латунного морского конька, будто пришпорил его, и заиграл глубоко и резко. Его инструмент кричал страстным светлым голосом. Звуки метались по кафе огромными золотыми шарами, ударялись в стены, разбивались в углах, сплетались, и, когда они заполняли все вокруг, их резко разрывал пианист такими высокими стремительными пассажами, что казалось, будто облака звука пролили хрустальный дождь. И не давая вырваться из его строгих ритмов, цепко держал музыку за глухим пунктиром контрабас. Глаза у басиста были закрыты. Заканчивая фразу, он поднимал веки, недоверчиво рассматривая все вокруг. - Идемте танцевать, - предложил Ларионов. - Ведь мы с вами уже танцевали... Помните, у Ады? - Пойдемте, - согласилась я. - Я почти все забыла, это было так давно... Плыла на волнах музыки в объятиях Ларионова, а вспоминала не о том, что было на даче у Ады, а о том, как мы танцевали с Витечкой в молодости. Тогда танцевали главным образом на студенческих вечерах. Я помню, как Витечка, уже тогда поразивший меня знанием всего, сообщил мне как неслыханную тайну, как огромное откровение: - "Сен-Луи блюз" написал слепой негр Уильям Ханди из Нью-Орлеана... Волшебное время, волшебные звуки, ушедшие навсегда. Потом мы сидели с Ларионовым молча за столом, думая каждый о своем, и я рассматривала, как неспешно плавают в высоком стакане желтые водоросли абрикосового компота. Мы были сейчас очень далеки. - О чем вы думаете? - спросил Ларионов. Я подняла на него взгляд и враз оторвалась от своих воспоминаний: - Стараюсь представить, как у вас там разворачивалась драка. Бутылкой по голове... Другой летит в стекло. Шум, крики... Я ведь драки настоящие видела только в кино. Ларионов усмехнулся, покачал головой: - В жизни люди дерутся совсем не так, как в кино. Люди дерутся некрасиво, тяжело. На экране нет хаоса злобы и страха. Там гармония, жесткий силовой балет... - Наверное, - согласилась я и спросила: - Может быть, пойдем уже, много времени - я из-за ребят беспокоюсь... Шли по улице, и снова наш путь случайно, а может, подсознательно вывернул к тому углу, на котором случилась драка. Хаос злобы и страха, как сказал Ларионов, давно отгремел, и теперь тут стояла в одиночестве и тишине только бабка, продававшая цветы из большой хозяйственной сумки. - Вот цветочки возьмите, свеженькие совсем, махровые, желтенькие, возьмите, не пожалеете, - протянула старуха букет. - Нарциссы? Осенью? - удивилась я, чтобы завязать разговор. - А это, доченька, сорт у меня особый, бери, бери, задаром отдаю, трешка всего букетик, - быстро, бойко затараторила бабка. Я рассматривала ее вблизи и подумала о том, что никакая она не старуха. Она была нестарой женщиной, она просто изображала старуху, так, видимо, ей казалось правильнее. И на деревенскую женщину она была непохожа. Она была одета не бедно, а странно - в какую-то нелепую толстую кофту, вся в мятых оборочках, потертых лентах, как истрепанная кукла. Я решила играть в ее игру: - Бабушка, я обязательно куплю ваши цветы, а вы припомните, пожалуйста, драку, которая несколько дней назад здесь разгорелась... Около такси, помните? 0на посмотрела на меня ясным, хитрым, молодым взглядом: - Помню. А что? - А вы не помните, с чего началось? Кто, что, с чего завязалось? Как происходило? - Нет, - усмехнулась она, подумала мгновение и твердо запечатала: - Ничего я не видела. Это меня не касается. Я стала ее уговаривать: - Ну, как же не видели? Это рядом с вами случилось! Подумайте, бабушка, ведь из- за этого может быть невинному человеку плохо. Бабка сказала: - А об том - чтоб плохо не было - раньше думать надо! Драться не нужно. Я в этом не участвую. Мое дело - людям радость устроить: цветы продавать, а остальное меня не касается. - Ну как не касается! Вы же живой нормальный человек! Ларионов молча стоял чуть поодаль. Бабка показала на него рукой и веско сообщила: - Ты ему, дураку своему, растолкуй дома: коли трое на тебя с кулаками, бери ноги в руки. Если у них сила, уходи по-хорошему, пока дают уйтить. А мое дело тихое, мне ни к чему в чужие дрязги лезть, по судам да милициям ходить... Глаза у нее были желтые, как ее осенние нарциссы. Она неожиданно засмеялась и передразнила меня: - "Живой человек"! Потому и живой, и нормальный потому, что в чужие дела не лезу... Недалеко от дома я спросила Ларионова: - Вы подолгу в плавании находитесь? Сколько рейс длится? - По-разному. Иногда по полтора-два месяца землю не видим... - Скучно, наверное? - Скучно? Да что вы, Ирина Сергеевна! На вахте не заскучаешь, некогда. А в свободное время пишу письма, читаю. Я как-то даже подсчитал: за год я прочитываю штук сто книг. Глупо, конечно, считать книги на штуки, - смутился он. - Но я этими подсчетами занялся, задумавшись однажды: а что осталось от этих книг во мне... - И что осталось? - требовательно спросила я. - Не