кий, извлеченный из океанских вод! Не то нас обвинят в отравлении Мирового океана. Нужно тонн сто графита, плазменные сварочные головки для вольфрама, аргоновый колокол и всякая муть по мелочам, которой всюду хоть пруд пруди! Найдете! Будем варить вольфрамовые коконы! Коконы нужны толстые. Будут расходоваться при погружении. Модели мне завтра кончают считать. А вы говорите - наука! Вот она, наука! Словно это не он за две недели до этого крутил головой и бормотал "Химера, химера!" Памела, Куотерлайф, отец Фергус, оба Кэйрда - все стояли, разинув рты, а этот красавец, обросший, исхудавший, в прожженной робе, колесом ходил по кабинету - вот-вот разворотит хлипкие перегородки - и вопил: - Деньги? Это все стоит гроши, я вам говорю! Вам еще покажи, где у вас валяется кошелек о мелочью! Я геофизик, а не финансист. Ну, геофизиков у вас тут давненько не бывало, я понимаю, но финансисты-то были! Где они, я вас спрашиваю? Выуживайте их из ваших лагерей: всех спекулянтов, обирал и комбинаторов! Скажите им: чтобы торговать родиной, надо ее иметь! Вот благороднейшее вложение капиталов, награбленных у вдов и сирот! Засыпьте золотом хлябь, в которую вас тянет! - Он остановился, набрал полную грудь воздуха и неожиданно тихо сказал: - Может быть, есть другой путь. Но я его не знаю. Никто не знает. И не успеет узнать. А вы, - и он ткнул пальцем в Спринглторпа, - вы! Попробуйте теперь запретить мне пробное бурение! Должны же мы знать, по каким таким шарикам катится эта колымага! А?.. - Ангус! - ожил селектор. - Ангус, я сижу перед лабораторией. Дошел по пеленгу. Пеленг идет хорошо. Густо. Вреде бы нормально. Метет, спасу нет. Там, у Левковича, дымит, полыхает, и вонища жуткая, как от доменной печи. Мало нас. Оцепить ничего не можем. Я жмусь к дороге. Ты уверен, что они пойдут по дороге? - Спасибо, Дэд, - ответил Куотерлайф. - Пойдут по дороге. Они спешат, им хитрить нечего, в лаборатории их люди. Жди. Через полчаса на тебя с неба посыплются наши. "Вольфрамы". Ты - "Уран". Понял? Не шарь вокруг. Наткнешься на чужих - будет шум раньше времени. Твоя задача - только "скорпионы". - Это-то я понимаю. А вот объяснил бы ты мне, если время есть: чего ради вся игра? - Тут одна компания принялась за капитана. Двайер, фюрер и младший Кэйрд. Я-то думал, фюрер притих, делом занялся, а он куснул-таки, змей. Кэйрд-младший где-то в лаборатории, у тебя за спиной, а фюрер колесит к нему на "скорпионах". Хотят взять нас за горло, пригрозив прикрыть Левковича. Им-то рисковать нельзя, - стало быть, мы благородно - лапки вверх. И настанет светлое царство нового порядка. Вроде так. - Вон оно куда! А Двайер где? - У райских врат. Подорвался на коробке с детонаторами, судя по всему. Капитан ему подсунул вовремя. Отбился. - Мозговитый, черт! Молоток! Здорово он тогда в Брокане кипятился. Как в театре. Значит, фюрер рожки показал. Я так ребятам и скажу. Будь здоров. - Что за фюрер? - спросил Спринглторп. - Да Калверт, - тягуче ответил Куотерлайф. - Мы его внаем. Лет пять назад перед выборами людям головы крутил. Разве не помните? Все насчет бессмертных идеалов национал-социализма. Он. Штурмовиков себе завел. Каски, велоцепи в кулаках, мундирчики, мордобойный кабинетик с изречениями по стенкам. Сходились мы пару раз. У Дэда во все плечико память, рубанули его цепью на обувной фабрике. Большая драка была. Не припоминаете? - Нет, - сказал Спринглторп. - Я политикой не интересовался. - Зря. Ну, нас не очень-то обведешь. Подвели его под тюрягу - и тихо стало. И вдруг - на тебе! - является. Ну, вижу, при деле мужик. Может, образумился. Да и не до того. А он, чуть нам изо всей этой каши засветило... И сынка его знаю, - обернулся Куотерлайф к Мартину Кэйрду. - Он ведь тоже бегал с ихним аксельбантом. "Страна, проснись!" Разве не так? Кэйрд не ответил. - Что же вы раньше молчали? - упрекнул Спринглторп. - А что было говорить? Старое делить? Сыск заводить? - Но своих людей в авиамастерскую, как я понимаю, вы все же собрали. - Они сами собрались. Народ дружный, сам к делу тянется, просить-искать не надо. Вот и пригодились. Сидим, можем кофе попить. Хотите кофе? Спринглторп взял протянутую кружку, обжег пальцы, поставил кружку на стол. - А вы в рубашке родились. Ухлопал бы вас этот сукин сын в палатке, и концы в воду. Свалил бы на Живодера. Хороши! Ах, гиены! Ах, своими глазами! И никому не сказавши, бегом... Мы тут с Памелой вас с утра обыскались. Еле дозналась она, куда вы подевались. "Ладно, - говорит. - Пусть полюбуется старик". И я тоже хорош! Развесил уши. Вот и полюбовались бы. - Алло, Ангус! Сыплются со мною рядом, - ожил голос Дэда Борроумли. - Вовсю сыплются. А на дороге никого. Я на всякий случай инструмент приготовил. Как у вас? - Порядок у нас. И у тебя порядок. Сыпаться могут только наши. Дорогу береги. Людей береги. Ты теперь тут у нас вроде гвардии, понял? Не последний день живем. - Погоди