго - востоке от города, разбили оперативную группировку врага "Сербия", двинулись на Белград, перед которым уничтожили еще одну сильную немецкую группировку. Штурм Белграда начался утром 20 октября 1944 года, когда наши танкисты ворвались в город с юго - востока, овладели мостом через Саву, а Дунайская военная флотилия отрезала немцам пути отхода на север. К вечеру Белград был освобожден... 21 октября 1977 года мы выехали из Белграда на юг. Узкая асфальтированная дорога петляла по горным склонам, спускалась в речные долины, вела сквозь низкие облака от одной покатой вершины к другой. Мы обгоняли, нас обгоняли, а с высоких точек открывалось необычное: по дорогам, перевившим всю горную Шумадию, двигались, придерживаясь нашего направления, бесконечные вереницы автобусов и машин. Сотни, тысячи разноцветных коробочек на колесах, плотно набитых маленькими гражданами республики. Нам пояснили, что со всей Югославии в этот день каждый год съезжаются в Крагуевац около ста тысяч детей на Большой школьный урок... Этот городок имеет славную историю, туго вплетающуюся в историю Сербии, Югославии, Балкан. После сооружения в 1853 году Крагуевацкого плавильного завода здесь образовалось ядро рабочего класса Сербии, где началась революционная деятельность первого на Балканах социалиста Светозара Марковича и проведены в 1878 году первые рабочие демонстрации под красными знаменами. Потом создание ячеек социал - демократической партии, позже коммунистической, участие крагуевацких коммунистов в организации Народного фронта свободы в 1935 году, и вот в апреле 1941 года нападение фашистской Германии, капитуляция югославской армии, призыв коммунистов к народному восстанию - это была тогда единственная политическая и патриотическая сила, способная возглавлять освободительную борьбу. Вскоре после нападения гитлеровцев на Советский Союз на заседании ЦК КПЮ 4 июля было принято решение о начале вооруженной борьбы. 7 июля восстала Сербия, 13 - го - Черногория, 22 - го - Словения, в конце июля - Хорватия, Босния и Герцеговина, 11 октября - Македония. Крагуевац гордится тем, что первый отряд сопротивления был создан в нем еще в июне 1941 года и тридцать пять десятков боевых отрядов организовали первый саботаж ночью 27 июня. К середине сентября партизаны Шумадии, число которых достигло пятнадцати тысяч человек, провели около ста вооруженных нападений и диверсий: ликвидировались жандармерии, сжигались немецкие комендатуры, уничтожались отдельные колонны захватчиков, подрывались железнодорожные станции, мосты, переезды, телефонные и телеграфные линии связи. Крагуевац стал городом - героем. Крагуевац стал городом - мучеником. В середине сентября 1941 года немецкое командование, направившее основную военную мощь на Восточный фронт, на Москву, вынуждено было перебросить одну дивизию с оккупированной территории Советского Союза, по одной из Греции и Франции, чтобы любой ценой ликвидировать народное восстание в Югославии. Начальник немецкого Верховного командования фельдмаршал Вильгельм Кейтель по указанию самого Гитлера издал 16 сентября 1941 года приказ. Вот строчки из этого официального исторического документа, действие коего распространялось на всю оккупированную Европу: "В каждом отдельном случае сопротивления немецким оккупационным властям, каковы бы ни были специфические обстоятельства, нужно считать, что речь идет о коммунистическом движении. Для подавления движения в самом его зародыше, при появлении первых признаков восстания необходимо применять самые строжайшие меры с целью сохранения авторитета оккупационных частей и для того, чтобы воспрепятствовать дальнейшему распространению беспорядка. В связи с этим нужно напомнить, что человеческая жизнь в этих странах ничего не стоит и что только необыкновенной жестокостью можно достичь устрашающего эффекта. В отмщение за жизнь одного немецкого солдата - что в этих случаях должно быть общим правилом - следует подвергнуть смертной казни 50 - 100 коммунистов"... 