ижку тому мальчику, каким был когда-то мой взрослый друг. Ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит. Итак, я исправляю посвящение: Леону Верту, когда он был маленьким”.

Из восьми “это” осталось четыре, из шести “взрослых” тоже четыре: по два в начале и в конце. И из четырех “оправданий” осталось только одно да глагол “оправдывает”. Неточно? В подлиннике иначе? Да, но, право же, у переводчика тоже есть оправдание. Ибо, опустив или заменив несколько слов, которые в подлиннике звучат легко и просто, а по-русски тяжеловесно и искусственно, он, думается, верней передал чувство и настроение.

По-русски вышло бы длинно, коряво и непоэтично: “Мой рисунок изображал удава, переваривающего слона” - естественней (тем более в рассказе о детстве): “Это был удав, который проглотил слона”.

Буквально пришлось бы перевести: “Взрослые посоветовали мне бросить изображения удавов...”, но в сказке лучше обойтись без этой конструкции: “не рисовать больше удавов...”

“Круглыми от удивления глазами я уставился на это видение” - формально все правильно, в подлиннике есть и apparition и des yeux tout ronds d’étonnement, можно при желании перевести даже “выпучив глаза от удивления”. Но по-русски это было бы слишком грубо, развязно. И стоило отойти от дословности, воспользоваться живым и естественным нашим оборотом: “Я во все глаза смотрел на это необычайное явление”.

Точно следуя форме, строю подлинника, пришлось бы писать: “Как ты думаешь, много этому барашку надо травы?” А проще: “Много он ест травы?”

“Удобно, что подаренный тобой ящик ночью может служить ему (барашку) домиком”. В речи француза причастия и деепричастия легки, мимолетны, изящны, у них нет громоздких суффиксов и окончаний. А по-русски? Станет ли ребенок, да еще в сказке, изъясняться причастиями? И снова все перестраиваешь: “Очень хорошо, что ты дал мне ящик, барашек будет там спать по ночам”.

На предложение дать для барашка веревку и колышек, чтобы привязывать его на ночь, малыш отвечает: quelle drôle d’idée! Это ему не по душе, он почти оскорблен. Но не скажет же он: “Что за странная мысль!” А, допустим, “что за чепуха” для него слишком грубо.

И пытаешься передать настроение иначе:

“Маленький принц нахмурился:

- Привязывать? Для чего это? ”

На каждом шагу надо было избавляться от лишних словечек, необязательных местоимений, связок, переходов:

Но для чего тебе, чтобы твой барашек ел маленькие баобабы?

Но зачем твоему барашку есть..?

Иная работа может и подождать... Но когда речь идет о баобабах, беды не миновать!

Но если дашь волю баобабам...

Слева все формально правильно и очень близко к подлиннику. В “правых” вариантах переводчик разрешил себе какую-то степень свободы - и право же, по-русски так чище, яснее, достоверней, а значит, ближе к подлиннику по существу.

Ça ne fait rien тоже поначалу переводилось буквально: это не имеет значения, это неважно. Для француза - живой разговорный оборот. Но, конечно, по-русски естественней малышу сказать, что, если барашек и уйдет, “это ничего, ведь у меня там очень мало места”.

И дальше дословно: куда он (барашек) пойдет? - неважно куда, прямо (перед собой!)

Но разве не естественней, тем более для сказки, наше речение: “Мало ли куда? Все прямо, прямо, куда глаза глядят”.

Такая мера вольности необходима, без нее все станет скучно и неубедительно, а значит, потеряется что-то очень важное для подлинника. Ведь сам автор, пиши он по-русски, уж наверно, выбирал бы не стертые ходячие слова, а живые, емкие.

В сценке с Королем сперва говорилось буквально: “Маленький принц оглянулся - нельзя ли где-нибудь сесть, но великолепная горностаевая мантия покрывала всю планету. И он остался стоять, но при этом зевнул, потому что очень устал”. Все дословно, но по-русски тяжеловесно. Понемногу догадываешься: а не правильней ли сказать это как бы от самого Принца, передать его мысль и ощущение? И пишешь с точки зрения формальной вольно, а по сути вернее: “Пришлось стоять, а он так устал... и вдруг он зевнул”.

Король упрекает маленького гостя в нарушении этикета; вместо раннего буквального ответа: “Я не мог удержаться” - делаешь проще, по-ребячьи: “Я нечаянно”.

Точно ростки тех самых баобабов, выпалываешь лишние, хоть и правильные слова:

“...у пьяниц двоится в глазах. И там, где на самом деле стоит одна гора, географ отметит две”, - говорит Географ.

А чуть дальше Принц ему возражает: “Но потухший вулкан может опять проснуться”.

Без этих стоит и опять речь становится куда естественней, правдивей.

Стараешься отыскать взамен безличных, нейтральных слов, которые первыми подвертываются под руку, слова образные, более редкие: не достану воды, а зачерпну, не армии бутылок, а полчища. Вместо “в тишине что-то светится - “тишина словно лучится... Я понял, почему лучится песок”. И в конце главки подхват - образ розы не сияет, а тоже лучится в Маленьком принце.

