Валерий Сегаль. Боги, обжигавшие горшки (Размышления над шахматной историей) --------------------------------------------------------------- © Copyright Валерий Сегаль С начала 1999-го эта книга будет печататься в журнале "Шахматный Петербург" --------------------------------------------------------------- (Размышления над шахматной историей)

ПРЕДИСЛОВИЕ

     Вниманию читателя предлагается монография, анализирующая некоторые узловые моменты шахматной истории. Это не пособие по истории шахмат -- таковые уже написаны и весьма удачно. Вместо того чтобы вспоминать биографии выдающихся мастеров во всех подробностях и рассматривать ход борьбы в многочисленных турнирах и матчах мы лишь остановимся на некоторых деталях, не получивших до сих пор должного освещения, а также порассуждаем на отдельные темы, где, на наш взгляд, последнее слово еще не сказано. Очевидно, что при таком подходе мы ориентируемся лишь на читателя, уже знакомого с шахматной историей.
     В первую очередь нас будут интересовать следующие проблемы:
     1. Формы и перспективы борьбы за мировую корону;
     2. "Политизация" шахмат;
     3. Роль шахмат в общественной жизни.
     Автор не претендует на истину в последней инстанции и будет рад, если его работа поднимет или оживит дискуссию по актуальным вопросам прошлого и настоящего нашей игры.
     В основном мы будем рассматривать период от 1886 года до настоящего времени. Мы разделим этот период на две истории -- новую и новейшую: новую будем отсчитывать с 1886 года, т. е. с момента учреждения титула "Champion of the World", новейшую -- с матч-турнира на первенство мира 1948 года.
 

ПРОЛОГ

     Что такое шахматы? Спорт, наука или искусство?
     Шахматы -- прежде всего игра, и первые шахматисты, не обремененные мыслью о стратегии, не мудрствуя лукаво, вели в бой свои игрушечные армии навстречу столь же неискушенному, но порой казавшемуся таким коварным врагу. Подобно неопытным полководцам, те игроки не давали себе труда задуматься о гармоничном развитии своих сил на поле боя и уповали на численное превосходство, не понимая при этом, что успех в битве обеспечивает лишь преобладание над противником на главном участке фронта. Немногие партии, пришедшие к нам с тех времен, кажутся наивными, хотя порой они прекрасны, как невинные улыбки не искалеченных еще жизнью младенцев.
     Таково было детство шахмат, растянувшееся на века.
     Итак, поначалу это была просто игра. Элемент науки впервые входит в шахматы лишь в XVIII веке, когда за доску садится Франсуа Филидор (1726 -- 1795). Великий французский мастер первый подверг шахматные партии углубленному исследованию, и его замечания к ним показывают, что от него не ускользнули основные принципы шахматной борьбы, а многие его анализы из области шахматных окончаний актуальны и сейчас. Столь ценный вклад можно было ожидать от человека научного склада ума, но Филидор по профессии был музыкантом, более того -- выдающимся композитором, основателем французской комической оперы, не забытым и поныне. Как шахматный теоретик он не был понятен современникам, но, становясь наукой, шахматы оставались игрой, и силу Филидора игроки той эпохи ощутили на себе сполна -- великий французский мастер несомненно являлся сильнейшим шахматистом XVIII столетия.
     Пришел век XIX, и научные идеи Филидора были надолго преданы забвению. Так случается во всех областях человеческой деятельности: задолго до того как прогрессивная мысль становится всеобщим достоянием, она бывает высказана, хотя и в несовершенном оформлении, гением-одиночкой, намного опередившим свою эпоху. Так или иначе, но шахматисты XIX века не последовали за Филидором. Они предпочитали играть на атаку любой ценой, не считаясь с требованиями стратегии, много и беспечно комбинировали, наивно полагая, что успех комбинации определяется лишь талантом игрока, а отнюдь не позиционными, почти научными к тому предпосылками. Крупнейшим представителем этого направления по праву считается немецкий математик Адольф Андерсен (1818 -- 1879). Он не только восхищал современников поразительными по красоте партиями, но и вышел победителем первого международного турнира, состоявшегося в Лондоне в 1851 году. Андерсен был сильнейшим шахматистом середины XIX столетия; слава его держалась до 1859 года, когда он был побежден юным американцем Полом Морфи (1837 -- 1884).