28 сентября 1941 года генерал Франц Боше взял по Приказу Гитлера единоличную власть в Сербии и развил положения берлинского приказа, потребовав от подчиненных поступать "со всей бесцеремонной жестокостью, ибо жертвами пали сотии немецких солдат", и пояснил, обратившись к истории: "Вашим заданием является объездить страну, в которой в 1914 году ручьями текла немецкая кровь из-за коварства сербов - мужчин и женщин. Для всей Сербии должен быть дан устрашающий пример, который должен больше всего затронуть все население. Вы - мстители этих мертвых. Каждый, кто поступает мягко, подвергает опасности жизни своих друзей. Невзирая на личность, он будет признай к ответственности и предан военному суду". В начале октября 1941 года, когда немцы начали общее - наступление на партизан Сербии, на части Крагуевацкого и Чачакского отрядов, партизаны захватили роту немцев, сбили разведывательный самолет с начальником связи коменданта Сербии, освободили Горни Миланавец и Чачак. Из приказа генерала Франца Боше от 10 октября 1941 года: "В Сербии из-за балканского склада ума и больших размеров коммунистического и замаскированных под национальные повстанческих движений нужно выполнить приказание Верховного командования вооруженных сил с самой большой строгостью. Быстрое и бесцеремонное подавление сербского восстания явится вкладом в окончательную победу немцев... Если будут потери среди немецких солдат или фольксдойче, то территориальные уполномоченные коменданты вплоть до командующего полка сразу же дадут приказ о расстреле противника по следующему порядку: а) за каждого убитого немецкого солдата или фолъксдойче (мужчину, женщину или ребенка) - 100 пленных или заложников; б) за каждого раненого немецкого солдата и фольксдойче - 50 пленных или заложников..." Вспоминаю попутно, как попал мне в руки подлинный дневник тринадцатилетнего бахмачского парнишки Толика Листопадова - этот потрясающий своей жестокой правдой исторический документ, написанный на оккупированной Черниговщине, пока хранится у меня, но предназначен для музея. Это в нем я прочел строчки, пронизанные чувством маленького патриота: "Скоро ли у нас в городе будут люди, которые и говорят по - нашему и по духу наши?" А вот опубликованные в моей повести "Здравствуйте, мама!" строчки из ночной записи 1 января 1942 года: "За одного убитого немца будут расстреливать 100 человек наших жителей". В Нежине кто-то убил немца с собакой, а они за это расстреляли 140 человек жителей и говорят: "100 человек за немца и 40 человек за немецкую собаку". Общие потери немцев в районе Крагуеваца на 16 октября 1941 года составили пятьдесят человек убитыми и сорок ранеными. Гитлеровцы с педантичной точностью выполнила приказ... 50х100+40х50=7000... Территориально уполномоченный комендант, опираясь на свежие войсковые батальоны, оттеснил партизанские отряды в горы и приступил к исполнению карательных обязанностей. Людей хватали в домах, на улицах, в церквах, школах. Брали только мальчиков, юношей, мужчин и стариков, уводили и увозили в глубокую низину, где текли два светлых ручья... К вечеру 21 октября 1941 года у Красного города, как называют в народе Крагуевац, лежало ровно 7000 трупов. В долине этой сегодня мемориальный музей. Со старых фотографий смотрят на тебя все семь тысяч пар глаз, закрывшихся туманным осенним днем. Безгрешные искристые ребячьи глаза - тихие, доверчивые, наивные, задумчивые, грустные, озорные, кроткие, веселые, отчаянные! Траурно - торжественное шествие ста тысяч детей Югославии к святым могилам ровесников - самое возвышенное, что я видел в жизни. Стою у одного из мемориалов, под которым покоятся останки трехсот школьников и восемнадцати учителей, вижу закаменевшее лицо Сергея Викулова, слышу - вспоминаю слова сербского друга: Мой класс ожидает пули, И никто никому не подсказывает... Все, даже самые маленькие, на память знают урок, В последний раз поблескивают их ребячьи глаза: Здесь нет двоечников, ибо мы сыны народа, У которого и самый маленький ребенок, Лишь только