минутку. "Вольфрамы". Порядок! "Вольфрамы". Где ж твои "скорпионы"? Вы там часом не напутали? - Мы-то не напутали, а вот они могли. Давай. Куотерлайф обернулся к Мартину Кэйрду. - Слышишь, отец? Молись. Ежели твой сынок напоследок сам чего не напортит, скоро обниметесь. Бери назад отставку-то. Бери, пока не приняли. Хороший ты мужик. Авось без крови обойдется, так приложи наследнику отеческой рукой. Чтоб нам об этом не стараться. Аэродром - семнадцатая? Не помните? Спринглторп кивнул. - Алло, на проводе Куотерлайф. Что у вас? Отстреливаетесь? Понял. Держите меня в курсе. Куотерлайф отключил селектор. - Надо бы мне, капитан, самому грянуть на этот транспортер. Что-то долго они с ним возятся. Пора кончать. Побудьте здесь, через вас вся связь. - Мартин, - мягко сказал Спринглторп, когда дверь за Куотерлайфом закрылась. - Не расстраивайтесь так. Памела - умная женщина. Она сделает, как обещала. Простите ей горячность. Ведь тяжело. Кэйрд шумно вздохнул, но не шевельнулся. - Ваш сын много сделал для людей. Никто из нас об этом не забывает. Ни Памела, ни я, ни Ангус. Откуда мы знаем: может быть, он пошел туда, чтобы уберечь Левковича? - Спринглторп, я вас прошу, - глухо сказал Кэйрд. - Не говорите со мной ни о чем. Я никуда отсюда не уйду, ничем не помешаю, ничего не буду просить. Но бога ради, не говорите со мной. - Алло, Ангус, - ожил селектор голосом Памелы. - Как у вас? - Говорит Спринглторп. У нас все спокойно. Куотерлайф ушел к подбитому транспортеру. - Капитан, у вас есть связь с Ангусом? Передайте ему: я принимаю решение. Лабораторию пока не трогаем, оставляем перед ней взвод и команду Борроумли. Вторым взводом на трех вертолетах перебежками идем по дороге навстречу Калверту. Он заставляет себя ждать. Вдали громыхнуло раз, другой. "Это на аэродроме", - сообразил Спринглторп. Куотерлайф ответил на вызов минут через десять. - Мы разворотили "скорпиончику" борт, подводим мотопомпу с пеной. Будем качать внутрь, пока они оттуда не полезут. На панели замигала незнакомая лампочка. Спринглторп поспешно переключил связь. - Алло! Алло! Говорит третий эвакодром. На поле прорвались два бронетранспортера. Они держат под прицелом готовый к отправке самолет с беженцами. Их экипажи требуют немедленной посадки на самолет. Что делать? - Говорит Ной Спенсер Спринглторп! Что? Капитан говорит. Да. Разрешите им грузиться. Скажите: я гарантирую им беспрепятственный вылет. Я прошу только сообщить, где находится третий транспортер. Третий. Вы меня поняли? - Да, сэр. - Памела, Памела! - Говорит Дэд Борроумли, капитан. Мадам Дэвисон ушла вперед по дороге. Что ей передать? - Передайте, что два бронетранспортера появились на третьем эвакодроме. Их экипажи требуют немедленного вылета. Грозят применить оружие. Я разрешил им лететь. - Ага. Ясно. В коридоре загрохотали шаги, дверь распахнулась, и вслед за Куотерлайфом солдаты протиснули в комнату носилки. - Господин Калверт собственной персоной! - объявил Куотерлайф. - Застряли здесь, но вышли с женой. - Мистер Борроумли, передайте мадам Дэвисон: Калверт здесь. Он был на подбитом транспортере. Он взят в плен. По-видимому, на дороге никого нет. - Ясно, капитан. - Алло! Говорит третий эвакодром. Они требуют заложника, иначе не соглашаются очистить полосу. Они требуют кого-нибудь из членов правительства. Они дают час сроку и запрещают приближаться к самолету с беженцами. - Передайте им: мы вступим в переговоры, как только они, сообщат, где третий транспортер, - сказал Спринглторп, глядя на хлопья пены, падающие с носилок. Пена остро пахла. Калверт был весь в пене. Его невидящие глаза уставились куда-то в угол комнаты. - Приподнимите его. Подержите за плечи, - хлопотал военный фельдшер. - Так. Так. - Алло! Алло! Они говорят, что третий транспортер провалился в трещину. Раздался нечеловеческий хрип. - Тихо, тихо, - приговаривал фельдшер. - Сейчас, сейчас, потерпите. Он обернулся, рванул с рук пластиковые перчатки. - Его надо в госпиталь. Я уже говорил: срочно в госпиталь. Осколок торчит, но я не могу его вынуть. Нужна операция, полная анестезия, переливание крови. - Зачем вы доставили его сюда? - тихо спросил Спринглторп. - Не так уж он и ранен, - резко ответил Куотерлайф. - Только что выражался вполне связно. Мог бы сгоряча и вам сказать кое-что интересное. - Вы, - не выбирая, сказал Спринглторп одному из военных. - Я вам приказываю: немедленно доставьте раненого в госпиталь. На моей машине, если других нет. - Миндальничаете, капитан. - Ангус, спокойнее. Мне только что сообщили: два транспортера пришли на третий эвакодром. Задерживают эвакуацию. Требуют заложника. Я разрешил им лететь. Мы дадим им заложника. - Прекрасно! Уж не меня ли пошлете? - Нет. Пойдет Мартин Кэйрд. Правда, Мартин? Куотерлайф резко обернулся к Кэйрду. Тот медленно поднялся с кресла. Ростом он был выше Ангуса. - Вы правы, Спринглторп. Спасибо. Я пойду, и все кончится миром. Не думайте