Маленький принц спрашивает: qu’est-ce que signifie (а что это значит) - почитать, приручать и так далее. Скучновато и для русского уха не очень по-детски. Но первых редакторов смущало, что переводчик слишком отходит от текста, и пришлось остановиться на полпути: “А что такое приручать?” Более поздний вариант, думается, достовернее для речи малыша: “А как это - приручать?”

Объясняя, как же надо приручать, Лис говорит: “Ты с каждым днем сможешь садиться немного ближе”. И сначала в переводе сделано было со всей грамматической истовостью: “будешь садиться”. А позже исправлено: “Но ты с каждым днем садись немножко ближе”. Ибо по-русски эти вспомогательные словечки необязательны, без них прозрачней мысль и чувство, достоверней речь. И оплошностью было вначале: “...у моих охотников существует такой обряд”, - конечно же, просто есть!

Узнав, что на планетке Принца нет охотников, но нет и кур, Лис вздыхает: “Ничто не совершенно”. Но ведь наш зверь склонен пофилософствовать, отсюда с точки зрения буквалиста - вольность, а на самом деле - раскрыта суть этого разочарованного вздоха: “Нет в мире совершенства”.

Поначалу шли жаркие споры: Лис в сказке или Лиса? Кое-кто рассуждал наивно-формалистически, ссылался на биографию самого Сент-Экзюпери: мол, в его жизни была “другая женщина”, а потому Лисица в сказке - соперница Розы.

Здесь спор уже не о слове, не о фразе, но о понимании всего образа. Даже больше: в известной мере о понимании всей сказки. Ее интонация, окраска, глубинный, внутренний смысл - все менялось почти так же, как меняется тон и смысл целого романа от того, насколько понят и раскрыт в переводе герой: только ли он жертва общества и обстоятельств или еще и их детище.

А понять и раскрыть смысл образа, смысл книги - право и обязанность переводчика.

Убеждена: биографическая справка о роли женщин в жизни Антуана де Сент-Экзюпери пониманию “Маленького принца” не помогает и к делу не относится. Уж не говорю о сказочной традиции, начиная со знаменитого Рейнеке-лиса, о том, что по-французски le renard мужского рода. Но ведь в сказке Сент-Экзюпери Лис прежде всего друг. Роза - любовь, Лис - дружба, и верный друг Лис учит Маленького принца верности, учит всегда чувствовать себя в ответе за любимую и за всех близких и любимых.

На сцене (многие годы в Драматическом театре им. К.С.Станиславского, потом в театре “Сфера”) все это отлично, тончайшей паузой передавал артист И.Г.Козлов: “Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе... за твою розу”.

И короткое молчание это, конечно, означает: да, и за меня, за друга, кому тоже нелегка будет разлука с тобою. Тон отнюдь не соперницы. А главное, пусть соперница сколь угодно благородна и самоотверженна - такое понимание упростило бы, сузило, обеднило философский и человеческий смысл сказки.

Пойти на поводу у приземленной, упрощенной трактовки очень легко. И вот что получилось бы.

При первой же встрече, услыхав, что Маленький принц родом не с Земли, а с крохотной далекой планетки, Лиса (в женском роде) окажется по-дамски заинтригованной. В подлиннике le renard parus très intrigué, но о сказочном зверьке по-русски вернее: он очень удивился.

На просьбу “приручи меня” Принц отвечает: Je veux bien; в отношениях светских это прозвучало бы как с удовольствием; можно было по нечаянности написать охотно, и это двусмысленно перекликнулось бы с разговорами об охоте и охотниках. Принц отвечает коротко, серьезно: “Я бы рад”.

И вот настал час разлуки. Маленький принц жалеет огорченного Лиса. Но невозможно перевести буквально: Ах, я заплачу!

(Вообще во французской, в английской речи Ah и Oh звучат не так сильно, потому и встречаются чаще, по-русски же выходит слишком сентиментально либо чересчур выспренно, впечатление получается обратное - читателю становится смешно.) И вздох убран в ремарку:

- Я буду плакать о тебе, - вздохнул Лис.

А дальше, особенно если сделать Лисицу (в женском роде), пойдут, пожалуй, сварливые взаимные попреки, некая семейная сцена:

- Ты сама виновата. Я не желал тебе зла (или, чуть менее буквально: я желал тебе только добра), но ты захотела, чтобы я тебя приручил... - Конечно. - Но теперь ты будешь плакать. - Конечно. - Вот ты ничего и не выиграла! - Нет, выиграла...

Да, в подлиннике gagner, но немыслимо передавать это буквально, одним из первых по словарю значений, получится душевная грубость. А ведь интонация совсем иная. И вернее идти “от противного”:

- Ты сам виноват... Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.

- Да, конечно.

- Но ты будешь плакать.

- Да, конечно.