научится ходить, Уже знает, как нужно умирать. Разве вы все еще удивляетесь, Что добровольно остаюсь с ними? Чтобы я, их старый учитель, одних их оставил? А завтра? Чтобы на меня показывали пальцем? Вы этого не понимаете... Это мы, "дикари", знаем: Учитель не только с классным журналом учитель. Стреляйте! Я веду последний урок! И еще не вспоминается последнее посещение Кракова... Равель, резиденция польских королей. Торжественнопечальный спуск к саркофагу Адама Мицкевича. Всплывают в памяти белые, нерифмованные стихи Анатолия Чивилихина, столь редкие в его творчестве: Та армия, в которой я служил, Освободила Краков в день январский... 19 января 1945 года... Поэт и воин не увидел, однако, Вавеля в тот день - освободители спешили на Одер. И лишь светлой победной весною, возвращаясь домой, он со своими фронтовыми друзьями сделал остановку в Кракове. После ужасающих руин, которые довелось им увидеть за прошедшие четыре года, они надумали поближе познакомиться с сокровищем, спасенным ими, - ведь древний Краков, прекрасный город ученых, революционеров, поэтов, рабочих, служащих, художников, студентов, был обречен фашистами на полное уничтожение, и только молниеносная мера нашего Верховного Главнокомандования спасла это историко - архитектурное сокровище Польши и всей Европы. В Вавель победителей пригласили хозяева: "осмотреть гробницы тех, кто когда-то властно правил Польшей". Я объяснил, что русских офицеров Сюда влекло желание другое- Здесь погребен, друг нашего поэта И друг свободы - значит, друг наш дважды. И мы пришли, чтоб возложить венок, Зримо вижу картину, как наш Анатолий с венком весенних цветов идет в группе друзей - фронтовиков сквозь толпу посетителей, которая уважительно расступается пред их сияющими орденами и медалями, пред этим венком. Сначала показалось непонятным - Как окружая королей заботой, Здесь умные рабы не рассчитали, Что королям, должно быть плохо спится В соседстве с верным рыцарем свободы, Однако вскоре объяснилось все... Русские офицеры весны 1945 года не смотрели на помпезные гробницы королей, на величественные своды, на витражи, резные колонны и решетки художественного литья - они шли, провожаемые любопытными и почтительными взглядами, прямо к простым железным перильцам, что скромно расположились средь каменного пола, огораживая вход в подземелье. Да, он лежит под мраморным надгробьем Невдалеке от Яна Казимира, Совсем невдалеке от Сигизмунда, Но, чтобы не тревожить сих последних, Его похоронили в подземелье, И вход закрыт железною плитой. Поэт, если он истинный поэт, увидит смысл и символ в обыденном, зорко заметит то, мимо чего бездумно пройдут тысячи нас, обычных смертных. Изгнанник в жизни и за гробом узник, Прими поклон хотя бы лишь за то, Что говорил о временах грядущих, Когда народы, распри позабыв, В единую семью соединятся. Последние две строки я знал с детства и вспоминал их, когда впервые побывал в Вавеле, где было тогда не так людно. Вспомнились они мне и сейчас, в пестрой и густой толпе современных туристов. Снова величественные фигуры Александра Пушкина и Адама Мицкевича встали в памяти рядом, соединенные тем общеизвестным стародавним рукопожатием, о коем в не совсем обыденных, теперь уже далеких обстоятельствах вспоминал незнаменитый русский поэт Анатолий Чивилихин, ныне покойный... Пусть живет средь людей и народов вечная добч ропамять! 42 Открытое письмо Доржийну Дашдаваа, заведующему кафедрой русского языка и литературы Высшей партийной школы при Центральном Комитете Монгольской народно - революционной партии "Дорогой Доржийн! Временами вспоминаю наше доброе знакомство, последующие за ним встречи, неспешные долгие разговоры обо всем на свете - о "Сокровенном сказании" и "Слове о полку Игореве", о русской литературе XIX века и монгольском переводе трех с лишним сотен томов "Ганджура" и "Данчжура" в XVIII, о Москве и Улан - Баторе, о науке и народных обычаях, о женах и детях, о космосе и человеческой душе, о зарплате и снабжении, о политике и