больше об этом деле. Сам справлюсь. - Исторический момент! - с издевкой сказал Куотерлайф. - Ангус! Ангус! Полубезумцы против полубезумцев в сумасшедшем даме. Фарс! Неужели вы не понимаете? Вы! Зачем нужно делать из этого трагедию? Пусть Мартин едет. Да придите же в себя! Молчание было недолгим. - Ладно, - сквозь зубы сказал Куотерлайф. - Будь по-вашему. Берите транспортер в парке. Там еще осталось два. Кэйрд молча протянул Куотерлайфу свою ладонь-лопату. Тот, помедлив, стащил перчатку и подал Кэйрду руку. - Алло! Третий эвакодром? Заложником будет Мартин Кэйрд-старший. Он выезжает. Прошу вас, ведите переговоры очень спокойно. Никакого раздражения. Кэйрд вышел. Куотерлайф швырнул перчатки на стол, сел было, но тут же вскочил и заходил по комнате. - Ангус, так нельзя, - начал Спринглторп. - Решимость решимостью, я не спорю, это хорошо. Но пойми, иногда она слишком далеко заводит. - Давайте лучше не будем об этом, капитан. На нашем прекраснодушии, вы меня извините, можно заехать гораздо дальше. Так ведь тоже нельзя! Черт! Надо же, как прошляпили! - Ничего худого не случилось, Ангус. Хотя и могло. Я уверен, что в лаборатории все кончится благополучно. - Да я не об этом! Через неделю Левкович начнет кидать свои бомбы. Предположим, все пойдет как задумано. Что это означает? А то, что через полгода, ну, через год все успокоится. Понимаете, капитан? Здесь начнется жизнь, новая жизнь! Какая жизнь? Вот что мы прошляпили! А фюрер об этом подумал! Дрянь он последняя, сами видите! Но подумал. Вперед нас, благородных, умных, честных - называйте, как хотите! - а по сути, так слепых котят! - Ангус, постойте! Вы что, всерьез считаете нас с вами благородными, умными и так далее? - Давайте без самоуничижения. Не надо. Дело таково. Нам эти качества припишут, не сомневайтесь. Вы и сами только что к этому руку приложили. А так это или не так, не имеет никакого значения. - Не знаю, Ангус, и знать не хочу. Я смотрю на это иначе. Просто я, и вы, и все мы попали в беду. Рухнул дом. Из-под обломков надо выбираться. Мы пытаемся выбраться. Вот и все. - В том-то и дело, что не все. Не все! Надо построить новый дом. Вот что нам предстоит. Хватит ли у нас на это пороху? Вот о чем пора задуматься. - Рано, Ангус, рано. Вы говорите о политике, я никогда в ней ничего не понимал, но знаю: сейчас не до нее. - Слепое мещанское чистоплюйство! Вы извините меня, но это так. Всегда до нее! Всю жизнь кто-то на вашем хребте гнул политику в выворачивал как хотел, а вам все было не до нее! Вы понимаете, что произошло? Страна подошла вплотную к социальному перевороту. В нашей власти сейчас повернуть ее на новый путь, и нам не простится, если мы эту возможность упустим. Я говорю вам открыто: ни я, ни ребята Дэда Борроумли - они сегодня много сделали, не забывайте о них! - мы вернуться назад не позволим. - Вы говорите так, словно объявляете мне войну. - Капитан, если нам придется это сделать, мы сделаем. Это будет очень трудно. Ваш авторитет громаден. Больше его, пожалуй, только ваша удивительная наивность. И умопомрачительная везучесть. Я не знаю, что отдал бы, чтобы твердо знать, что вы на нашей стороне. Но вы не на нашей стороне, вы сами по себе. Не хочу, не желаю сражаться с вами. Но если понадобится, буду. Буду. У меня нет другого выхода. - Как странно, Ангус. Вы только что поставили на карту все, чем располагали, чтобы я остался на своем месте. И тут же чуть ли не умоляете меня убраться подобру-поздорову, чтобы я рам не мешал. - Да нет же! Нет же! Дело не лично в вас и не во мне. Надо строить дом. Я хочу, чтобы мы строили. Начинать надо сегодня. А кто не начнет, тот станет врагом. Не мне - делу. Огромному и достойному. - Извините, Ангус, но, по-моему, вы излишне драматизируете. Как-то это все театрально. У меня какое-то неприятное чувство, словно всем нужно, чтобы я был достопочтенной говорящей куклой в чьих-то руках. Хватит! Не буду. Не буду, слышите! Все эти ваши "нынче одно, а завтра по-другому" - чушь! Надо просто честно работать, и все образуется само. Не слишком ли вы поверили в какую-то идеальную схему? Берегитесь! Ее плен может погубить не только меня или вас. - Капитан, я вас не перевоспитаю. К большому моему сожалению. Я должен был вам сказать то, что сказал. Давайте будем честно трудиться. Давайте. Там видно будет. - А вы не думаете, что много будет значить еще и то, что по этому поводу думает мадам Дэвисон? Куотерлайф на полушаге остановился как вкопанный. - Капитан, - сказал он, помедлив, - да неужели же вы настолько слепы! Она своими руками потащит остров на место, если только прикажете вы. И... не только потому, что вы для нее авторитет. Это гораздо больше. Чтобы такая женщина, как Памела Дэвисон... Человек же вы! Неужели же вы не понимаете, не чувствуете... - Алло! Капитан! Капитан! - загремел селектор. - Дэд Борроумли говорит! Капитан, вы меня слышите? Мы Кэйрда-младшего сгребли! Слышите? Он