- Значит, тебе от этого плохо.

- Нет, мне хорошо...

Приходилось распутывать и другие узелки.

В подлиннике дословно: “Твоя роза так дорога тебе потому, что ты терял (тратил, убивал) на нее время”! До нашего восприятия это, хоть убейте, не доходит, и сначала сделано было обычным русским речением: потому, что ты отдавал ей всю душу. В общем естественно, но уж слишком стертый штамп. Да еще надо помнить о подхвате в главке о стрелочнике, где дети тоже “тратят все свое время” на тряпочную куклу. И очень не сразу отыскалось нечто, кажется, поближе к авторскому: потому что ты отдавал ей все свои дни.

И еще задача. На вопрос Принца: “А как это - приручать?” - Лис отвечает буквально: создавать связи, сréеr des liens, причем эти связи в творчестве и философии Сент-Экзюпери - одно из ключевых, важнейших слов, оно лейтмотивом проходит через книги, статьи, письма. Но в сказке связи просто невозможны! Некоторые бурно протестовали против уз - для них почему-то узы означали только узы рабства. Никакие ссылки на узы дружбы и любви, на Пушкина, Лермонтова, Герцена не помогали, пришлось в ранних вариантах делать: приручать значит привязывать к себе. Ключевое слово Сент-Экса оказалось смазано. Позднее удалось восстановить узы. И тут пришла еще одна догадка.

В начале сказки Принц говорит: “Мне не надо слона в удаве, слон слишком большой, а удав слишком опасный, нарисуй барашка”. И сперва как-то так написалось: слоны слишком большие, а удавы слишком опасны. Но у автора не случайно единственное число. Ребенок не обобщает, для него существует только один, вот этот, слон и один, вот этот, удав. То же относится и к рассуждению о том, что значит приручать: не приручать вообще, а как это приручить? Не вообще создавать - а именно сейчас, вот в этом, нынешнем случае создать узы? Потом в сознании читателя оно само собою обобщится, но спрашивает Принц по-детски - конкретно.

Сказка печальна, ведь она о разлуке. Сдержанно, но грустно говорит Летчик о своем маленьком друге: “Слишком больно вспоминать, и мне нелегко об этом рассказывать”. Не только фонетика не-не заставила поменять местами эти слова: при ином, не столь гладком порядке, они и звучат более отчетливой грустью: нелегко мне...

Но и о звуках тоже нельзя забывать. Если, к примеру, строка вдруг загудит и зажужжит: “Но тут же мужество вернулось к нему”, меняешь тут же на тотчас.

Перед первой встречей со змеей Маленький принц не увидел в пустыне ни души и подумал, что залетел по ошибке не на Землю, а на какую-то другую планету. Но тут (если переводить буквально) в песке шевельнулось колечко лунного цвета.

Как было избежать рифмы, которая вовсе ни к чему? Все перестановки казались нарочитыми. И не сразу нашлось решение: “...шевельнулось колечко цвета лунного луча”.

И так - строка за строкой, год за годом. Непременно тянет снова что-то править, доделывать, шлифовать - что-то малое, микроскопическое, для читателя, наверно, вовсе незаметное...

Ибо “нет в мире совершенства”...

Кто мы изачем мы?

Быть может, кого-то смутит, что добрая половина этой книги основана на материале перевода. Осмелюсь напомнить: не меньше половины всего, что мы читаем, перевод. Языком перевода говорят с нами Данте и Гёте, Шекспир и Стендаль.

А. Арго назвал свою книжку о переводе “Десятая муза”. Но служители этой последней по счету музы в жизни любой страны занимают далеко не последнее место. Тем более в XX веке, когда наука, искусство, культура каждой страны все неудержимей выплескиваются за ее пределы.

Уже полтора века минуло с тех пор, как Пушкин памятно назвал переводчиков “почтовыми лошадьми просвещения”. Они и поныне везут бесценный груз не только через границы языков и стран, но и через рубежи времени. Переводы великих произведений прошлого стареют, их неизбежно заменяют новые, более совершенные.

Лет сто-полтораста назад переводили слишком вольно, порою просто фантазировали на тему и сюжет иностранного автора, вычеркивали, дописывали, перекраивали чужой быт и нравы на российский лад.

Таков был, к примеру, Диккенс в переводах знаменитого Иринарха Введенского. Назову еще трех женщин из семьи А. Блока - Бекетовых. Сам Блок сказал где-то, что его бабушка переводила больше ста печатных листов в год!

Многие из тех переводчиков обладали богатым запасом незатертых слов, зачастую блистала находка на зависть, радовала ясная, свободно текущая фраза. Но то была еще наивная свобода, скорее вариации на тему подлинника. Нередки в ткани такого перевода и провесы и, главное, потери: что-то бегло и не всегда верно пересказано, что-то, подчас наиболее сложное и важное, пропало совсем.