     Морфи превзошел всех своих противников. Он также был блестящим комбинационным шахматистом, но внимательный анализ его партий показывает, что Морфи придавал значение методическому построению позиции и прекрасно понимал открытую игру. К сожалению, Морфи только играл (да и то всего три года!); он не оставил после себя книг, статей или комментариев к партиям, и мы можем лишь догадываться, являлось ли его понимание игры следствием глубокого научного мышления или просто гениальным откровением.
     Близится XX век, ускоряется технический прогресс, сокращаются расстояния, улучшаются коммуникации между народами. Перемены касаются и шахмат: изобретены шахматные часы, все чаще проводятся международные турниры. На повестку дня выходит вопрос об официальном титуле чемпиона мира.
     Шахматы становятся спортом.
 
 

НОВАЯ ИСТОРИЯ
 

Глава I
ВИЛЬГЕЛЬМ СТЕЙНИЦ (1836 -- 1900),
чемпион мира 1886 -- 1894 годов

     В 1886 году шахматная общественность постановляет провести матч между двумя сильнейшими шахматистами планеты Вильгельмом Стейницем и Иоганном Цукертортом и провозгласить победителя официальным чемпионом мира. Этот матч прошел в различных городах Америки и принес убедительную победу Стейницу.
     Стейниц был не просто первым чемпионом мира. Он был величайшим шахматным теоретиком из всех когда-либо живших на свете, ибо он первый придал шахматной игре наукообразный характер и подвел под шахматную теорию твердый логический фундамент. Однако прежде чем знакомить читателя с биографией Стейница и анализировать его вклад в шахматное искусство, обратим внимание на один малоприметный на первый взгляд нюанс.
     Почему чемпион мира был определен в матчевой встрече двух шахматистов, а не в крупном турнире с участием многих претендентов? Вопрос не праздный: выявление чемпиона в матче войдет в традицию, и мы увидим, что на эту традицию еще столетие спустя будут ссылаться сильные шахматного мира в удобных для себя случаях.
     Задержимся ненадолго на этом вопросе. Каковы преимущества выявления сильнейшего в матче? Сторонники матчевых единоборств обычно приводят два аргумента.
     1. В матче из большого количества партий сильнейший выявляется более объективно, чем в круговом турнире со многими участниками.
     2. В матче не бывает "договорных партий"; в турнире же участник, потерявший шансы на общий успех, может умышленно отдавать очки одному из претендентов на победу, концентрируя свои силы на встречах с его конкурентами.
     Первое из этих соображений не выдерживает критики: ведь и турнир можно провести во много кругов, с тем чтобы на длинной дистанции объективно выявить сильнейшего. Более того, как раз в матче может победить не сильнейший шахматист, вследствии того лишь обстоятельства, что он психологически или по стилю игры неудобен сопернику. Первый аргумент, по-видимому, приводят в силу стереотипности мышления, либо... не желая произносить вслух второй аргумент, из которого отчасти вытекает первый.
     Второй аргумент действительно серьезен, и нам еще предстоит с ним столкнуться, когда мы перейдем к анализу новейшей шахматной истории. Однако к моменту организации матча Стейниц -- Цукерторт в мире было проведено лишь несколько крупных круговых турниров, и проблема "сговора участников" тогда еще не стояла на повестке дня.
     Скорее всего, титул "Champion of the World" был разыгран в соревновании с двумя участниками лишь по той причине, что прошлом веке в связи с затрудненностью далеких путешествий было нелегко собрать крупный шахматный форум, а потому именно матчевая борьба получила широкое распространение и имела относительно богатые традиции.
     Насколько вообще логичной была идея назвать первенством мира соревнование двух, пусть даже сильнейших, игроков, не прошедших никакого предварительного отбора? Совсем не было возможности иначе разыграть титул? Вернемся на несколько десятилетий назад.
     1851 год. Лондон.  Одновременно со Всемирной выставкой организуется первый в истории шахмат подлинно представительный турнир межнационального масштаба.
     Чтобы обеспечить финансовую сторону мероприятия, в главных европейских столицах было проведено множество подписок. Предполагалось, что в Лондон приедут мастера из Германии, Франции, Италии, России, Австро-Венгрии и Америки.
     В преамбуле приглашения, датированного 8 февраля 1851 года и разосланного шахматным клубам европейских стран и предполагаемым участникам, организаторы писали:
     "Весьма желательно решить на практике вопрос о сравнительной силе знаменитых шахматистов. С этой целью мы приглашаем на турнир всех желающих всех стран".