знаю, - пожал он плечами. - Надеюсь, что-то осталось... Я сочинил для себя множество книжек. О морях, о кораблях, о людях, которые первыми прошли этими неведомыми дорогами, о замечательных моряках, которых я сам знал... Приду в каюту, сяду перед листом бумаги - только записать осталось, все продумано и придумано!.. Взял ручку, и все слова сразу - пшик! Перемешались, растворились, исчезли... Ушли, как сон... Так ничего и не написал никогда... Я сразу догадалась, что это Шкурдюк. Так он и должен был выглядеть- здоровенный модный парень с мясистой головой, похожей на маску из театра "Кабуки". У него было большое количество щек, губ, две круглые скважины ноздрей и наливная бульба носа, над которой светились безнадежно голубые глаза. Шкурдюк вещал, объяснял, инструктировал. Он проводил, видимо, производственное совещание с дюжиной тихих старушек и безвозрастных мужчин - смотрителями и контролерами на бездействующих сейчас аттракционах. Служащие расположились под тентом детского автодрома, и слова Шкурдюка гулко разносились в тишине утреннего осеннего парка: - Погода не балует! И сезон на исходе! Однако мы все должны соответствовать! Развлечение населения, как искусство, должно быть классовым! Потому что классовость - это массовость! А массовость - это кассовость! А тугая касса - радость рабочего класса! Понятно говорю вам, недоумки? Га-га-га!.. Он гоготал оглушительно, как гусь перед студийным микрофоном. И настроение у него было, очевидно, хорошим, поскольку он, работая, развлекал себя. Подчиненные ему недоумки, стараясь не встречаться с ним взглядом, покорно- согласно кивали головами. Только одна старуха пискнула неуверенно: - Игорь Михалыч, дождь ведь скоро пойдет... Не будет посетителей сегодня... - А это, дорогая коллега, не вашего ума дело... Сидите, зарплату свою хоть отработайте... И так держу вас, пенсионеров, на свой страх, вопреки закону... Так что не вякайте лишнего... Правильно я говорю, Мракобес? Из-за заборчика автодрома я разглядела, что у ног Шкурдюка примостился рыжий толстый бульдог. - Правильно, Мракобес? - схватил Шкурдюк его за холку. Бульдог поднял на него морщинистую морду с грустными, налитыми кровью глазами и отчетливо прорычал-промычал: - ...М-м-а-м-а-а... ма-а... - Молодец, псина! - пришел в восторг Шкурдюк. - Если бы ты, пес, умел отрывать билеты, я бы тебя на кассу посадил - больше толку было... Га-га-га! Ну-ка, все на рабочие места!.. Бабки испуганно тронулись по своим местам, и та, что сомневалась насчет посетителей, проходя мимо меня, не удержалась и сказала тихо, ни к кому не обращаясь: - Свиноморд несчастный... Наглец, медная харя... Шкурдюк вышел из-под тента и воззрился на затянутое тучами небо. Руки в боки, ноги врозь, голова запрокинута, я была уверена, что сейчас схватит он шапку и расшибет ею тусклое небо над нами. И Мракобес прижался к нему и тоненько завыл. Но Шкурдюк не стал кидать в небо свой кокетливый цветной картуз с надписью на тулье "Микозолон - лучшее средство от грибковых заболеваний". Он сплюнул на землю и сказал с большим чувством: - Ну и климат - едрена вошь! Десять месяцев - зима, остальное- лето... И тут увидел меня. - Вы ко мне, гражданочка? - Да, я к вам, гражданинчик, - кивнула я. - Вы Шкурдюк? Лицо его сразу стало настороженным и замкнутым, лишь бездонная льдистость мерцала в голубых глазах прохиндея. - Это вы точно угадали - я уже шесть пятилеток Шкурдюк. - А глазками своими незабудковыми щупал меня, раздевал, скидывал ненужное, оценивал и прикидывал. - А вы-то кем будете? - Кем буду? - засмеялась я. - Со временем буду бабкой, пенсионеркой, к вам сюда приду отсиживать зарплату... А сейчас я журналистка, корреспондент городской газеты... Шкурдюк взглядом быстро одел меня снова. Щупание оказалось неуместным, и он растянул в улыбке свой огромный мокрый рот слабого человека. - О, для нас это большая радость! Внимание прессы к отдыху трудящихся - это первейшее дело... - Ну да, я уже знаю: массовость - это кассовость! - Истинно сказано! Га-га-га! - радостно загоготал Шкурдюк. - Давайте я вам продемонстрирую наши достижения. У нас новый аттракцион - потряс! Собирались открыть к началу сезона, да сами знаете, как работают наши герои-строители. Пустили еле-еле в сентябре, а тут и посетители иссякли... И кассовость наша под угрозой! Шкурдюк показал на циклопическое сооружение, похожее на огромную карусель, но вместо привычных деревянных зверюшек висели на кругу обтекаемые капсулы вроде маленьких самолетных кабинок. - Давайте я вас прокачу, чтобы вы со знанием дела могли описать наши будни и победы, как полагается настоящему журналисту. Он быстро взял меня под руку и, не давая возразить, повел к помосту аттракциона. - Смотрите, это лицензионный аттракцион, "Энтерпрайз" называется. По-американски обозначает "предприятие". Заплатили за него тысячи