По таким переводам настоящего Бальзака или Диккенса не представишь. И как бы возмутясь таким самоуправством, в начале 30-х годов нашего века стали переводить с подчеркнутой, буквальной точностью. Сохраняли форму, букву подлинника - и начисто теряли душу живую. Повторялась трагедия пушкинского Сальери: нельзя музыку разъять на части - и не убить ее.

Мертвящую точность, буквализм опрокинуло в конце 30-х годов новое, живое течение: переводчики научились добиваться верности подлиннику, передавать его дух, самую суть.

Что это такое - современный реалистический перевод? Лучшие мастера его на деле доказывают: можно полностью сохранить стиль и манеру подлинника - и притом книгу будут читать и воспринимать так, как будто она создана на языке перевода. Как будто Бернс и Гейне, Бернард Шоу и Хемингуэй, Сервантес и Мопассан писали по-русски.

Чтобы такого достичь, переводчику важно владеть в совершенстве своим языком, - пожалуй, важнее, чем языком, с которого он переводит. Ибо сказанное на чужом языке надо понять и почувствовать, а на своем - еще и выразить, творчески воплотить, что подчас несравнимо труднее.

Так - в идеале.

Перед теми, кто читает его на родном языке, писатель отвечает сам. За переведенного автора в ответе переводчик. И если замысел автора и самый его облик искажены, если хорошая книга в переводе получилась скучной, а большой писатель - неинтересным, значит, переводчик поистине варвар и преступник.

Нет, перевести - вовсе не значит просто заменить английское или французское слово первым же русским, которое стоит напротив него в словаре Гальперина или Ганшиной. Перевести - значит постичь, истолковать, раскрыть, найти слова самые верные и достоверные. Бывают случаи очень и очень сложные, когда от переводчика, от его личности, ума, чутья зависит бесконечно многое - вот тогда совершается воссоздание творческое, которое всегда потрясает, как откровение.

Ленивыми и неумелыми руками ничего нельзя создать, обладая глухим и равнодушным сердцем, ничего нельзя выразить. И воссоздать, перевыразить тоже ничего нельзя - будет бездарная ремесленная поделка. В лучшем случае - “разыгранный Фрейшиц перстами робких учениц”.

А талантливый переводчик - то же, что Рихтер в музыке.

Рихтер всякий раз творит заново. Как будто вот сейчас впервые перед нами создается, скажем, “Аппассионата”. И “Аппассионату” он воссоздает очень по-своему, иначе, чем Гилельс или Ван Клиберн. Но каждый по-своему - все они передают нам пламенное величие Бетховена.

У подлинного художника своя палитра, свой характер, свой стиль. Известно, как по-разному перевели 66-й сонет Шекспира Маршак и Пастернак. Один закончил словами:

Все мерзостно, что вижу я вокруг,

Но как тебя покинуть, милый друг.

Другой:

Измучась всем, не стал бы жить и дня,

Да другу трудно будет без меня.

В подлиннике:

Tired with all these, from these would I be gone,

Save that, to die, I leave my love alone.

Два переводчика... Оба - большие мастера и поэты. Но разве не проникновенней, не человечнее строки Пастернака? В них отчетливей, пронзительней сожаление не о том, что сам утратишь, умирая, но о том, как тяжка будет утрата родному человеку.

И еще прекрасно перевел далеко не столь известный А. М. Финкель (1899-1968):

Устал я жить и смерть зову скорбя.

Но на кого оставлю я тебя?!

Ну, а если переводчик - не Рихтер и не Пастернак?

Работать с толком и с пользой может каждый. Была бы охота овладеть не только азами своего ремесла, но и всеми тонкостями и хитростями, достичь настоящего мастерства. Кое-что постигаешь сам, набивая на первых порах синяки и шишки. Сколько-нибудь одаренный или хотя бы добросовестный новичок на опыте поймет, к чему стремиться и каких подводных камней избегать.

И счастлив начинающий, если ему на первых же порах встретится хороший, настоящий редактор - тот, кто готов не столько исправить, сколько направить, научить. Широко образованный, спокойный, доброжелательный.

Что такое редактор перевода и его работа, наглядно показывают многие отличные статьи в сборнике “Мастерство перевода”. В одном из выпусков этого сборника (1964 г.) М. Ф. Лорие рассказала, как она редактировала “Тяжелые времена” Диккенса в переводе В. М. Топер. Опыт интереснейший и для всех нас поучительный.

Несколько слов хотелось бы сказать и мне, которую именно Вера Максимовна Топер подтолкнула когда-то на тернистую дорожку переводческого труда.

Вера Максимовна была истинным художником перевода, а редактором - несравненным и непревзойденным, тут со мной, думаю, согласны многие и многие, кому посчастливилось с нею работать. Подлинным наслаждением было вместе с нею думать, додумывать, разбираться в труднейших философских, психологических страницах, в хитроумнейших стилистических тонкостях и оттенках, в прозе сложной, богатой содержанием и подтекстом. Удивительно помогала она в самых каверзных случаях (бывают и такие, особенно у классиков) докопаться до самой сокровенной сути, раскрыть ее и передать читателю.