     Всех собрать не удалось: не смогли приехать представители Америки и России. И все же первый блин отнюдь не вышел комом: 27 мая 1851 года в борьбу вступили шестнадцать шахматистов из Германии, Франции, Венгрии и Англии. Выдающееся соревнование проводилось по олимпийской системе: на первом этапе играли до двух побед, в последующих матчах -- до четырех. Как мы уже упоминали ранее, победителем вышел великий немецкий мастер Адольф Андерсен.
     Если отвлечься от сложившихся позднее традиций, напрашивается вывод: лондонское соревнование гораздо больше походило на первый чемпионат мира, нежели состоявшийся тридцать пять лет спустя матч Стейниц -- Цукерторт. Почему же Лондонский турнир не окрестили чемпионатом мира? Да просто потому, что это никому не пришло тогда в голову, а к 1886 году вопрос об официальном титуле уже назрел! Почему же не попытались вновь собрать крупный форум со многими короткими матчами между сильнейшими? Возможно, потому, что на тот момент шахматная общественность была убеждена в превосходстве Стейница и Цукерторта над остальными мастерами. Ну, а если бы было иначе, и в мире насчитывалось бы десять-пятнадцать приблизительно равных по силе мастеров? Это была бы уже другая история, и, возможно, сегодня мы имели бы иные традиции.
     Итак, определимся: традиция выявлять чемпиона в матчевой борьбе возникла отчасти случайно, в основном же в силу инерции, причиной которой послужил тот естественный факт, что в век, предшествовавший научно-технической революции, матчевая встреча двух игроков была проще всего организуемой, а следовательно наиболее распространенной формой шахматного соревнования.
     Практически одновременно возникла еще одна сомнительная традиция: не было выработано объективной системы выявления наиболее достойного претендента на матч с чемпионом мира; любой шахматист мог вызвать чемпиона, а чемпион мог ответить на вызов согласием или отказом. Конечно, зачастую шахматная общественность оказывала давление на чемпиона, а порой и честь шахматного короля требовала удовлетворения, и все же при такой системе понятно и объяснимо стремление чемпионов уклониться от матчевых встреч с наиболее опасными  конкурентами. Мы еще не раз будем анализировать все эти нюансы, пока же вернемся к Стейницу.
     Вильгельм Стейниц родился в Праге в многодетной семье мелкого торговца скобяными товарами. Нам неизвестно в каком возрасте первый чемпион начал серьезно заниматься шахматами, хотя этот вопрос представляет несомненный интерес. Мы знаем, что успехи пришли к Стейницу поздно: когда он впервые появился в венском шахматном кафе "Куропатка", будущему чемпиону мира шел 23-й год. Морфи, почти ровесник Стейница, уже с блеском завершил свою карьеру! Отнюдь не спринтер по натуре, Стейниц скорее походил на тех бегунов, которые медленно разгоняются, зато успешно выдерживают длительную дистанцию, обретая на ходу второе дыхание и черпая силы из интереса к самому бегу.
     Международный дебют Стейница состоялся в Лондоне в 1862 году и принес относительный успех -- VI приз. После этого турнира Стейниц остается в Лондоне; скорее всего, ему показалось, что шахматная активность в английской столице выше, нежели в Вене. Еще несколько успехов выдвигают Стейница в ряд ведущих мастеров Европы, а матчевая победа в 1866 году над самим Адольфом Андерсеном приносит ему неофициальную репутацию первого шахматиста мира.
     По-видимому, именно анализируя партии своего матча с Андерсеном, Стейниц впервые усомнился в правильности господствовавшего в то время стиля игры и начал работать над созданием новой теории.
     Стейниц взял под сомнение общепризнанную, благодаря победам Морфи и Андерсена, аксиому о необходимости атаки и разработал стройную универсальную теорию позиционной игры. Подробный анализ теории Стейница не входит в нашу задачу. Отметим лишь, что Стейниц произвел подлинную революцию в игре, и его открытия в шахматах сравнимы с достижениями Дарвина в естествознании и Маркса в социологии. Конечно, поначалу Стейница не понимали, но он жил уже в иные времена, нежели Филидор: постепенно "новая школа" обрела приверженцев, а в XX веке "по-новому" заиграл весь шахматный мир.
     Почему же Филидора, сформулировавшего лишь простейшие основы позиционной игры современники не поняли, а за Стейницем, создавшим сложнейшую теорию, последовали? Ответ прост: во времена Филидора шахматы были лишь "кафейной" игрой, а в конце XIX века, когда шахматы сделались спортом, сила уже не могла не уважаться, и тот факт, что первым чемпионом мира стал основатель "новой школы", породил целое поколение адептов позиционного направления, и королевская игра приобрела научные очертания.