тут, у меня! - Дэд, старик! Как тебе удалось? - завопил Куотерлайф. - Ангус, ты там? Слушай! Пока суд да дело, я отправил туда две пары наших посмотреть, как да что. Они в робах. Кто отличит? Том Программа и Кожаный пошли. Том доску подхватил для маскировки, а Кожаный - угольник. Проходят мимо туалета, глядь - а он оттуда собственной персоной, и с ним два лба из его команды. Медвежья болезнь одолела. Ребята-то в курсе, я им тут все в красках описал. Кожаный с ходу угольником одного по каске, с другим сцепился, а Том ему, красавчику, в живот головой; положил, рот снегом набил, шарфом завязал, он и не очень рыпался. Тех двоих ребят упаковали и в кабину упрятали. А его к доске примотали и на плечах вынесли, никто ничего и не заметил. Сидит здесь, что-то такое бормочет. Вроде бы он у всей этой компании был на крючке за какие-то свои старые дела, от одного их вида его тошнит. И от нашего тоже. Плачет от облегчения души. Похоже, так. Сейчас Дэвисон придет - выясним. Она вернется, совет держать будем. Еще Дятел ходил и Регбист. Говорит, их там с десяток толчется возле трансформаторной и человек пять у вертолетов. Мы их мигом прихлопнем, не беспокойтесь. - Благодарю вас, мистер Борроумли. Это замечательная новость, - сказал Спринглторп. - Но только я впредь попрошу вас: в разговоре со мной не упоминайте, пожалуйста, подпольных кличек, а называйте людей по именам. - Слушаюсь, капитан, - радостно отозвалось из селектора. - Ч-черт! - Куотерлайф ударил кулаком в ладонь. - Капитан, вам не может так везти! Не может! Это какой-то цирк, фокусничество! Что же мне, верить в вас, как в бога? Идиотизм! - Почему вы считаете меня удачливым? - тихо спросил Спринглторп. - Я одинокий старый человек, я ко всем этим вещам не стремился. Если считать, что существует судьба, так это больше похоже на ее издевку. К счастью, у меня не было времени раздумывать на эту тему. Когда у меня выдается минута, я думаю о сыне и жене. Их нет, - значит, и меня нет. До сих пор, Ангус, я не очень твердо знал, что я здесь делаю. Баунтон говорил, но я как-то не очень усвоил. Спасибо вам, теперь я, кажется, понял. Я живу, пожалуй, только для того, чтобы добры молодцы вроде вас не слишком увлекались экспериментами в новом доме. Я-то знаю: людям там должно быть удобно. Так что я снова инспектор по гражданскому строительству. Имейте это в виду на будущее. - Как хотите, - ответил Куотерлайф. - Строить, по-моему, более достойное занятие, чем инспектировать. Впрочем, кому как. Вдали над океаном грузно кренилась титаническая колонна желтоватого пара, подсвеченная снизу багровыми сполохами. Оттуда несся могучий, расслабляющий ноги рев. Вода за бортом была недвижна - вся в белых и черных разводах гуща из вулканического пепла. Светло-кремовая, только что отмытая надстройка танкера с алой надписью "Эльпидифорос" - "Надеждоносец", одно название чего стоит! - на глазах покрывалась безобразными черными потеками. Пепел был всюду: на зубах, на бровях, на одежде. - А! Как работает! Как работает-то! - восхищенно приговаривал Левкович. Он пританцовывал, размахивал руками, он места себе не находил, любуясь делом рук своих. Рук, сбитых в кровь, почерневших от возни с металлом. Такие руки здесь у всех, кроме господина Баркариса Хараламбоса - совладельца и капитана танкера. По мере того как белоснежная пластиковая капитанская роба с золотыми галунами покрывалась теми же потеками, господин Хараламбос начинал беспокойно и брезгливо оглядывать себя и наконец отлучался к помпе, откуда являлся сияющий великолепной белизной, нервно отряхиваясь, как холеный домашний кот, негаданно угодивший в грязь. Отлучки капитана повторялись каждые четверть часа, и Спринглторп невольно следил за их регулярностью, ловя себя на мелком злорадстве, вовсе неуместном и потому огорчительном. Кот не кот, а из кошачьих. Этакий ягуарчик на зыбких водах с великосветскими замашками. Господина Хараламбоса указал старику Кэйрду тихий незаметный человек, на миг вынырнувший из кишащих толп эвакуируемых. Человек был из тех, кто считал, что всю эту катастрофу господь бог устроил только для того, чтобы покарать именно его, - ну, в крайнем случае, еще десяток ему подобных. У него погибли жена и калека дочь, ради благополучия которой он пускался в темные дела по всему свету. Какие именно, он не стал рассказывать. Он вручил Кэйрду чек на пять миллионов. "Мне самому не нужны деньги, мистер Кэйрд, - сказал он. - Слухом земля полнится: говорят, вам нужен хороший корабль. Завтра моя очередь эвакуироваться. Дайте мне ваш телефон. Я думаю, я смогу кое-что сделать. Есть один человек, он стоит больших денег, но на него можно рассчитывать". Через десять суток "Эльпидифорос" сообщил, что находится на траверзе мыса Финистерре и готов принять людей и груз. Это обошлось в три с половиной миллиона. Погрузкой руководил Дэд Борроумли и Мартин Кэйрд-сын. "Этот парень на свободе гораздо