Для начинающего Вера Максимовна была поистине редактором-наставником в самом высоком смысле этого слова. Нет, тут нечего было рассчитывать на подсказку, на готовенькое, да и неинтересно было бы готовое решение получить. Подчеркнуто в рукописи неверное, неточное слово или строчка, стоит на полях острая “птичка”, да еще иногда написано “Не ахти!” - и смотри снова в подлинник, ройся в словарях и справочниках, изволь сам шевелить мозгами, искать, соображать. В особо трудном случае тебе одним-двумя словами укажут, в каком направлении думать, в какой стороне искать. И все это по-доброму, и, уж конечно, ни малейшей навязчивости, ни тени неуважения, все пометки - только карандашом, ни в коем случае не чернилами... Вот так и воспитывались не захребетники, а самостоятельные работники, увлеченные своим делом. И навсегда бесконечно благодарные своему учителю.

Итак, в чем же забота и призвание редактора? Кто он, в сущности, такой?

Он непременно и сам - человек, свободно, творчески владеющий словом.

Редактор равного - друг и советчик.

Редактор новичка - друг и наставник.

Так - в идеале.

В редактировании перевода есть, как говорится, “своя специфика”. Редактор должен понять и проверить, так ли переданы суть и содержание подлинника, его смысл и стиль, нет ли ошибок против оригинала и ошибок, погрешностей против русского языка.

Но вот что очень важно, принципиально важно, хотя об этом часто забывают: за стиль перевода в конечном счете отвечает не редактор, а переводчик. Редактор вправе настоять, исправить прямую ошибку - идейную, смысловую, прямую безграмотность. В остальном хозяин перевода не он, а переводчик. Исполнительская манера у каждого своя - за нее переводчик отвечает сам точно так же, как поэт сам в ответе за свои стихи.

Нет, редактор отнюдь не должен переписывать ни за автора, ни за переводчика. По двум причинам.

Во-первых, это значит развратить пишущего, сделать из него бездельника, захребетника и халтурщика. (И делают! Хотели или не хотели, а “воспитали” немало, в частности, “переводчиков”, которые поставляют явное сырье, хуже всякого подстрочника, и откровенно на то и рассчитывают, что редактор все перепишет заново!)

Во-вторых, как ни переписывай, неизбежно останутся огрехи, вылезут “ослиные уши”. Ибо в любом тексте, будь то перевод или оригинальное произведение, помимо содержания, мысли, сюжета весьма существенна сама словесная ткань, в которой содержание, мысль, сюжет воплощены. И если ткань эта - дерюга, если языком пишущий не владеет и речь его бесталанна, тяжела и попросту безграмотна, то редактор, будь он хоть семи пядей во лбу и трудолюбив, как муравей, из дрянной рукописи хорошую книгу не сделает. Ну, залатает кое-какие дыры, нацепит кое-где очень милые бантики - свои собственные находки. Бантики эти будут разительно выделяться на безнадежной дерюге, и от этого лишь сильней станет резать глаз ее корявость и серость.

Но есть у этой профессии другая сторона. Редактор не должен быть диктатором!

Молодой, но уже не желторотый и вполне грамотный переводчик чуть не со слезами повествует:

- Прошу, умоляю - не надо самодостаточности! Ну что это за слово? Семипудовое, вычурное. Даже у Даля его нет. Может, Тредьяковскому бы подошло, и то не знаю. Так рассказ-то очень современный, и в подлиннике просто self-sufficient. Даже не надо “самодовлеющий”, по смыслу - дом как замкнутая система, не зависит от связей с внешним миром. А редактор правит: дом был образцом самодостаточности, и слушать ничего не хочет! Я в верстке зачеркиваю, а мне опять вставляют! Так и напечатано, а кто, выходит, виноват? Спрос ведь не с редактора, да еще внешнего, а с меня, переводчика.

Беда, если редактор заявляет непререкаемым тоном: “Мне так не нравится!”. Или “Это плохо! Я это слово не люблю!”

Беда, если он самовластно навязывает свой стиль и свою волю, не считаясь ни с волей переводчика, ни со стилем автора.

Чаще всего так разговаривают как раз редакторы не очень хорошие. Ведь это закон: чем меньше у человека подлинных знаний, внутренней культуры, тем он самоуверенней, тем меньше умеет прислушаться к чужому мнению.

Однако и к такому редактору прислушаться стоит: возможно, он споткнулся и впрямь на какой-то шероховатости, и ее надо исправить. Только совсем не обязательно, чтобы редактор предлагал (а тем более навязывал!) свой вариант, свое слово, и отнюдь не обязательно тому, кого редактируют, это слово принимать. Куда лучше и полезнее самому подыскать какое-то третье, свое решение, которое устроит обе стороны.

Герой рассказа, человек не слишком образованный, но склонный поразмыслить и порассуждать, произносит: “Против того, к чему мы привыкли, нам теперь совсем немного надо...”