истории, о Чили и Кампучии, Америке и Китае, прошлом и будущем. Храню твои письма и открытки, написанные чистейшим русским языком, и мою книгу, переведенную тобой на монгольский, с твоей дарственной надписью. А помнишь заседание ученого совета в Московском университете, где ты защищал свою интересную диссертацию о языке Максима Горького и особенностях перевода его романа "Мать" на твой родной язык? Накануне мы просидели полночи над твоим вступительным докладом, уточняя филологические термины. Ты волновался ут,ром, старательно делал внд невозмутимейшего человека, но я - то чувствовал и знал, чего тебе, друг, это стоило! Однако все прошло хорошо, как и должно быть, и я с удовольствием вспоминаю твою отличную защиту, посещение посольства Монгольской Народной Республики и наше скромное застолье с холодной русской водкой, теплыми бурятскими бозами, горячими монгольскими блюдами и замечательным, обжигающим белым пламенем калмыцким чаем... Однажды мы заговорили о русских путешественниках и ученых, сделавших так много для того, чтобы мир узнал о природе, истории, народе Монголии, вспоминали Бичурина и Кафарова, Пржевальского и Потанина, Ядринцева и Певцова, Козлова и - с особенным почтениемГрумм-Гржимайло. У меня на столе как раз лежали книги этого исследователя Центральной Азии, в их числе и второй том фундаментальнейшего исследования о Западной Монголии и Урянхайском крае, впервые изданный в Улан - Баторе на русском языке по решению Учебного комитета Монгольской Народной Республики вскоре после наших революций. Кажется, я говорил тебе, что замечательный ученый был потомком одного из древнейших родов Европы, а по матери - родственником декабриста - историка А. О. Корниловича и белорусского историка М. О. Без - Корниловича? Никто из прежних путешественников не пахал столь глубоко на таком обширном поле, как Монголия, и едва ли кому - нибудь удастся повторить научный подвиг Григория Ефимовича! Глубокие исследования по географии, геологии, почвоведению, метеорологии, зоологии, ботанике, экономике, антропологии, этнографии, историй. Сейчас, пожалуй, несколько институтов не справятся за такой срок с работой, которую проделал Г. Е. ГруммГржимайло с несколькими спутниками - сотрудниками. За полтора года ученый прошел 7250 километров, из них шесть тысяч - первым, сделал 140 гипсометрических и анероидных измерений, определил географические координаты 30 пунктов, стал первым европейцем, добывшим лошадь Пржевальского. На доске научных соревнований каждого института, снаряжающего экспедиции, можно бы вывесить в качестве образца перечень того, что привез из Центральной Азии в конце прошлого века Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло: 114 экземпляров крупных и средних млекопитающих, более 100 мелких, 1150 экземпляров птиц, 700 яиц с гнездами, около 100 экземпляров рыб, 105 - пресмыкающихся и земноводных, 35000 экземпляров насекомых, 800 листов гербария, 850 образцов горных пород, множество журналов с монгольскими песнями, преданиями, словниками, статистическими таблицами, ящики с негативами и материалами других заданий; вот какие истинные рыцари науки, Доржийн, закладывали фундамент наших знаний друг о друге! А второй том "Западной Монголии и Урянхайского края", целиком посвященный истории твоей родины с древнейших времен, - монументальное научное сочинение в девягьсот широкоформатных страниц, - даже сравнить, кажется, не с чем, и я его читаю как захватывающий роман, с недоумением и сожалением отмечая, что такого концентрированного и глубокого труда о моей стране и моем народе пока не создано... Близкие Григория Ефимовича рассказывали мне о том, как трудны были его последние дни, омраченные тяжелой болезнью, как он, мужественно борясь со смертью, скончался весной 1936 года. Хоронили его все московские Грумы и ленинградские Груммы, знакомые и незнакомые сограждане, советские ученые во главе с президентом Академии наук Александром Петровичем Карпинским, бессменно занимавшим этот высокий выборный