     Таким образом, можно считать закономерным, что шахматы включили в себя элементы науки приблизительно в то же самое время, когда был учрежден официальный титул "Champion of the World".
     Стейниц никогда не занимался тем, что мы сегодня называем "шахматной политикой". Насколько нам известно, он не получал персональных гонораров за участие в турнирах и всегда наравне с другими мастерами боролся за призы, установленные организаторами; он не искал себе легких партнеров для матчей на первенство мира -- напротив, всегда "поднимал перчатку" самого достойного претендента; он никогда не пытался при помощи закулисных переговоров с организаторами отстранить от участия в соревновании опасного конкурента. Все это пришло в шахматы после Стейница. Когда "пришло", как развивалось, и кто являлся "законодателем мод" в каждом конкретном случае, нам предстоит разбираться. Стейниц же, вероятно, даже не задумывался о некоторых "дополнительных возможностях", которые предоставлял ему чемпионский титул. И как мыслителя, и как игрока Стейница всегда прежде всего интересовала истина.
     Кто был самым выдающимся шахматистом всех времен и народов? Объективно ответить на такой вопрос невозможно -- в большой степени это "приз зрительских симпатий". Если бы автора этих строк попросили присудить такой приз, он без колебаний вручил бы его Вильгельму Стейницу.
     После победы над Цукертортом Стейниц выиграл еще три поединка за шахматную корону: в 1891 году в Нью-Йорке у Исидора Гунсберга и дважды -- в 1889 и в 1892 годах в Гаване -- у Михаила Чигорина. Наконец, в 1894 году Стейниц был побежден Эмануилом Ласкером. И лишь один матч, который Стейниц должен был сыграть в пору своего чемпионства, он не сыграл (хотя и тут он отнюдь не уклонялся!) -- с Таррашем. На этом эпизоде стоит задержаться, ибо он дает пищу для интересных размышлений.
     В 1890 году Гаванский шахматный клуб (как видим, он был в ту эпоху видным шахматным спонсором) предлагает провести матч на первенство мира между Стейницем и доктором медицины из Германии Зигбертом Таррашем, очень достойным претендентом, добившимся крупных успехов в международных турнирах. Чемпион согласен, но неожиданно отказывается претендент! Такого никогда больше не повторится: чемпионы будут уклоняться от борьбы, но отказ сильного претендента от шанса на шахматную корону навсегда останется явлением беспрецедентным.
     Тарраш сослался на занятость врачебной практикой. Причина вроде уважительная, и все же возникают сомнения. В те годы Тарраш много играл в турнирах -- значит практика позволяла отлучаться? Через год он вызвал на матч Чигорина -- почему не Стейница?
     Напрашивается вывод, что Тарраш опасался Стейница и не хотел рисковать своей репутацией. Весьма вероятно, но не странно ли: претендент (а не чемпион!) боится рискнуть своей репутацией и отказывается поспорить за чемпионский титул!? Такое возможно, пожалуй, лишь в том случае, если сам титул недостаточно престижен. А в самом деле, был ли во времена Стейница престижен титул чемпиона мира? Уточним, что мы рассуждаем в данном случае не о роли шахмат и шахматного чемпиона в обществе, а лишь о престижности чемпионского титула в среде самих шахматистов. Вопрос не праздный: с момента учреждения официального титула до его признания порой проходит время. Как тут не вспомнить уже упоминавшийся нами факт, что первый чемпион мира не получал персональных гонораров за участие в турнирах!
     Мы не можем ничего утверждать: сегодня уже нелегко докопаться до истины, но весьма вероятно, что титул "Champion of the World" достиг своей максимальной значимости только в годы чемпионства Ласкера.
 

Глава II
ЭМАНУИЛ ЛАСКЕР (1868 -- 1941),
чемпион мира 1894 -- 1921 годов

     Второй чемпион мира родился в Берлинхене (Германия) в семье кантора.
     Как и Стейниц, Ласкер по происхождению был евреем. Кстати, чем объяснить столь высокий процент евреев среди сильнейших шахматистов конца XIX -- начала XX веков? Очевидно, тем же, что и преобладание негров в американском спорте и искусстве -- дискриминацией этих меньшинств в большинстве других областей человеческой деятельности. Тут уместно обратить внимание на тот факт, что после Второй мировой войны засилье евреев в шахматах постепенно идет на убыль, а также припомнить, что в прошлом веке профессиональные боксеры-евреи нередко становились королями британского ринга.