полезнее, чем в тюрьме, которую нам заводить не ко времени", - сказал Спринглторп. "Хорошо, - ответил Куотерлайф. - Он и Борроумли". Пара выглядела причудливо, но распоряжалась напористо: в три дня на борту танкера был смонтирован перекупленный у норвежцев комплект электроники для подводного бурения и установлены сбрасыватель и стеллажи для термобомб. Хараламбос на все это согласился, он поставил только одно условие: все работы ведутся островитянами, из них же формируется команда танкера, а прежняя команда, за исключением старшего механика и штурмана-радиста, тоже совладельца корабля; снимается с борта. "У вас там уран. Нам троим не понять, но ваши моряки - это семейные и не очень знающие люди, мистер Кэйрд. Мы все земляки или родственники, иначе нам нельзя работать. И если кто-нибудь из них пострадает, вина ляжет на меня, и все очень осложнится. Мы отлично понимаем: когда мы кончим дело, прежнему конец, мы станем слишком заметны. Ну что ж. Когда-то надо кончать. И лучше так, чем иначе. Мы трое идем на это сознательно. Но наши люди - они здесь ни при чем". Два десятка вертолетов кружились над Атлантикой, как пчелы. Чтобы сократить маршруты, Хараламбос прижался чуть ли не к самому трясущемуся наползающему берегу. Еще сутки, и двести тридцать тяжких вольфрамовых шаров, начиненных ураном в графитом, угнездились в цистернах танкера, давным-давно забывших, что такое нефть. А что они помнят, эти цистерны? Спринглторп вздохнул. Отец Фергус пытался деликатным образом дознаться. Следы круто повели во тьму, где люди исчезают без следа. А господин Баркарис, спустившись вместе с Борроумли в недра корабля проверить крепление груза, неожиданно спросил с белозубой улыбкой, много ли еще у островитян любопытных не в меру мальчиков. "Очень мало, - ответил Борроумли. - Практически больше нет". - "Это правильно, - кивнул Хараламбос и тут же переменил разговор. - Так вот это и есть атомные бомбы? - спросил он. Шестиметровые серые шары мрачно казали сизые шрамы неумелой поспешной сварки. - Ах, это не бомбы. А переделать их в бомбы можно?" Узнав, что проще начать заново, капитан еще раз улыбнулся, повернулся на каблуках и начал педантично проверять трос за тросом. "Дело знает", - кратко отозвался о нем Борроумли, но каким это было сказано тоном! В тот же вечер в кабинете Памелы Дэвисон состоялось последнее совещание перед вылетом Левковича на танкер. - Мы наметили для перфорации пятнадцать точек. Вот здесь, здесь и здесь, - говорил Левкович, тыча в карту красным карандашом. - Слава аллаху, здесь, судя по стратиграммам, довольно близко к поверхности магматический очажок. Вам везет. Не бог весть что, но для нас хватит. И пилюль должно хватить. От точки до точки - двадцать миль, неполных полтора часа ходу. Начинаем здесь. Тут хорошая впадина в дне. Пойдем вот сюда, по дуге к южному краю скального плато. И назад по хорде на второй заход. Один круг - около полутора суток. Я думаю, после седьмого круга, где-то на двенадцатый день, кое-что прорежется. Тогда и публикуйте сообщение. - А если ничего не выйдет? - мучительно выдавил Мартин Кэйрд. - На вашем месте я бы лучше думал, как сделать, чтобы вышло, - отчеканил Левкович. - По расчету, я должен бросить следующий шарик в ту же точку дна через тридцать, максимум через тридцать пять часов, иначе горячий ствол может закрыть тромб. Норвежская станция наводку обеспечит, она трехканальная; большего запаса надежности могут требовать только капризники, я к ним не отношусь. А вот эта ваша темная посудина... Корабль должен пройти без остановки до пятнадцати тысяч километров со средней скоростью шестнадцать с половиной узлов. Около двадцать суток непрерывного хода. Вы уверены, что хараламбосова бочка из-под керосина на это способна? Хорошо, что господин Баркарис не слышал этих оскорбительных слов. "Эльпидифорос" работал как часы, на двадцати шести узлах. Иначе и быть не могло. Хараламбосу по его делам нужен был не корабль, а марафонец и вдобавок рекордсмен. Как бы иначе он мог предложить его, скажем, в качестве вертолетоносца во время гражданской войны на островах Бакалажу - удачная авантюра шестилетней давности, составлявшая предмет его профессиональной гордости. - А дозаправка? - не унимался Левкович. - Если мы станем посреди океана без капли мазута, вот тогда действительно ничего не выйдет. Вы позаботились о дозаправке танкера топливом? "Это моя забота", - сказал Баркарис во время переговоров с Кэйрдом. Дважды за время рейса танкер отклонялся от курса и выходил по радиопеленгу к огромным пластиковым поплавкам с горючим, одиноко болтающимся посреди моря. Кто, на чем и когда доставлял эти пузыри с мазутом, - это никого не касалось. "С вас достаточно знать, что это обходится мне в копеечку, мистер Борроумли, - заявил Баркарис. - Или вы решили, что я шкуродер, сграбастаю ваши миллионы сам и сам профинчу их по кабакам? Если решили, то напрасно. Я