пост с мая 1917 года и умершим через несколько месяцев после своего друга и коллеги... И может, ты не знаешь, Доржийн, что на похороны Г. Е. Грумм-Гржимайло срочно вылетела тогда из УланБатора большая группа монгольских ученых? Успели, и никому не позволили нести гроб с телом покойного - ни у дома на улице Графтио, ни на Волковом кладбище, попросили предоставить это право им. Выступивший на гражданской панихиде монгольский ученый сказал, что в его народе живет память о седобородом русском, который прошел всю Азию и знал, как растут горы и рождаются моря. Схоронили его по соседству с великим писателем Николаем Лесковым... Об истории мы много с тобой говорим при наших встречах. В прошлом каждого народа были и темные, и светлые страницы, заполненные описанием деяний героев и злодеянии антигероев. Однажды у нас зашел разговор о Чингиз-хане. Я сказал, что это был, видно, сильный мужик, если сумел... А ты вдруг перебил, возразив, что этот ужас какой сильный мужик загубил миллионы людей по всем сторонам света и омертвил свой народ, выключив его на много веков из мировой истории. Да, Доржийн, я знаю это. Современный монгольский историк Ш. Сандаг пишет: "Тотальная мобилизация людских и экономических ресурсов нанесла Монголии серьезный ущерб. Монгольские воины, огнем и мечом покоряя чужие страны и оставаясь там в качестве полицейской силы Монгольской империи, не вернулись, а рассеялись и ассимилировались с более многочисленными народами на местах. Жестоко пострадала и экономика страны, поставленная на службу военным авантюрам". Чингиз-хан и его потомки алчно грабили всех и вся, ничего не оставив после себя, кроме тяжких воспоминаний о реках пролитой человеческой крови, бесчисленных разрушенных городах Евразии, кроме полуомертвевшей центральноазиатской территории с ее несчастным народом - тружеником. Много на эту тему можно было бы сказать анализирующих и обобщающих слов, но мне лично все сказал неизвестный монгольский поэт XIII века. В замечательном "Сказании об Аргасуне - хуурчи" он поведал о том, как прискакал к Чингиз-хану, задержавшемуся в чужой стране на очередном брачном ложе, народный певец и музыкант Аргасун. Чингиз спросил: "Здоровы ля супруга моя, сыновья и весь народ?" Аргасун - хуурчи ответил: Супруга твоя и сыновья твои здоровы! Но не знаешь ты, как живет весь народ твой. Жена твоя и сыновья твои здоровы, Но не знаешь ты поведенья великого народа твоего! Поедает он кожу и кору, что найдет, разорванным ртом своим, Всего народа твоего поведенья не знаешь ты! Пьет он воду и снег, как случится, жаждущим ртом своим, Твоих монголов обычая и поведенья не знаешь ты! Это сказал великий поэт... В позднее средневековье монгольский народ стал жертвой ничтожных князьков и родовых старшин, китайских и маньчжурских феодалов. Навалилась на него также страшная темная сила - наркотическое религиозное учение с его многовековым опытом духовного порабощения людей и разветвленными институтами. Бесчисленные ламаистские школы собирали со всей Монголии мальчиков, чтобы через тридцать пять лет зубрежки выпускать их в мир знатоками священных книг, содержащих многие тысячи страниц. Мне довелось однажды, Доржийн, увидеть все эти триста тридцать четыре тома канонического санскритского текста. В этом единственном полном экземпляре, которым располагает моя страна и Европа, хранится, конечно, и древняя восточная мудрость, и сложнейшая философия, и мистическая мифология, и народная медицинская рецептура, ждущая расшифровки, но ведь все на свете должно иметь меру... Семьсот монастырей, тысячи ритулльных капищ, сто тысяч священнослужителей! Эти святые отцы свято обслуживали власть имущих, утешая скотоводатруженика тем, что его душа - де переселится в счастливое новое бытие и забудет краткосрочную земную юдоль... Ламы ничего не производили, даже потомства, что вместе с массовыми убийствами, бедностью и болезнями истощало силы нации, катастрофически сокращало ее численность, и Н. М. Пржевальский сто лет назад с грустью размышлял