     В шахматы Ласкер начал играть довольно рано и еще гимназистом подрабатывал в кафе игрой на ставку, но вундеркиндом не был и турнирную карьеру начал лишь в двадцатилетнем возрасте. Впрочем, он быстро достиг крупных успехов и уже через пять лет, в 1894 году, победив в матче Стейница, стал чемпионом мира.
     В 1902 году Ласкер защитил диссертацию и стал доктором математики и философии. Впоследствии он написал ряд не слишком значительных научных работ, представляющих, впрочем, известный для нас интерес: в своих трудах молодой и зрелый Ласкер неизменно отстаивал концепцию беспощадной жизненной борьбы. Таким он был и в шахматах. Великолепно освоив принципы "новой" стейницевской теории, Ласкер отнюдь не педантично следовал им на практике. Если Стейниц в любой позиции руководствовался в игре своими методами, то Ласкер в одном и том же положении мог действовать по-разному, в зависимости от того, с каким противником ему приходилось иметь дело. Абсолютная истина его мало интересовала: иногда Ласкер сознательно избирал объективно не сильнейшее продолжение, если имел основания полагать, что именно такой путь наиболее неудобен для конкретного оппонента. Девиз второго чемпиона мира за доской можно сформулировать следующим образом: "любой ценой переиграть сидящего напротив".
     Ласкер первый внес в шахматы элементы политики. Сразу определимся, что под "политикой" в шахматах мы будем понимать любые методы, идущие в разрез с принципами спортивного соревнования. Добавим, что отнюдь не любую "политику" мы однозначно осуждаем: скажем, сейчас мы будем говорить о финансовых притязаниях Ласкера, требовавшего -- и получавшего! -- персональные гонорары, намного превышавшие гонорары других мастеров за аналогичные результаты в одном и том же соревновании. Мы не осуждаем за это Ласкера, но констатируем факт.
     Рожденный в небогатой семье, рано познавший относительную нужду, Ласкер, став чемпионом мира, стремился обеспечить себя прежде всего материально. В связи с этим любопытно задаться следующим вопросом: правильно ли мы себе сегодня представляем материальное положение шахматных мастеров той эпохи? Принято считать, что шахматисту-профессионалу в те годы жилось очень тяжело. Так ли это? Попробуем разобраться.
     В качестве доказательств неудовлетворительной оплаты труда шахматных профессионалов начала XX века обычно приводят не конкретные цифры, а лишь тот печальный факт, что некоторые мастера той эпохи закончили свой жизненный путь в жестокой нужде. Однако подобные аргументы ничего не доказывают. Известно, что и многие американские боксеры, получавшие более чем солидные суммы за сражения на ринге, впоследствии бедствовали, и это объяснялось их неопытностью в делах и неумением распорядиться деньгами. Почему с той же логикой не предположить, что и корифеи шахмат, будучи гениями в своей области, оставались порой крайне наивными в повседневной жизни? Автор этих строк хорошо знаком со многими современными гроссмейстерами и может засвидетельствовать, что в большинстве своем эти люди отнюдь не практичны. Нелишне вспомнить и о сильнейших кризисах, потрясавших послевоенную Европу: в двадцатые годы в Германии в считанные дни стирались в порошок крупные состояния, что уж тут говорить о сбережениях шахматных мастеров. Надежнее обратиться к цифрам.
     Откроем книгу "Международный шахматный конгресс в память М.И.Чигорина" (С.-Петербург, 1909). Добровольные жертвователи, начиная с Его Императорского Величества Государя Императора, расщедрившегося на 1000 рублей, и кончая неким Цыбульским, внесшим в кассу 10 копеек, составили весьма солидный бюджет турнира.
     При двадцати участниках в турнире маэстро было установлено десять призов: 1000, 750, 550, 400, 280, 190, 120, 80, 50 и 30 рублей. Помимо этого, все участники получали по 10 рублей за каждое очко; кроме того, каждый участник получал определенное вознаграждение: русские игроки по 50 рублей, иностранцы -- по 100. (Кстати, приводимый некоторыми советскими шахматными историками, в частности В.Пановым и Б.Вайнштейном, факт, что Ласкер, как чемпион мира, получал фиксированный гонорар в размере 500 рублей за каждую партию, представляется сомнительным, поскольку вся касса турнира составляла лишь 11.667 рублей 40 копеек; вероятно, Ласкер действительно получил дополнительную премию, но едва ли столь щедрую).