больше романтик, чем шкуродер. Мне скучно было б жить так, как вы прожили свою жизнь, суперкарго. Чтобы не скучать, надо рисковать и платить. Солоно платить. Зато мой сервис - это сервис. Во всяком случае от Фиджи до Гибралтара. Честно говоря, это мой первый выход в ваши измордованные законоведами края. Надеюсь, успешный?" - "Это правда, что вы выиграли танкер в карты?" - ответил вопросом на вопрос Дэд Борроумли. Они сидели в капитанском салоне, на столе красовалось невероятно дорогое коньячество с столетними сертификатами. Наслаждался им один Хараламбос. Борроумли не спал уже четвертые сутки и предполагал не спать еще двое. Рюмка вина могла свалить его с ног, и Хараламбос деликатно не настаивал на обоюдности пиршества, удовлетворившись соблюдением ритуала общего ужина капитана и "представителя владельца груза". "Не совсем так, - ответил Баркарис. - Это легенда. Но лично мне она нравится больше правды". - "И дорого она вам обошлась?" - угрюмо поинтересовался Дэд. Хуже не было для него пытки, чем эти ежевечерние пиры в "будуаре", как он именовал капитанский салон. "Сразу видно, что вы неопытный в таких делах человек, суперкарго, - возрадовался Хараламбос. - Легенды не продаются. Их нельзя купить. Их заслуживают. У слепцов, которые их слагают. Был такой случай в нашей истории. Вот послушайте". И он включил магнитофон. Зазвучала протяжная, тоскливая, с придыханиями речь. "Вой собачий", - определил про себя Борроумли. "Одиссея", - гордо сказал Хараламбос. "Извините, капитан. Как-нибудь в другой раз", - поднялся Дэд из-за стола. Он не мог есть, не мог видеть, как едят другие, он ничего не мог - мог только таскать, таскать и таскать эти неподъемные глыбы и швырять их в зыбучую хлябь океана. На корме готовили к сбросу очередную пилюлю. Крепили лопасти гидропланера, проверяли запальное устройство, вязали тросы. Начинался седьмой заход. Дул пронизывающий ветер. Находиться здесь Борроумли было не обязательно, но он ушел с кормы только после того, как шар, тяжко плюхнувшись, исчез в черной пучине, волоча за собой кабель управления. Пройдя по грохочущему коридору, Борроумли открыл дверь каюты гидроакустиков. Левкович и Кэйрд-младший стояли, склонясь над столом и прижав к ушам по одному наушнику общей пары. Завидев Борроумли, Левкович поманил его рукой, потянул наушники, и Кэйрд, словно приклеенный к ним, попятился следом, не отпуская свой. Дэд прижал наушник к уху и услышал долгий скрип, потом скрежет и серию коротких хлопков. И снова скрежет. - Это уже извержение, - сказал Левкович. - Пошло! Бросим еще одну для гарантии, и чем быстрее уберемся отсюда, тем лучше. В этой точке нам делать больше нечего. Передайте президенту: пусть публикует сообщение... Ничто так трудно не далось Спринглторпу, как дело о гласности работ "лаборатории". "Распубликуем, нашумим, - а ничего не выйдет. И что тогда?" - настаивал Куотерлайф па молчании до поры до времени. "Уран и так почти что воруем, - ворчал Кэйрд-старший. - Вольфрам - металл редкий, запас на рынке ограничен. Чуть прослышат, что нам без него никак, - цены вздуются втрое. А транспорт?" Ведомство отца Фергуса разродилось меморандумом, из которого следовало, что "операция, по своим масштабам сравнимая с величайшим природным катаклизмом, может вызвать резко отрицательные оценки, к которым присоединится от тридцати до семидесяти процентов населения заинтересованных районов. Что затруднило бы ее подготовку и проведение". Фразы были длинные, скатанные и живо напомнили Спринглторпу лучшие страницы "Преславного дела". Памела Дэвисон выразилась кратко: "Конечно, ото касается всех. Поэтому лучше сделать вид, что это никого не касается". "Немедля обо всем распубликовать! - требовал Левкович. - Хватит делать из нас домовых!" Не зная, на что решиться, Спринглторп тянул и тянул дело, никому ничего не разрешая и не запрещая, пока чуть ли не все было подготовлено. Тогда и было решено, что официальное сообщение следует опубликовать, как только на океанском дне появятся признаки извержения. Конечно, слухи ползли и доходили до имеющих уши, но попасть на остров извне было почти невозможно, толком никто ничего не знал. Каждое утро, открывая сводку мировой печати, Спринглторп ожидал появления сенсационных заголовков, но все было тихо. Он догадывался, что дело тут не обходится без трудов отца Фергуса, оказавшегося недюжинным дипломатом. Самым тяжким испытанием для Спринглторпа оказалось прощание с полковником Федоровым, начальником русской технической миссии. Основная часть работ по эвакуации завершилась, всемирный сбор средств позволил приобрести технику, наскоро обучить свои кадры, и русские готовились к отъезду. В президентском бараке был устроен торжественный ужин для сотрудников миссии, а на следующее утро Спринглторп принял Федорова один на один в своем кабинетике. - Господин президент, - сказал полковник после того, как закончилась официальная часть