несчитанные, а он полгода простоял зазря, окупаемости фондов нет, омертвление капитала налицо, один я душой болею за это. Сколько недокатанных людей осталось! Да кто же у нас с деньгами-то народными считается! Шкурдюк щелкнул замком, распахнул стеклянную дверку капсулы, посадил меня в тесное креслице, застегнул на мне ремень безопасности и стал орать куда-то вниз, в машинное отделение: - Дарья! Дарья Васильевна! Включай, давай прокати нас... - Сщас! Сщас! - услышала я голос давешней старухи, называвшей Шкурдюка свиномордом. Свиноморд, как бывалый пилот-инструктор, уверенно сел на заднее сиденье кабинки, и в это время раздался мощный тяжелый гул. Озноб вибрации передался мне, я ждала с нетерпением, когда двинется в свой круговой быстрый путь карусель, лихо раскручивая кабинки на разных уровнях. Вообще-то эти нынешние аттракционы очень мало походили на невзрачные развлечения нашего детства в парке культуры - иммельман, гигантские шаги, качели. Мрачно гудящий "Энтерпрайз" напоминал не столько развлекательное сооружение, сколько мощную индустриальную конструкцию. - Готово, - сказал Шкурдюк и крикнул Дарье: - Поехали!.. Медленно завертелись опорные спицы карусели, с нарастающим ревом кабинка поехала по кругу, и вдруг сердце провалилось куда-то вниз, потому что с пол-оборота капсула резко полетела вверх. Мы стремительно описывали восходящую круговую траекторию, от которой у меня все замирало внутри. И когда я взглянула вниз, то с ужасом увидела, что диск карусели неудержимо поднимается на ребро и становится вертикально, превращаясь из карусели в чертово колесо. Кабинка вращалась одновременно в двух плоскостях, и вместе с этим чудовищным воем росла ее скорость, сиденье ушло из-под меня, и я вдруг увидела, что земля оказалась у меня над головой - я висела вверх ногами... А потом я уже ничего не видела - где земля, где небо, вверх, вниз, только ухающее ощущение ужаса и уверенность, что сейчас вся эта завывающая воздушная колесница с ревом и лязгом обрушится вниз, размозжив меня на кусочки. Сзади что- то кричал мне Шкурдюк, но я совершенно ополоумела от страха, потому что это было какое-то неведомое ощущение полной беззащитности перед погибелью... Почему это - развлечение? Ничего развлекательного и приятного я не испытывала, а только бесперечь падала наземь, взрывоподобно взлетала куда-то вверх, меня крутило вокруг себя самой, я знала - вот это и есть полная потеря себя, я не принадлежала себе нисколько. Меня не было, я превратилась в маленькую живую клетку этой ревущей машины, и воли моей не существовало... О, жалкая участь куска фарша внутри раскручиваемой на веревке мясорубки. Не знаю, сколько это длилось. Я чувствовала, что если еще хоть один оборот совершит этот проклятый "Энтерпрайз", меня вырвет. Но неожиданно ужасающий вой и гул, начавшийся таким безобидным густым жужжанием, стал стихать, кабинка в полете выровнялась, и я увидела, что постепенно опорное колесо круговерти стало опадать, опускаться, склоняться к смиренной горизонтали, скорость гасла, пока шум двигателя не стих совсем, и кабинка наконец замерла. Провальное безвременье обморочного состояния. Не понимаю - где я, что со мной, куда подевался Шкурдюк. Подбитое серой ватой облаков низкое небо, раздерганные ветром мокрые кроны деревьев и участливое лицо Дарьи Васильевны, которая мне говорит: - Непонятные радости нынче у людей стали... Оперлась на ее руку, вышла на дощатый помост, как сильно пьяная, - все кружилось перед глазами, меня качало, я бы наверняка упала, если бы не держалась за руку старушки. Пока наконец услышала где-то высоко над собой голос Шкурдюка: - Э-э, гражданочка, да вы совсем не приспособлены для острых ощущений! Идемте, я вас напою чаем, сразу придете в себя... Не помню, как мы дошли с ним до алюминиевого вагончика, где размещалась контора Шкурдюка. Он усадил меня за белый пластмассовый стол, на котором стоял китайский термос - недостижимый и розовый, как тропическая птица фламинго. Я пила горячий крепкий чай, восстанавливалось дыхание, мир прекратил свое безумное кружение вокруг меня. Теплым пыхтящим половиком привалился к моим ногам Мракобес. А Шкурдюк сетовал на жизнь: - Нет. что там ни говорите, а в нас, людях образованных, нет прочности наших предков. Чуть что - и в ауте!.. - Это точно, - согласилась я. - Наши предки с утра до ночи гоняли на "Энтерпрайзе" - и хоть бы хны... - Да разве в этом дело? - махнул рукой Шкурдюк. - Жизненной силы нам не хватает. Мой дед с утра чугун картошки с салом съедает, а мы уже - не тот компот! Эх, разве бы я тут сидел, если бы меня здоровье так не подводило... Нервы совсем ни к черту! Глядя на эту сбитую из дикого мяса и лошадиных костей фигуру, было трудно поверить, что там внутри еще есть и нервы. - А чем же это вы страдаете? - спросила я вежливо. Шкурдюк подобрался, как