Редактор вычеркнул против того и написал: “по сравнению с тем, к чему мы привыкли...” Скучно, казенно. А редактор - милый, неглупый, вполне грамотный - горячо убеждал: всегда, мол, говорят “по сравнению”, это просто и хорошо. А “против того” - очень плохо и как-то не по-русски...

Бог весть, “проходил” ли этот редактор в школьные годы чеховскую “Каштанку” (“А ты, Каштанка, недоумение. Супротив человека ты все равно что плотник супротив столяра”). Заглядывал ли он, редактор, в словарь Даля (“Твое сукно против моего никуда не годится”) и в Академический словарь, где оборот этот имеется в цитатах из Гоголя, Щедрина, Лескова, Пришвина.

И ведь наш редактор доброжелателен, это не воинствующий невежда и не халтурщик. Но он убежден в своей правоте, он советуется с коллегами - они тоже вполне милые люди, тоже не первый год редактируют и даже пишут... и они тоже твердят, что “против того” - не по-русски!

И такой же дружный хор твердит вам, что “меланхолия” - понятие глубже и слово лучше, чем “хандра”. Что хандра - это мимолетное настроение (и у Онегина - мимолетное?!). А на самом деле их просто пугает грубоватое слово, хоть и пушкинское. Они слишком привыкли к более книжной заемной “меланхолии”, которая, видите ли, “вошла в язык”.

Знакомый довод, не правда ли? Так и вьется эта веревочка, и конца ей покуда не видно.

Бедняга-редактор даже не слишком виноват. Может, он и “проходил” “Каштанку”, но чаще и усерднее приходилось зубрить сухие, казенные формулировки из учебника. Он привык слышать по радио и читать в газетах: “По сравнению с прошлым годом производство стали возросло на столько-то процентов”. Он не приучен к мало-мальски своеобразным, нестандартным словам и оборотам, боится их, как чего-то опасного и неведомого. Русский язык для него - прямое и гладкое асфальтовое шоссе, по которому мчишься со скоростью 80 километров в час без запинки, без задержки. И ему кажется: свернуть - опасно, неровен час, угодишь в канаву! И некогда замечать цветы на обочине, поля, березки, многоцветную живую жизнь...

Если так слеп автомобилист-одиночка, что ж, его беда, можно его только пожалеть. Но ведь наш редактор, так сказать, регулирует движение. Он и пишущему не дает свернуть с асфальта, по его милости уже и читателю ничего, кроме асфальта, не видать, не глотнуть воды из ручья, не прилечь на траве в тени под березкой...

Страшная штука - эта узость, ограниченность: пользуйся словами только от сих и до сих, только самыми привычными, укатанными, заглаженными до блеска! Точно паровой каток проходит по страницам...

А на этих страницах воспитывается следующее поколение читателей: они уже просто не знают еще недавно живых, обиходных слов и оборотов родного языка, забывают о его многообразии - и это страшно.

В издательствах и редакциях современной непереводной литературы тоже не редкость такие регулировщики словесного движения. Но, конечно, не всякому автору они навяжут свою волю и свой вкус. В переводе с этим, пожалуй, сталкиваешься чаще.

А ведь каждый редактор работает с десятками литераторов, накладывает какой-то отпечаток на десятки книг. И если это хороший, настоящий редактор, то и он в какой-то мере влияет на движение всей литературы, и роль его ощутима и благотворна.

И еще одним, быть может самым главным, редактором должен каждый пишущий человек обзавестись как можно раньше и на всю жизнь.

Каждый, кто пишет, - сам себе первый редактор.

Нет, речь не о том “внутреннем редакторе” с вожжами и уздой, о котором точно и памятно писал Твардовский. Речь об умении слышать себя, свежим взглядом посмотреть на свою страницу. Умение это дается не сразу, а без него - как без рук.

Иной поэт, а нередко и прозаик бормочет строчку вслух - так ему легче уловить неверный звук, небрежность, неточность. Но не всем и не всегда этот способ помогает.

Думается, важней на время написанное отложить.

Слишком часто мы работаем в спешке, впопыхах - откуда его взять, это время? А все-таки надо! Даже самую спешную газетную заметку “в номер” и ту полезно отложить хоть на полчаса, как-то отвлечься от нее - и потом перечитать словно бы сторонним глазом. А от статейки побольше хорошо бы отрешиться и на три дня, на неделю, от большой, серьезной работы - и на месяц и на два, если возможно. Тогда, перечитывая, непременно заметишь такое, что раньше не бросалось в глаза.

“Нет в мире совершенства!” - вздыхает мудрый Лис. А подобраться поближе к совершенству всем нам очень хочется. Вертишь строчку на все лады... К иному заколдованному месту возвращаешься опять и опять, маешься с ним, меняешь, черкаешь - нет, все не то... Такой “саморедактор” может замучить до полусмерти. Зато какое же счастье, когда наконец раскрутишь, распутаешь этот узел и найдешь настоящее, верное слово, тот самый ключик, который непременно подойдет к сердцу и разуму читателя.