     Чтобы понять эти сухие цифры, необходимо сравнить их с тогдашними доходами россиян. Откроем статистико-документальный справочник "Россия, 1913 год" (Издательство "Блиц", Санкт-Петербург, 1995). Годовой оклад русского генерала (полного) в 1913 году составлял 2291 рубль, полковника -- 1309 рублей, капитана и военного священника -- 982 рубля. Среднегодовая заработная плата российских рабочих по всем группам производств в 1910 году составляла 243 рубля. Как видим, победители турнира получили суммы, сравнимые с годовыми окладами старших офицеров русской армии, и даже неудачники покидали северную столицу отнюдь не "пустыми".
     Но пример одного турнира и одной страны недостаточен. Перенесемся в Америку.
     На крупном турнире в Нью-Йорке в 1924 году при одиннадцати участниках было установлено пять призов: 1500, 1000, 750, 500 и 250 долларов. Непризеры получили по 25 долларов за каждое очко (было сыграно двадцать туров). На сходном по уровню турнире 1927 года при шести участниках назначили три приза: 2000, 1500 и 1000 долларов. Средний доход американской семьи составлял в то время приблизительно 1500 долларов в год.
     Анализируя эти данные, конечно, не стоит забывать о том, что крупные международные турниры проводились тогда не столь часто, как ныне, и все же следует признать доходы ведущих мастеров той эпохи удовлетворительными. Похоже на то, что Ласкер за годы своего чемпионства заработал немало, его разорила лишь послевоенная инфляция.
     По-видимому, именно успешная финансовая политика Ласкера, требовавшего дополнительных чемпионских гонораров, принесла полное признание титулу чемпиона мира в среде самих шахматистов. При Ласкере все претенденты -- и тот же Тарраш -- искали встречи с чемпионом. Искали порой безуспешно, и в этом заключалась спортивная политика Ласкера, дорожившего титулом и не спешившего отвечать на вызовы наиболее опасных соперников.
     Момент, когда Ласкер завоевал чемпионский титул -- один из самых интересных в шахматной истории. Победа над Стейницем принесла Ласкеру формальный титул, но не признание: кое-кто посчитал, что 58-летний Стейниц уже не тот, что был прежде, а по-настоящему крупных успехов у Ласкера до той поры не было. Существовало и мнение, что Стейниц способен сыграть сильнее, а потому матч-реванш многим казался целесообразным. Кроме того, имели основания декларировать себя сильнейшими в мире Тарраш и Чигорин.
     В такой ситуации естественно огромный интерес вызвал состоявшийся в 1895 году крупный турнир в Гастингсе. Это соревнование и поныне остается одним из ярчайших событий в истории шахмат. Помимо "большой четверки" -- Ласкера, Стейница, Тарраша и Чигорина -- играли Яновский, Шлехтер, Тейхман, Блэкберн, Шифферс и другие -- всего 22 шахматиста. Сенсационную победу одержал никому доселе неведомый 22-летний американец Гарри Нельсон Пильсбери. На шахматном небосклоне засверкала еще одна яркая звезда; "большая четверка" превратилась в "пятерку".
     В конце того же 1895 года в Санкт-Петербурге в полном соответствии с логикой момента предпринимается попытка провести матч-турнир пяти с целью окончательно прояснить соотношение сил на шахматном олимпе. Ввиду отказа Тарраша попытка эта не увенчалась стопроцентным успехом, и все же грандиозная битва в русской столице по своему спортивному значению далеко превзошла обычные турниры.
     Ласкер, Стейниц, Пильсбери и Чигорин вели борьбу в пять кругов. В первой половине турнира уверенно лидировал и блестяще играл Пильсбери. Казалось, ничто уже не может помешать его победе (а ведь в этом случае мы, возможно, имели бы сегодня другую историю!), но в середине дистанции у американца впервые обнаружились симптомы неизлечимой в то время болезни, которая впоследствии явилась причиной его преждевременной -- в возрасте 34 лет -- кончины. Вследствие ли недомогания или сраженный ужасным диагнозом (сифилис), Пильсбери вторую половину состязания провел крайне неудачно и занял в итоге лишь третье место. Победил Ласкер, вторым стал Стейниц, а Чигорин занял последнее четвертое место.