для декламации стихов, и значительно, с выражением сообщил: - У меня вегето-сосудистая дистония с вазомоторными кризами... Он говорил это старательно, будто долго разучивал по бумажке свой диагноз. - Это у вас, наверное, от излишнего образования, - предположила я. А он легко согласился: - Наверное, скорее всего. - После чего спросил: - А к нам-то вы пришли зачем? Я допила остаток чая из чашки, потому что знала - теперь уже, не предложит, и как можно спокойнее сказала: - Я бы хотела, чтобы вы мне рассказали о драке, которая произошла несколько дней назад в такси... - А почему это вас интересует? - спросил Шкурдюк с напором, и глаза его мгновенно выгорели, став из голубых белыми. Я вздохнула: - Вы не мальчик, должны понимать, что драка на улице имеет не только личный, но и общественный интерес. Как я слышала, вы избили и оскорбили человека. - Это я избил человека? - искренне возмутился Шкурдюк. - Да он, подлюга, мне весь хребет переломал, от загривка до унитаза! Его не то что оскорбить, его лучше всего убить надо было! От нахлынувших воспоминаний, от ярости у него на губах закипали слюни, как пена на краях суповой кастрюли, серые и жирные. - Если бы не люди вокруг, я его, гадину, вообще бы убил там! Шнифты ему нужно было вырвать на месте! - А вы еще жаловались на вазомоторную дистонию, - сочувственно сказала я. - Когда меня обидят, мне на дистонию наплевать, - чистосердечно заявил Шкурдюк. - Но ведь это же вы первый плюнули ему в лицо, - напомнила я. - Во-первых, я не плевал, - сказал он быстро и твердо, как отрубил. - А во- вторых, если даже и плюнул, то он тоже мне врезал, подлюга. Вот же придурок, рольмопс малохольный, ему все говорят: "Что ты прешь, как бык на демонстрацию? Давай помиримся по-людски и все закончим". А он вопил: "Я добьюсь, я вас посажу, я вам - то, я вам - се!" Ну вот пусть он теперь отбрехивается... Я спросила его спокойно: - А вас не смущает, что вы и ваши приятели говорите неправду? Вы ведь врете следствию... Он весело загоготал: - Га-га-га! Это все пустые разговоры! Не соврешь - не проживешь! Знаете, есть такая детская считалочка, на спряжение или на склонение, не помню уж как там: я иду по ковру, ты идешь, пока врешь, он идет, пока врет... Га-га-га-га... Видимо, сознание, что они крепко, со всех сторон обложили Ларионова, вернуло ему душевное спокойствие. И дистония улеглась. Понимая, что я задаю ему дурацкий вопрос, я все-таки не смогла удержаться: - Скажите, Шкурдюк, а может быть, лучше вам пойти в прокуратуру и рассказать все как было? Это повлечет гораздо меньшие последствия, чем то, что вы заварили... Шкурдюк вывязал из своих толстых узловатых пальцев замысловатый фигурный кукиш и доброжелательно предложил: - Накось, выкуси... Выкусить это было невозможно. Шкурдюк покачал головой сострадательно и сказал: - Мы ему с самого начала предлагали: давай закончим по-хорошему! А он все упирался, понт свой козлиный давил. Вот, пусть теперь попляшет, пусть знает: первый раз прощается, второй запрещается, а на третий навсегда закрывает ворота. Га-га-га... Я вздохнула и сказала примирительно: - Ладно. Шкурдюк, хватит. Нам бессмысленно говорить об этом, мы явно не договоримся. Скажите мне, вы женаты? Шкурдюк обрадовался: - Бог миловал! Зачем мне жениться? Сейчас настоящему мужику жениться нет резона. Все, что можно хорошего от бабы получить, она и без женитьбы тебе даст... - А кто ж эта женщина была с вами в такси? Шкурдюк оборвал резко смех, как топором отрубил, наклонился ко мне через стол и сказал отчетливо: - Никакой бабы с нами не было! Нечего выдумывать! Я встала и сказала: - Спасибо за катание на "Энтерпрайзе". Мы еще с вами, безусловно, увидимся. Вы идете, пока врете... Из парка я мчалась в прокуратуру на такси - так не терпелось мне сказать следователю Бурмистрову, что я думаю о Шкурдюке. Я не сомневалась: он меня поймет. Я смогу объяснить ему то, что не может сказать о себе Ларионов, он как- никак участник драки. Я скажу ему все, что я думаю о соблюдении достоинства, о пределах обороны человеческой чести, я скажу ему... - ...Не жмите мне на сердечные клапаны, Ирина Сергеевна, - сухо улыбнулся Бурмистров. - Вот, взгляните, в протоколе фиолетовым по белому ясно написано: "Ларионов нанес дважды удары тяжелым тупым предметом в лицо Шкурдюку, после чего приемом силовой рукопашной борьбы перебросил через себя Чагина, выбившего головой витрину радиомагазина..." - Каким еще тяжелым тупым предметом? - насторожилась я. - А у нас все, что не нож. - тяжелый тупой предмет, - снисходительно пояснил Бурмистров. - Кулак тоже тяжелый предмет. Экспертиза судит по характеру повреждений... Так о какой еще там обороне вы ведете разговоры? Он улыбнулся, глядя на меня, но улыбка у него была не ехидная и не добродушная, не веселая и не злая - она у него была дрессированная. По незримой