о возможном исчезновении твоего, Доржийн, народа с лика земли. А он нужен земле, монгольский народ, как любой другой, до наших дней пронесший сквозь тысячелетия свой язык, любовь к родине, навыки освоения природных богатств, обычаи, особенности национального характера... Жестокость была навязана Чингизом его разноплеменным завоевательным ордам как средство устрашения жертв; жестокими были в те времена и многие власть имущие Англии, Испании, Руси, Китая, и это в средневековой Европе, где уже появились первые парламенты и университеты, заживо сожгли Жанну дАрк, Джордано Бруно, Яна Гуса... Впрочем, ради исторической справедливости следовало бы отметить, что раннесредневековая земледельческая Русь в силу различных обстоятельств более или менее бескровно вживалась в просторные территории угро - финских племен и при создании своей государственности опиралась на довольно высокую по тем временам морально - этическую основу - в "Русской правде" (XI век!) не предусматривается в качестве карательных мер ни увечий, ни смертных казней; допускалось только убийство ночного вора на месте преступления, если нельзя было его связать и дождаться света; это была, в сущности, средневековая юридическая формулировка нынешнего так называемого "предела необходимой самообороны"... В одной дореволюционной справочной статье писалось о психическом складе твоего, Доржийн, народа: "Вообще монголы приветливы и широко гостеприимны, словоохотливы, вспыльчивы, но не злопамятны, упрямы, но легко поддаются обаянию лести". В этой давней характеристике все по - человечески симпатично и понятно, в том числе и последняя черта, насчет "лести", - скажи, Доржийн, есть ли на свете человек, равнодушный к поощрительному доброму слову или комплименту? А без упрямства, которое, кстати, часто путают с упорством, ни один народ не дожил бы до нашего времени, как не дожил бы он без любви к детям и привычки к труду... Тот же автор писал, что монголы "способны трудиться много и долго", и - не прими за лесть или комплимент - я это знаю по твоей диссертация... Труд, зиждитель всего, жизнелюбие и долготерпение позволили монгольскому народу в самые тяжкие годы безвременья сохранить надежды на добрые перемены, и они пришли вместе с большой переменой в судьбе северного соседа, моего народа, с которым после встречи Ленина и Сухэ - Батора побратался твой народ, Доржийн. И на огромной территории, свободно вместившей бы несколько самых крупных европейских государств, зародилась новая современная цивилизация - социалистическая, то бишь общественная, предусматривающая полное раскрытие народного потенциала в трудовой связи с принадлежащими ему природными богатствами, всеобщим обязательным светским образованием, с непременным сбережением всего национального при его приобщении, естественном входе в общечеловеческую культуру, науку, политическую и всякую иную жизнь; феодальная и полукочевая еще в начале XX века Монголия стала к нашим дням страной стопроцентной грамотности, развивающейся индустрии, интенсивного скотоводства, устойчивого земледелия. Счастья и мира твоему, Доржийн, доброму, гостеприимному и мирному народу! Опять я вспоминаю о войнах, Доржийн... Тридцать три века назад произошла на земле первая война, которая сохранилась в памяти людей благодаря письменам на камне. Египетский фараон Рамзес II сражался с царем хеттов Хетасаром, и между ними был - заключен договор, устанавливающий на земле вечный - мир. После этого на планете приключилось более пятнадцати тысяч войн, и люди находили для них свои определительные слова - были войны большие и малые, локальные и мировые, междоусобные и религиозные, торговые и колониальные, феодальные и династические, крестьянские и гражданские, внутренние и внешние, повстанческие и партизанские, грязные и священные, семилетние и столетние, чайные и опиумные, расовые и народные, наступательные и оборонительные, химические и танковые, разорительные, захватнические, истощительные, победоносные, беспощадные, истребитель