визита. - Мне поручено передать вам следующее устное заявление. Нашему правительству в общих чертах известно, что на острове ведутся работы определенного плана. Масштаб их довольно велик, официальных указаний о закрытом характере работ не имеется, так что в нашей осведомленности нет ничего предосудительного. В то же время ваше правительство предпочитает, по-видимому, уклониться от широкой огласки программы и целей работ. Наше правительство и ваш народ на деле доказали глубокое понимание трагической ситуации, в которой оказалась ваша страна. Безусловно, это не дает нам права вмешиваться в ваши внутренние дела и требовать к себе особого доверия. Нет и международных установлений, которые, могли бы регламентировать подобные программы. Но как вы понимаете, такие операции способны глубоко затронуть жизненные интересы сопредельных стран. В связи с этим наше правительство выражает беспокойство и ожидает от вас действий, способных его рассеять. Ни в коем случае не указывая формы и содержания этих действий. Полковник умолк. Настал черед Спринглторпа. Что он мог противопоставить словам этого человека, именно этого человека, которого глубоко уважал? За бешеную работоспособность в организованность, за бесконечную готовность помочь, пойти навстречу взвинченным островитянам, мечущимся на грани истерии и изнурения. Такому человеку нельзя было промямлить в ответ уклончивую любезность. И в то же время нельзя попросту отвезти его к Левковичу и показать все от начала до конца. Это вынудило бы русских занять четкую позицию. Какую? Ясно какую: массированное искусственное подводное извержение - такого никогда не было. И не должно быть. Ни один трезво мыслящий человек не способен одобрить такой проект. Наоборот, он обязан воспрепятствовать ему. Ах, как хорошо трезво мыслить, когда твоя земля не ходит ходуном, обрушиваясь в океанские хляби! - Полковник, - сказал Спринглторп. - Ведь вы не просто наблюдали, что у нас творится. Вы сами и ваши люди отдали нам часть своей жизни. Большего нельзя ни просить, ни требовать. Но подумайте: это для вас была только часть. Часть. Правда? А для нас - это вся жизнь. Не только наша. Это жизнь будущих поколений нашего народа. Мы отвечаем перед ними. Мы обязаны, свято обязаны испытать все пути, предпринять все попытки и в любой из них дойти до конца. До гибели, до сумасшедшего дома, до того, что всех нас перевяжет международная морская пехота. Вряд ли это случится, полковник, но, если случится, я обязан буду зубами грызть веревки, пока меня не пристрелят. Так думает каждый из нас, и я тут не исключение. Вы скажете, что это слепой первобытный национальный эгоизм. Да, это так с точки зрения любой другой нации. Но не с нашей. Полковник молчал, и Спринглторп, сделав круг по кабинетику, продолжал: - Я прекрасно понимаю, мы все прекрасно понимаем, что означают ваши слова. Это мягкое, но настойчивое предупреждение. Предложение утопить начатое в дискуссиях ученых авторитетов. Мы не пойдем на это. Пытаясь сохранить хотя бы часть своего дома, быть может, мы повредим еще чей-то. Я горячо надеюсь, что этого не произойдет. Но если произойдет, мы сто лет будем ходить голые и босые, мы будем каяться и расплачиваться. Будем. Но на своей земле, полковник. Поймите: вы - часть милостыни, которую нам подали. Должны были подать. Но нам нужно большее. И у нас достанет дерзости стребовать у человечества свою долю целиком! - Ошеломленный пылом собственных слов, Спринглторп помедлил и, одолев сухость во рту, закончил: - Я прошу вас, полковник, передать это вашему правительству. Одновременно с выражением глубокой благодарности за все, что ваш народ сделал для нас. Был бы очень рад услышать ваше личное мнение по этому поводу. Ни в малой мере не соединяя ваших слов с мнениями служебными и государственными. - Господин президент, я офицер, - негромко сказал полковник. - Работая здесь, я выполнял приказ. Он был для меня большой честью. Рад, что наша работа заслужила высокую оценку. За нами, за нашей группой были сотни тысяч умов и рук, без них мы ничего не смогли бы. Я проникнут этим ощущением и хотел бы, чтобы об этом помнили все, с кем нам пришлось здесь работать. Чувства и мнения этих сотен тысяч наших земляков - это и есть мои личные чувства и мнения, я от них неотделим. Я вам их высказал. И надеюсь, что вы отнесетесь к ним с должным вниманием. Уверен, что к вашим словам наше правительство отнесется со всей серьезностью. Они того заслуживают. Позвольте мне на этом попрощаться с вами и еще раз сказать, что наш народ относится к вашей стране с братским сочувствием. Именно поэтому он и послал нас сюда. Не забывайте об этом, господин президент. Прощайте. Существует, все же существует искусство, неведомое Спринглторпу! Искусство слияния себя и общества. Он всю жизнь нимало не нуждался в нем, а теперь... Теперь-то как трудно! Ах как трудно. Тяжесть собственной нерешительности, неспособность