команде растягивались бледные полоски губ, обнажая ряд ровных зубов с золотой коронкой сбоку, и эта улыбка не имела отношения ни к настроению, ни к теме разговора, а включалась скорее в его синюю форму с петлицами и зелеными кантами. Когда улыбка изнашивалась, он получал ее вместе с новым кителем на вещевом складе. - Простите. Николай Степанович, мне захотелось вас спросить: а как бы вы сами поступили на месте Ларионова? Вы нарядный, с букетиком в руках собираетесь в гости или, пуще того, вы с дамой - и какой-то пьяница плюет вам в лицо? Он насупился и провел рукой по своей тщательно организованной прическе - волосы были выращены в длинную косу на правой стороне головы и бережно разложены волосяной попонкой на гладком куполе плеши. Получался канцелярски-служивый оселедец. - Я хочу вам напомнить, Ирина Сергеевна, что следственный кабинет не место для строительства беспочвенных гипотез... - А все-таки? Ведь в жизни всякое может случиться... - напирала я. - Со мной подобного случиться не может! - отрезал Бурмистров. - Я этого не допущу! Такая ситуация для меня - вещь исключенная!.. От нахлынувшего возбуждения волосики на его макушке растрепались. Я механически подумала, что ему уже давно пора отрезать оселедец и стать нормальным лысым. А может быть, он думает, что все принимают его протезную прическу за настоящие волосы? Может, он уверен, что такая ситуация - быть лысым - для него вещь исключенная? - Я не понимаю, как вы можете не допустить этого, - сказала я тихо. - Инициатива всегда у хулигана. Или вы утерлись бы тихо? И молча ушли? Бурмистров наконец рассердился. - Мне кажется, что вы задаете эти бессмысленные вопросы только для того, чтобы уверить меня в существовании каких-то мифических плевков! Вы хотите затвердить у меня в сознании и в уголовном деле эти несуществовавшие, никем не засвидетельствованные плевки, чтобы вместо реальных обстоятельств и правовых норм мы стали на путь рассуждений об оскорбленных достоинствах, поруганных честях и моральных травмах! Я смотрела на него и удивлялась: у него не было лица, только металлическая оправа очков на костяной подставочке носа. - Николай Степанович, а разве закон не стоит на охране достоинства, чести, морали? Разве нет статей в кодексе, которые бы обеспечивали человеку на улице их неприкосновенность? - Есть! - сердито ответил Бурмистров. - Но человек, который забрасывает в витрину обидчиков своего достоинства, сокрушая попутно морды и телевизоры, нуждается не в защите, а в обуздании! Тоже мне - кавалергардские сатисфакции! Уж если вы так заступаетесь за этого Ларионова, потрудитесь ответить: почему же Ларионов, если бы я даже поверил, что они первыми обидели его, не дал оскорбителю пощечину? А ринулся убивать их? Действительно, почему? Я представила себе, как Ларионов, утершись, перекладывает в левую руку букет, с правой стягивает перчатку и коротким несильным движением наносит демонстративный жест бесчестия Шкурдюку, секунданты которого - Чагин с Поручиковым - уже включились в дуэль с отбитой бутылкой наперевес... Зрелище, наверное, было бы столь же анекдотическое, как и маловероятное. - Николай Степанович, мне очень жаль, но пощечины вышли из употребления навсегда. Вы когда-нибудь видели или, может быть, слышали, чтобы мерзавцу дали пощечину? Лично знакомому вам мерзавцу? Не в кино, не в книге? А в жизни? - спросила я, не его спросила, а себя. - А нет нужды, - успокоившись, сообщил Бурмистров. - Есть милиция, прокуратура, суд. Наконец, существует общественность. А размахивать руками, как бог на душу положит, возбраняется. Нельзя этого делать. У нас суды Линча не в почете. Закон за подобные самосуды строго спрашивает... - Наверное, закон не может предусмотреть всех жизненных сложностей, - осторожно заметила я. - Ньютон был человек неглупый, резонно говорил: при изучении наук примеры не менее поучительны, чем правила... - А что же поучительного в нашем примере? Вы хотите, чтобы я, беспристрастный служитель закона, только из-за того, что вы, красивая женщина и корреспондентка, проявляете повышенный интерес, к этому Ларионову, наплевал на показания трех потерпевших, заключение судмедэкспертизы и трех посторонних свидетелей? Вы этого хотите? Ему нравилось, как он говорит. Тембр голоса, формулировки, он наверняка мечтает стать прокурором и выступать в суде. - Нет, я не хочу, чтобы вы наплевали на что бы то ни было. Мне не нравятся плюющиеся люди. Мне кажется, что трех посторонних свидетелей, которые видели драку, мало... - Мало? А что вам еще нужно? - Эти свидетели видели только драку, а не повод, вызвавший ее... - А кто же видел все с самого начала? - Таксист. Шофер, уехавший с места происшествия... - Прекрасно, - кивнул Бурмистров и взял со стола ручку. - Записываю. Номер его машины, фамилию. Что вы еще о нем знаете? Я покачала головой: - Ничего не знаю. Я хочу, чтобы вы нашли его... - Ах, вот как! И много у вас еще подобных указаний для меня? - Нет. Нужно допросить старуху, продавщицу цветов, она стояла около самой машины и все видела... - Слушаюсь! Еще? - спросил он, я видела, как у него багровеет кожа на лысине, я боялась, что этот неопрятный пух вспыхнет от раскаляющего Бурмистрова гнева. Но мне уже некуда было отступать. - Надо разыскать спутницу Шкурдюка и Чагина. С ними была девушка, ее зовут Рита. Она после драки бесследно исчезла, в милиции ее уже не было. Она пропала не случайно... - Ага! - крякнул Бурмистров. - Звучит внушительно. А главное, легко исполнимо. В нашем городе живет, наверное, не больше пары тысяч Рит. Ведь нетрудно проверить, кто из них был в машине со Шкурдюком. Но это неважно. У вас все? - Пока все, - сказала я обреченно, догадываясь, что сделала все возможное, чтобы навредить Ларионову. - А теперь послушайте меня. Вы отдаете себе отчет в том, что ваше поведение - вопиющая бестактность на грани наглости? - Почему? - поразилась я. - Вы, козыряя своим удостоверением, приходите ко мне, опытному работнику, и поучаете меня, кого надо допрашивать, кого искать, кого наказывать... - Разве я вас поучала? Я просила вас... - Вот именно! - вознесся он серо-синим облаком надо мной. - Вы хотите заранее обвинить меня в тенденциозности и необъективности! А я, к вашему сведению, еще сегодня утром послал в таксопарки запрос с просьбой откликнуться шоферу, участвовавшему в инциденте... - Я вас не хочу ни в чем обвинять! Я просто боюсь, что энергия искреннего заблуждения уведет вас очень далеко... - Ага, понятно! Как раньше говорили: ваше дело - восемь, когда надо, спросим! И не учите меня жить и работать! Вы для этого еще вполне молоды! Так что идите и не мешайте мне работать... Я катастрофически опаздывала. И хоть на посту не оказалось Церберуни - я пулей пролетела от входа до лифта и рысью мчалась по коридору, - но пяти минут мне все-таки не хватило. Ворвалась в репортерскую, а Сережка Егоров благословил: - Ну-ка, бегом к главному! Звонил недавно, разыскивал... - Что сказал ему? - Мол, ты где-то здесь бродишь. Не то в машбюро пошла, не то в буфет... Он велел сразу явиться. Ты нигде не прокололась? - Вроде бы нет. Во всяком случае, пока не знаю... - Давай газуй тогда быстрее... Главный говорил по телефону. Он вообще любил говорить в нашем присутствии по телефону, поскольку так уж выходило, что беседовал он по этому красивому белому аппарату только с начальственными персонами. И разговаривал он так непринужденно-товарищески с невидимыми нам собеседниками, так государственно- озабоченно, с легким вздохом и еле заметной усмешкой, что нам, не имеющим доступа к этому телефону, был очевиден привычно тяжелый груз ответственности, разложенный поровну между главным и его абонентами, и ощутимо было всесилье их власти, данной этой ответственностью, и виден масштаб дел, которые обсуждались по этому телефону, - всегда спокойно-дружески, доверительно, с ясным пониманием, что громадье этих проблем не решить суетясь, азартно горячась, задышливо волнуясь. Главный ни с кем по телефону не ругается, он и нас не ругает, а зловеще журит и грозно-ласково жучит. Этот тон соответствует его внешности - величественного седовласого красавца, донжуира и успешливого ходока по бабам... - Ты, Полтева, чем занимаешься? - спросил он меня, договорившись по телефону увидеться с кем-то завтра на активе. - Сдала в секретариат статью о новой коллекции Дома моделей, - нерешительно ответила я. И добавила для внушительности: - А сейчас пишу статью о проблемах молодежного театра... - Молодежного театра? - прищурился он и усмехнулся. - А мне показалось, что тебя сейчас больше волнуют проблемы юридические. Следственные, так сказать... Что-то больно екнуло в груди, и меня охватил страх - беспричинный, панический, будто я сделала что-то ужасно постыдное, и эта стыдобушка выплыла на общественный погляд и публичное мое посрамление. - Ну, ты что молчишь? - Убеждаясь в справедливости своих подозрений, главный чугунел от обиды. - Ты что в прокуратуре делала? - Я хотела выяснить судьбу одного человека, - сплетающимся языком пробормотала я. - Какого человека? - Главный говорил тоном и словами, которыми, по моим представлениям, и должен говорить следователь, - при всех обстоятельствах у него звучало все убедительнее, чем невнятное блекотание Бурмистрова. - Кто этот человек? - Кто человек? - переспросила я и подумала, что мне никогда не объяснить ему, кто такой Ларионов, какое он имеет отношение ко мне и почему я им занимаюсь. - Человек этот штурман, приезжий, приличный человек. И влип... - А кто тебе поручал ходатайствовать за него? - наливался пенящимся гневом, как пивом, главный. - Ты понимаешь, что всех нас подводишь? - Почему? - запоздало возмутилась