SOS!

В этой книжке приведено немало словесных ляпсусов, вывихов и уродств. Как ни печально, львиная доля процитированного не застряла в рукописях, а “благополучно” миновала редакционные плотины и просочилась в печать. И немало было такого, что веселило читателя не меньше, чем иная страница “Крокодила”.

А ведь эти анекдоты совсем не забавны. Все это должно бы вызывать у нас горечь и тревогу, как у хлебороба - поле, заросшее сорняком. Горечь и тревогу за судьбы языка и, как говорится, злость к работе. Взяться бы всем дружно, засучив рукава, и выполоть всю эту нечисть с корнями... Но с какого края приниматься?

Думаю, примеры в этой книжке довольно наглядно показывают, что словесная лебеда и чертополох, овсюг и пырей пышно разрастаются и в речи нашей, и в литературе - художественной и не художественной, переводной и отечественной.

Все мы знаем: немалыми тиражами (а, скажем, в “Роман-газете” миллионными) издавались подчас произведения, мягко говоря, сырые, не шибко грамотные. Почему же их принимали и печатали?

Может быть, кому-то показалось, что автор - будущий гений и надо его поддержать. Или, может быть, автор - заслуженный, именитый, а вот на сей раз малость “не дотянул”. Или столь важна тема, что в издательстве сквозь пальцы посмотрели на исполнение.

Так бывает, об этом пишут критики, но, увы, обычно уже тогда, когда потрачены труд, бумага, время и читатель получил книгу среднюю, серую, а то и просто брак. И все это весьма прискорбно.

Ну, а в переводе?

Иной раз книга зарубежного автора так интересна или так злободневна, что издательство спешит взять любой перевод. Сколько их печатается, переводов, сделанных на самом убогом, постыдном уровне! Не только в газете, не только небольшие рассказы, но и повести и романы в журналах, солидные сборники и толстые тома в издательствах выходят в серых, бесталанных, зачастую малограмотных переводах.

Я пыталась показать корни всевозможных словесных сорняков. Так вот, прошу поверить: почти все самые красочные образчики этого гербария в той его части, которая взята из литературы переводной, самые многочисленные и притом самые кромешные, чудовищные, устрашающие взлелеяны людьми в нашей профессии случайными.

Бывают, конечно, горестные случаи, когда человек глух от природы, не способен овладеть ни чужим, ни - что еще важнее - родным языком, и тогда честнее не браться не за свое дело.

Хуже, куда опаснее и куда чаще бывает, что человек относится к переводу как к некоему отхожему промыслу. Такой “переводчик”, как правило, не только душевно глух и эстетически малограмотен, но еще и самоуверен, ленив и нелюбопытен. Такой не вдумывается в то, что пишет. Не видит, что выходит из-под его пера, не слышит и не чувствует слова.

Тут бы на страже стоять издательствам, тут редактор - первый контролер брака, и задача его - не замазывать трещины, не латать дыры, а решительно давать бездарности и халтуре от ворот поворот.

В идеале редактор - первый страж чистоты языка. А в жизни?

Приходит в редакцию человек, который к переводу - во всяком случае, к переводу художественному - никакого отношения не имеет. Пусть он знает (а подчас и преподает) иностранный язык, пусть побывал за границей, но ведь этого мало! Зато он - владелец книги, хорошей книги. А он воображает, будто переводческая работа - это пустяки, это всякий может, это легкий хлеб и легкая слава.

От хорошей книги издательству отказаться жаль. Добывать ее помимо самозваного “переводчика” и поручить переводчику хорошему, профессионалу? Зачастую это журналу, издательству вполне под силу, но... все-таки хлопотно.

И перевод поручают хозяину книги. И он ее переводит - чаще всего из рук вон плохо. Близорукая практика эта в итоге обходится куда дороже и плоды приносит весьма неважные.

Сколько об этом писали, говорили, били в набат еще в тридцатые годы. И не только в тридцатые. К примеру, в 1959 году и снова в 1970-м об этом со справедливой тревогой и возмущением писала в сборнике “Мастерство перевода” М.Ф.Лорие.

Быть может, кому-то покажется: это не тема книги, это - для статьи в газете.

На памяти автора этих строк о том же писали и говорили не раз - вот уж более полувека идут те же разговоры. А практика эта остается. Страдает дело, книга, читатель. Вот почему об этом надо говорить еще и еще - с любой трибуны. В том числе и со страниц книги, обращенной прежде всего к тем, кто только начинает писать, переводить, редактировать, ко всем, кому дороги наша речь и литература. Ибо это приносит огромный вред всей литературе. Плохой перевод входит в привычку. Притупляется слух редактора, его зоркость, все ниже и ниже уровень требований.