глядеть вдаль и вширь подавляла Спринглторпа. И когда наконец оттуда, с неразличимого во тьме и туманах "Эльпидифороса", донеслись желанные слова, он почувствовал себя легко. Легко? Нет. Невесомо. Больше он ничего не мог сделать, ни на что не мог повлиять, все покатилось как лавина, а он, покачиваясь, повис над ней как некий символ, мишень, в которую били молнии запоздалых страстей, били жестоко и болезненно для него самого, но нечувствительно для дела. Пусть! Пусть бьют! Он с честью выдержал неведомую для него процедуру заявления для печати с передачей по телевидению. Отец Фергус постарался па славу: не меньше сотни журналистов и телеоператоров кишело на борту американского самолета, в салоне которого прямо па аэродроме Линкенни состоялась пресс-конференция. Полуослепленный, полуошпаренный ярким светом юпитеров, Спринглторп прочитал правительственное сообщение. Он знал его наизусть и ни разу не сбился: "Отдавая себе полностью отчет в том, что предпринятая акция может вызвать обвинения в нарушении природного равновесия в бассейне западноевропейской котловины Атлантического океана, мы самым энергичным образом подчеркиваем, что стремимся как раз к обратному. Ибо неотвратимо надвигающееся исчезновение нашего острова означает гораздо большее нарушение этого равновесия, чем попытка хотя бы частично сохранить территорию, принадлежащую нашему народу". На следующий день пошли протесты. Первым пришел протест Японии: "Глубоко и искренно принимая к сердцу трагедию нации, лишающейся собственной земли, правительство и народ Японии не могут одобрить действий, способных привести к неконтролируемому радиоактивному заражению вод Мирового океана". - Чушь! - неистовствовал в радиотелефоне голос Левковича. - Я же вам говорил: весь уран, который мы ухлопали па это дело, извлечен из морской воды. Что мы, дети, что ли? Если на то пошло, попади он в воду весь целиком - так равновесие только восстановится. Почему вы не сказали об этом в заявлении? - Забыли, - ответил Спринглторп. - Забыли! Публикуйте разъяснение. Езжайте на сессию ООН, делайте что хотите, но чтобы с этим было все ясно! Вы поняли? Ехать в штаб-квартиру ООН, эвакуированную в Виннипег, так или иначе Спринглторпу предстояло в ближайшие дни. Международный штаб "впредь до получения разъяснений" приостановил финансирование технических операций. "Ходят слухи, что группа стран готовит проект резолюции с осуждением проводимой акции", - сообщил О'Брайд. - Поеду и выступлю, - сказал Спринглторп Левковичу. - Как у вас дела? - Пока работают три точки: первая, вторая и пятая. Суточный выход - около ста тератонн, но это только начало. Разгуляется. Через два дня загудело в четвертой, затем в седьмой и восьмой точках. Потом заработали двенадцатое и тринадцатое жерла. Восемь вулканов бушевали на океанском дне. - Нам и так почти хватит! - доносилось по радиотелефону. - Еще бы парочку: третью да десятую. И довольно будет. Запас остался, мы бомбим десятую. День-два - и прорвет. Не может быть, чтобы не прорвало. Зрелище! Приезжайте посмотреть. Десятую прорвало три дня назад. Да как прорвало! В три дня гигантская гора поднялась на всю четырехкилометровую толщу океанских вод и выбросила над поверхностью свой грозный султан. "Эльпидифорос" крейсировал теперь вдоль фронта вулканов. Еще два из них - второй и пятый - приподнялись над океаном. А десятый высился уже почти на полкилометра. Дебаты в ООН были назначены на послезавтра, и Спринглторп решил, что перед этим должен увидеть своими глазами все, что происходит в море. И вот он стоял и смотрел, сжимая руками стальной поручень, идущий вдоль борта танкера. Смотрел и пытался себе представить, что происходит там, в ужасной тьме океанских глубин: бешеное кипение воды, огромные тускло-багровые комья, витающие на струях пара, тягучее клокотание громоздящейся грязи. - Суточный суммарный выход по всем точкам - две тысячи сто тератонн. Мы рассчитывали на две семьсот, но при этом закладывали двадцатипроцентный запас. Так что по делу сейчас - как раз! - кричал ему в ухо Левкович. Каких чудовищ пришлось выпустить из недр, каких чудовищ! Сквозь пелену дыма тусклым красным кружочком светило солнце. С неба свешивались длинные серые струи. Нечем было дышать. - Смотрите! Такой была Земля миллиард лет тому назад! - не унимался Левкович. - А это кончится? - пролепетал Спринглторп. - Вдруг и это не кончится. Вдруг все это... - Кончится! - кричал Левкович. - Вот выдавит очажок - и кончится. Еще три недельки - и будет тишь да гладь! - Господин президент, мсье академик, - торжественно заявил капитан Хараламбос, отмывшийся в очередной раз. - Мне, капитану корабля, по морским законам принадлежит право назвать вновь родившуюся сушу. Я намерен воспользоваться этим правом, но поскольку ее создателем являетесь вы, мсье академик, то прошу вас, нет ли у вас пожеланий? - Ах вот как! Ну хорошо. Не откажусь. Я хочу, чт