я. - Я ходила туда вовсе не от имени газеты... - Вот это ты брось! От своего имени ты бы там с дворником говорила, а не со следователем по делу! И нечего фигурировать званием корреспондента газеты! Если я еще раз хоть что-то подобное узнаю, ты у меня, Ирина Прекрасная, в два счета вылетишь в корректоры! И не забывай никогда, что у тебя свое имя есть дома на кухне, а в любом учреждении ты представитель органа печати! - Хорошо, не буду забывать, - покорно кивнула я. - У меня к вам просьба... - Слушаю... - Вы не можете сами поинтересоваться судьбой этого дела у следователя Бурмистрова? - В этом нет никакой необходимости. Бурмистров - опытный специалист и объективный человек... - Понятно, - кивнула я. - Тогда разрешите мне взять интервью у Барабанова... Он посмотрел на меня с сочувствием: - Ты, наверное, с ума сошла... О, великое кошмарное празднество Труса! Я ехала на свидание к Ларионову и чувствовала, что весь мой организм отравлен ядом страха. Меня снедал стыд за это позорное самочувствие, но ничего не могла я с собой поделать - тошнило просто, как с похмелья. Всасывающая пустота под ложечкой, и сердечный ритм - как рваная перфорация. Глупость, конечно, но главный меня напугал. Я знала, что, если он захочет, вышибить ему меня со службы ничего не стоит, не такой уж я незаменимый работник редакции. А работой своей - какая там она ни пустяковая - я очень дорожила. А теперь, когда Витечка ушел от нас преодолевать с Гейл Шиихи свой кризис, моя микроскопическая журналистика - единственный источник кормежки для нас всех. Я стыдилась своего страха, а пыталась уговорить себя, что стыжусь за поведение главного. Так было морально легче, и ненависть к своей физиологии, не подчиняющейся соображениям о собственном достоинстве, становилась меньше. Страх и стыд можно уговорить, как разбаловавшегося ребенка. И поэтому решила позвонить Чагину. Скажу, чтобы они угомонились, а я по-хорошему постараюсь уговорить Ларионова. Кончать надо это дело. Иначе они походя оторвут приличному мужику голову. А если я буду и дальше путаться у них под ногами - отшвырнут пинком. Или наступят. Когда следователь Бурмистров еще не понял, что я пришла защищать Ларионова, он широко раскладывал на столе бумаги из папки, и на милицейском протоколе опроса Чагина я рассмотрела телефон. Их там было два номера, но один был прикрыт верхним листом. А второй я разглядела хорошо. Неизвестно только, служебный или домашний? А, неважно! Или сейчас, или вечером, или завтра я застану его по этому номеру и постараюсь прекратить эту историю. И поймала себя на мысли, что ни на секунду не сомневаюсь: если Чагин со своей гопой попросит Бурмистрова не очень сильно наказывать Ларионова, то следователь, безусловно, прислушается. Сошла с троллейбуса и рядом с остановкой увидела пустую телефонную будку. Вот и позвоню прямо сейчас, нечего откладывать. Я шарила по карманам, в кошельке в поисках двушки, не нашла и опустила в щель гривенник. В трубке металлически-сочно чвакнуло, и женский голос ответил: - Слушаю... Гривенник нырнул в щель, и я попросила: - Позовите, пожалуйста, Владимира Петровича... - Слушаю вас... Говорите... - Владимира Петровича... - Я вас слушаю... Говорите... Реле не замкнулось, соединения не произошло, меня там не слышали, но я знала, что у меня больше нет монет, и кричала в микрофон, надеясь преодолеть электронное упрямство машины: - Владимир Петрович мне нужен... - Алло... Алло... Вы чего молчите?.. Как мне дать знать, что я не молчу, а кричу? Что это меня просто не слышат? Может быть, действительно рубль, если он даже давно устарел, и не бумажный, а металлический и называется гривенник, может, он не соединяет? А на том конце провода женский голос окреп и налился яростью: - Ты чего там дышишь? Ты что молчишь, гадина? Ты думаешь, я не знаю, кто звонит? Грязная тварь!.. Сколько раз тебе говорили, чтобы ты номер этот забыла? Если ты, мерзкая подстилка, еще раз позвонишь сюда, я тебе морду разобью... Дрянь подзаборная!.. Потаскуха!.. Ту-ту-ту-ту-ту... Я обескураженно держала трубку в руках, не замечая, что ухо у меня не озябло, а горит огнем. Господи боже мой, это кто, я - подстилка мерзкая? Я - подзаборная дрянь? Что это меня сегодня волтузят непрерывно? И хотелось бы узнать - за что? И когда это мне говорили, чтобы я этот номер забыла? И откуда известно, что это звоню я? Ба-ба-ба-ба! Это же не со мной говорили! То есть со мной, но принимали там меня за кого-то другого! За другую. И эта другая, видимо, сильно достала женщину на чагинском телефоне. Вряд ли его секретарша имеет полномочия с кем бы то ни было разговаривать так по телефону. Значит, жена. Очень интересно... Меня охватило чисто женское сплетническое возбуждение. Я чувствовала, что неожиданно и совершенно случайно получила какую-то очень важную для меня информацию. - А