     Конечно, интересно было бы видеть в Петербурге Тарраша, но к системе это отношения не имеет (вспомним, что Тарраш порой уклонялся и от матчевой борьбы); в целом же матч-турнир дал ответы на многие насущные вопросы, как то:
     1. Ласкер получил признание в качестве чемпиона мира;
     2. Стейниц показал, что он все еще очень силен и имеет моральное право на реванш;
     3. Чигорин уже перестал быть реальным претендентом на шахматный трон;
     4. Пильсбери является наиболее опасным конкурентом Ласкера, если состояние здоровья позволяет ему бороться на полную мощь. 
     Невольно возникает вопрос: если отвлечься от сложившихся традиций, не в большей ли степени петербургский марафон походил на розыгрыш первенства мира, чем все без исключения матчи, в которых Ласкер официально отстаивал свой титул? В самом деле: матч-турнир ответил на многие вопросы, причем дал объективную картину, независимую от психологических или стилевых комплексов участников (например: Ласкер проиграл микроматч Пильсбери, а Стейниц -- Чигорину, но в целом два первых призера играли лучше и стабильнее соперников и заслуженно опередили их по очкам), в то время как ни один(!) матч на первенство мира с участием Ласкера, кроме, естественно, первого, принесшего ему титул, и последнего, когда он уступил трон Капабланке, практически не имел спортивного значения. Остановимся на этом поподробнее.
     За годы своего чемпионства Ласкер после матч-реванша со Стейницем защищал титул шесть раз: против Маршалла (в 1907 году), дважды против Тарраша (в 1908 и в 1916 гг.), также дважды против Яновского (в 1909 и в 1910 гг.) и против Шлехтера (в 1910). С Таррашем Ласкер играл, когда лучшие годы этого достойного претендента остались позади, а Маршалл, Яновский и Шлехтер -- замечательные маэстро, но, объективно, не слишком реальные кандидаты на первенство в мире. Кстати, матч с Шлехтером чуть было не закончился для Ласкера плачевно, но это отнюдь не опровергает наших тезисов, а лишь подтверждает концепцию о несостоятельности довоенной системы розыгрыша первенства мира: Шлехтер оказался неудобным для Ласкера соперником и благодаря этому чуть не стал чемпионом мира, но при объективной системе розыгрыша с задействованием всех сильнейших, он едва ли смог бы всерьез претендовать на высший титул.
     Обратим внимание и на тот факт, что Яновскому дважды побороться за титул помог его друг -- богатый художник Нардус, который и финансировал оба матча.
     Итак, за 27 лет своего царствования Ласкер сыграл шесть весьма интересных, но объективно ненужных с точки зрения борьбы за мировое первенство матчей, а вот от поединков с действительно опасными оппонентами уклонился. Было бы лучше, если бы до встречи с Капабланкой Ласкер сыграл всего три матча, а именно: в конце XIX столетия с очень сильным тогда Таррашем, около 1910 года с Рубинштейном, а главное -- в любой момент между 1895 и 1905 гг. с Пильсбери.
     Пожалуй, именно американский гроссмейстер был самым серьезным конкурентом Ласкера в первые десять лет его чемпионства. Этот исключительно одаренный молодой человек (увы, он навсегда остался молодым) был подлинным классиком шахматного искусства и в некоторых отношениях (в частности, в постановке дебюта) опережал свое время. Даже будучи тяжело и неизлечимо больным на протяжении почти всей своей карьеры, он достиг замечательных успехов, и, вероятно, был способен на большее, если бы не злая судьба. Счет его личных поединков с Ласкером равный: каждый выиграл по пять партий при четырех ничьих, причем в годы серьезного соперничества этих корифеев на стороне американца даже минимальный перевес, поскольку первую партию Ласкеру он проиграл еще в пору своего шахматного становления. Кстати, больше партий у Ласкера выиграли только Стейниц (8) и Капабланка (6), но они играли с Ласкером длинные матчи. Можно лишь сожалеть, что Пильсбери так и не попал в рамки формализованной борьбы за первенство мира.
     Вероятно, и в этих несыгранных матчах, за исключением, может быть, матча с Пильсбери, Ласкер являлся бы бесспорным фаворитом, но для шахматной истории было бы лучше, если бы эти поединки состоялись. Трудно обвинять Ласкера: естественно и понятно, что он стремился использовать несовершенства системы к своей выгоде -- философ, воспевавший борьбу, оставался великим игроком как за доской, так и в шахматной политике.