А там и иной переводчик дает себе поблажку: дескать, примут и так. Редактор “почистит”, дотянет. И вот что получается. Попробуйте себе представить человека, о котором рассказано так:

“Даже в самом его возрасте было нечто, вызывавшее у меня серьезные сомнения. Несомненно, он казался молодым... Но... бывали мгновения, когда без малейшего труда я мог бы подумать, что ему уже сто лет. Однако самым удивительным был внешний вид этого человека... Его конечности были необычайно длинными и исхудалыми, лоб - низким и широким. В лице не было ни кровинки, рот был большим и подвижным, а зубы... столь неровными, что никак не походили на человеческие, которые мне когда-либо доводилось видеть. Его улыбка вопреки всему нисколько не отталкивала, хотя никогда и не менялась. То была улыбка... равномерной и непрестанной печали... Эти внешние особенности...сильно досаждали (герою - и он объяснял)... что физически отнюдь не всегда был таким, что раньше он отличался более чем обычной красотой и что лишь длинный ряд приступов невралгии довел его до теперешнего состояния”.

Да простят мне длинную цитату, но уж очень она показательна.

Прежде всего бросается в глаза обыкновенная небрежность. Перечитав все это повнимательней, переводчик наверняка мог бы и сам заметить и устранить соседство сомнения - несомненно и многочисленные был, было. Отчего бы не сказать: Лоб - низкий и широкий. В лице ни кровинки. Рот большой, подвижный - и т. п.

Далее - неточный выбор слов. Уж наверно, печаль не равномерная, а, скажем ровная, либо, что вернее по тону, неизменная и непреходящая; конечности (а не лучше ли все же руки и ноги? ) - скорее худые, тощие: рассказчик только что повстречал героя и еще не знает, был ли тот когда-то полным и затем исхудал, или он такой от роду. И, надо полагать, все это не досаждало герою (досаждает обычно что-нибудь извне), а скорее - угнетало, тяготило его.

Невразумителен и синтаксис. У автора об улыбке сказано, что она не была отталкивающей, неприятной, как можно было бы предполагать (или ожидать), затем не случайно - не просто запятая, а точка с запятой, и потом отдельно - о том, что улыбка никогда не менялась, была всегда одинаковая. Переводчик же начал с вопреки всему (и даже без этому), слил два разных качества улыбки - относительную привлекательность и неизменность - воедино, и получилось не слишком понятно. Как будто отталкивать должна именно и только неизменная улыбка!

А главное, фраза невразумительна оттого, что вся она построена не по-русски, а механически перенесена, скалькирована с подлинника.

Что это значит: без малейшего труда я мог бы подумать? Очевидно - можно было подумать либо легко могло показаться, но переводчик полностью сохраняет английское I should have had little trouble. А о зубах? Спасибо еще, что не взято буквально английское “в человеческой голове” (in a human head), но отчего не сказать хотя бы: на редкость неровные, я таких прежде никогда ни у кого не видел?

Отличался более чем обычной красотой - опять калька, по-русски естественней было бы: незаурядной, редкой красотой, был необыкновенно красив, хорош собою.

Едва ли надо было сохранять и слово физически, можно хотя бы: с виду он не всегда был таким; внешний вид тоже не слишком удачен, верней бы наружность, тем вернее, что автор - классик, рассказ написан полтора века назад. Не следовало вставлять внешние особенности - вероятно, и самого героя смущал, стеснял, тяготил его странный облик. А “внешние особенности” - и казенно, и слишком современно. Путаное построение, нагромождение родительных падежей (ряд приступов невралгии довел его до... состояния! ), лишние, скучные и бесцветные существительные... Все он же, наш старый недобрый знакомый - канцелярит!

Когда перебираешь по отдельности - мол, иностранные слова, отглагольные существительные, родительные падежи, причастные и деепричастные обороты речь и литературу не красят, - кто-то может и заспорить.

И напротив, когда перед вами вот такие поистине страшные страницы, не всякий и не вдруг поймет, отчего они до такой степени плохи и невразумительны. Отчего нет цельной картины, единого впечатления, почему распался образ.

А между тем тут воочию видишь, к чему ведут, во что обращают фразу и мысль преступления против языка, когда они, как это всегда бывает у литераторов бесталанных, у переводчиков неумелых или попросту небрежных, собраны воедино, в этакий пышный букет.

Как известно, проза требует мыслей и мыслей. Перевод прозы - тоже. Тем более прозы классической, сложной, где все непросто - и сюжет, и психология. У автора все пронизано единым настроением, все связано и переплетено, до малейшей подробности портрета или пейзажа. У переводчика до мысли не докопаешься, к чувству не пробьешься - так невнятна и загромождена фраза, так приблизительны слова и запутан их порядок.

Попробуйте увлечься занимательным сюжетом, взволноваться ходом событий, попробуйте понять и полюбить автора в таком переводе!

И вот редактор в поте лица правит заведомый брак и халтуру. Работа окаянная, неблагодарная: всего не исправишь, сколько ни бейся. Злосчастная книга изуродована, в кривом зеркале показан автор, бессовестно обманут читатель.