вы, однако, увлеклись разговором... - услышала я голос Ларионова за спиной. Оглянулась, а он, улыбаясь, показал мне глазами на телефонную трубку, которую я все еще держала в руках. - Да, хорошо поговорили, душевно, - кивнула я, повесила трубку на рычаг и вышла из будки. - Я с женой Чагина говорила... - Чагина-а? - поразился Ларионов. - Почему? Почему вы с ней говорили? - Потому что она сняла трубку, - честно разъяснила я. - Она приняла меня за какую-то другую женщину, видимо, подругу своего замечательного супруга, и чудовищно лаяла меня... Я не знаю, кого она так поливала, но и она не узнает, кому это все досталось... Как всегда напористо и не спеша, Ларионов спокойно сообщил: - Я думаю, что она чесала так строго Риту... - Кого? Риту? - Ну, да! Ту самую девицу, которая была с ними в машине, а потом скоропостижно исчезла... - Почему вы решили? - Я думаю, что само по себе ее присутствие в этой компании недозволенно. Она никак не должна фигурировать в скандале, иначе зачем им надо дружно врать, что никакой женщины с ними не было. И, кстати говоря, лишать себя еще одного свидетеля... - Вон, оказывается, какой вы Шерлок Холмс, - протянула я недоверчиво. - А может быть, это девушка Шкурдюка? Или Поручикова? - Шкурдюка - не может. Нет необходимости ее скрывать: Шкурдюк - свободный, холостой мужчина, тротуарный ковбой, с кем хочет, с тем и хороводится. А Поручикова - может... Но только он весь махонький, незаметный, сизо-серый, такая шикарная девица не для него... Это скорее калибр жизнелюба Чагина... - Вы хотите сказать, что чагинская жена знает об этой девушке? - спросила я. - То есть, попав в скандал, они быстро сплавили девушку, чтобы не открывать второй фронт в тылу у Чагина? - Ну конечно! - засмеялся Ларионов. - Это же так понятно... Он дома раньше засветился своими походами "налево", а с женой лишнего ссориться неохота, там есть папанька грозный. Если рассердить сильно, может через себя кинуть хуже, чем я... - Вон, оказывается, какой расклад мы имеем. - Я вдруг обнаружила, что страх, терзавший меня, как боль, бесследно исчез. - А как вы относитесь к тому, чтобы поохотиться в их угодьях? - В каком смысле? - не понял Ларионов. - Они все время врут. И почему-то так выходит, что это грязное лганье все принимают как правду. Может быть, надо попробовать заставить их силой сказать какую-то правду? - Есть только одна такая сила - страх, - пожал плечами Ларионов. - Страх, что может неожиданно всплыть какая-то другая, гораздо более неприятная правда. - Поехали на стадион, - схватила я Ларионова за рукав и потащила к остановке. - Ничего он мне не сделает... Побоится... - Кто? Чагин?.. - Я о своем главном говорю... Побоится он связываться с Барабановым... Судя по разговорам, Барабанов может и его нашлепать чувствительно... Такие лабиринты коридоров и залов для укрепления здоровья и развития физической культуры скрыты, оказывается, под трибунами стадиона! Я шла, как кладоискатель по недостоверной карте, - справлялась у встречных, рассматривала загадочные таблички, читала непонятные надписи на указателях, и во всей этой круговерти переходов, круто изломанных поворотов, пробросов по лестницам вверх и вниз, в освещенных пожарными табло тупиках я никак не могла уловить ни намека на связь с внешней архитектурой стадиона, на пустой трибуне которого остался ждать меня Ларионов. Казалось, что проектировщики специально запутали всю внутреннюю планировку, исходя из непреложной мысли: кому надо, тот знает где здесь что, а кто не знает, тому и делать тут нечего. И людей было маловато. Если бы не доносились из-за перегородок и дверей тугие шлепки мячей, гулкие хлесткие удары и раскатистый звон "блинов" брошенной на помост штанги, можно было бы подумать, что сейчас глубокая ночь, а натрудившиеся за день физкультурники давно разошлись по домам, забыв выключить люминесцентное освещение в бесконечных пустых коридорах. И усиливая это ощущение безлюдства, отсутствовала на своем месте cекретарша в приемной. А дверь в кабинет Чагина была приоткрыта, и я слышала оттуда приятный мужской баритон. Я просунула голову в щель и спросила: - Можно? Ой, какой замечательный кабинет был у Чагина! Чтобы попасть в такое обиталище, имело смысл поплутать по всем этим переходам, лестницам и коридорам. Тем более, что стеклянная дверь в стене с огромными зеркальными окнами выходила прямо на улицу. Точнее сказать, на трибуну стадиона. Сидя в глубоком финском кресле за низким журнальньным столиком можно было со всеми удобствами наблюдать любые ристалища на спортивной арене. Чагин, не отрываясь от телефона, кивнул мне и показал на кресло. Он лениво и односложно отвечал собеседнику, внимательно разглядывая меня. А я через шикарные линзы окон смотрела на нежно-зеленое поле, ребристый серый раструб трибуны напротив, похожей сейчас в своей пустоскам