     Уступив, наконец, в 1921 году титул Капабланке, Ласкер еще долго, почти до самой смерти, сохранял огромную практическую силу и не раз опережал в турнирах даже своего преемника на троне.
     В последние годы жизни, спасаясь от нацизма, Ласкер жил какое-то время в Советском Союзе, а умер в Америке. Его заслуги огромны, величие не подлежит сомнению, но волею судьбы и политических обстоятельств ему не выпала спокойная обеспеченная старость. Показательно в этой связи, что незадолго до смерти Ласкер в своей последней философской работе "Община будущего" отказался от концепции беспощадной жизненной борьбы и описал общество без конкуренции.
 

Глава III
ХОЗЕ РАУЛЬ КАПАБЛАНКА (1888 -- 1942),
чемпион мира 1921 -- 1927 годов

     Кубинский чемпион родился в семье богатого плантатора. В шахматы начал играть четырех лет от роду и проявил себя замечательным вундеркиндом; уже в 12 лет стал чемпионом своей страны. В 1904 году Капабланка приехал в США и провел два года в Колумбийском университете, где, согласно его собственным воспоминаниям, "он усиленно занимался спортом". Покинув университет, этот баловень судьбы начал посвящать много времени шахматам, а попутно поступил на дипломатическую службу, на которой и числился всю свою жизнь.
     Сравнивая судьбы Ласкера и Капабланки, невольно задумываешься над наивностью мифа о "равных возможностях" в современном капиталистическом обществе. Рожденный в бедном гетто, Ласкер благодаря труду и исключительным способностям стал доктором философии и математики, но это не принесло ему серьезных дивидентов, поскольку всю жизнь он разрывался между наукой и шахматами, и ему приходилось неустанно трудиться для достижения успеха. Непоколебимое же положение в обществе совершенно беспечного Капабланки базировалось не столько на его талантах (хотя одарен он был сверх всякой меры!), сколько на присхождении. Нас, впрочем, интересует прежде всего шахматная карьера кубинца.
     И сам Капабланка в своих воспоминаниях, и хорошо знавшие его коллеги нередко упоминают тот поразительный факт, что третий чемпион мира никогда не занимался шахматами, не изучал теории, не брал в руки шахматных книг и даже не держал в доме шахмат. Имеются, правда, и несколько иные свидетельства. Слово А. Нимцовичу: "Капабланка вечно анализирует, и всегда именно типичные положения. Капа знаком с массой таких положений (главным образом, из области ферзевого и ладейного эндшпилей)".
     В Европе Капабланка впервые появился в 1911 году и сразу убедительно выиграл сильный по составу (правда без Ласкера) турнир в Сан-Себастьяне. С этого момента его можно считать реальным претендентом на мировое первенство.
     Однако прошло еще долгих десять лет, прежде чем Капабланка добился, наконец, матча с Ласкером. Поединок состоялся в Гаване и принес убедительную победу Капабланке. Впрочем, безоговорочного превосходства над своим предшественником на троне Капабланка так никогда и не сумел доказать, и, как мы уже отмечали, Ласкер, будучи на двадцать лет старше своего исторического соперника, впоследствии не раз опережал кубинца на крупнейших соревнованиях.
     Итак, в 1921 году после 27-летнего безраздельного господства Ласкера шахматный мир обрел нового чемпиона. Отметим, что впервые королем шахмат стал не безвестный еврей, видевший в шахматах единственное средство добиться общественного положения, а человек света, успех которого в обществе был в значительной мере предопределен происхождением.
     Что нового внес Капабланка в шахматы и в шахматную политику? Ничего существенного по меркам чемпионов мира; он не был такой необыкновенной фигурой, как Ласкер или Алехин. Будучи претендентом и ведя трудную борьбу за матч с Ласкером, Капабланка не раз упрекал чемпиона в несговорчивости и уклонении от борьбы, но завладев троном, сам стал вести себя подобным же образом. Заслуживает быть отмеченным лишь тот факт, что в полном соответствии со своим дипломатическим статусом Капабланка положил на бумагу основы шахматной политики, фактически сформулированные еще Ласкером. Мы имеем ввиду знаменитую "Лондонскую программу", составленную и опубликованную Капабланкой в 1922 году. Ознакомимся с наиболее существенными пунктами этого документа.
    1. Матч играется до шести выигранных партий, ничьи не считаются;
    6. Чемпион мира обязан защитить свое звание в течение года со времени принятия вызова;
    7. Чемпион мира не может быть принужден к защите своего звания, если при