Василий Аксенов. Опыт записи летнего сна Первая публикация: журнал "Кодры. Молдавия литературная" ╧ 2, 1970 (Почти весь тираж был изъят из обращения и уничтожен). Повторная публикация: журнал "Кодры. Молдавия литературная" ╧ 2, 1990 ------------------------------------- Spellcheck: В.Вольных volnykh@mail.ru ------------------------------------- В ту ночь я прибыл по распределенью в районный центр. Как будто Сыромяги селенье звалось. Райсовет пылал десятком окон, тополиным пухом коза питалась, газик буксовал... Больница размещалась на пригорке, и листья пальм под океанским ветром дрожали, трепещали, то топорщась, то улетая, словно кудри девы... "В эфире молодость" - вечерняя программа, там профиль девы каждому знаком. Внизу атолл причудливо змеился, под солнцем узкое колечко суши как будто нежилось, а в полосе прибоя под пенным гребнем проносились тени -- то серферы скользили по волне. Я дверь толкнул и оказался в блоке, где кто-то двигался, смеясь и объясняя, весльем неестественным играя и кашель заглушая рукавом. - Прошу покорно, убеждайтесь сами -- все приготовлено, разложено по полкам... Стерильные комплекты... Вот ножи для ампутации, для лапаротомии, кюретки для скоблежек криминальных, пинцеты, ножницы, рубанки, топоры, набор таблеток на четыре года, спиртяшки выдано вперед - залейся! - а что касается сестры-хозяйки, ее вам хватит лет на пятьдесят... Я посмотрел: огромное отродье стояло в тазике, смиренно улыбаясь и подтверждая: - "Не волнуйтесь, доктор, всего здесь хватит вам и вашим внукам на пару исторических эпох." - If you like I can see you by my car... - With great pleasure, sir... Таким макаром подготовив бегство и наградив себя словечком "хитрый", хихикая, подкручивая усик, он вышел в коридор в очках и шляпе, в галошах, с зонтиком, в крылатке и шарфе. К нему рванулся, не сдвигаясь с места, десяток глаз, бесшумно умолявших избавить их хозяев от страданий, от боли и стыда, от угрызений, что свойственны болезням безобразным в начальной стадии. - Ну, что же, нуте-с... да... - Ну, что же, поднимите вашу блузу, чулок спустите, обнажите спину, ну что же, так-с, незаурядный случай... здесь больно? Нет?!! Но здесь хотя бы да??? Помочь немедленно по правилам науки! Но прежде прогуляться непременно по острову, в сельпо заехать, в офис, как губернатор славный Санчо Панса... Скорей! Скорее в юркий "запорожец"! Ухабами и слякотью к Воровской! Зайти в буфет, потом протелефонить, поклянчить денег, Сретенкой промчаться, туманным днем злословить в Гнездиковском по Герцену, по Герцену к Садовой, мурлыкать на Арбате, выпить пива, войти в делишки ко-оператива, кто с кем, почем, на ком и почему... уютным днем фланировать бесцельно, уютным и холодным сизым днем... Он вышел и увидел синагогу иль что-то вроде... выйдя из кино, попав в жару, в нещадный трепет солнца, в край лопухов и в джунгли бузины, увидел он древнейшее строенье с орнаментом унылым, безысходным, твореньем неизвестного раба, чья жизнь была, должна быть, непохожа на жизнь яхтсмена Франка Джошуа. В мечеть свою вносили ассирийцы, вавилоняне, жители Урарту вносили в синангогу или в кирху, короче... в плотный сумрак заносили предмет тяжелый. Вроде не меня, -- подумал он, стараясь ловко смыться, пройти сквозь бердыши, задком вихляя, вихляньем этим вроде отвлекая угрюмых стражей. Мимо бердышей лояльный гражданинчик, семенящий, как будто между прочим, по делам, с докладом в папке, с докладной запиской, с пластмассовой сосиской, с бадминтоном, сквозь бесконечный строй -- скорей-скорей-скорее -- с улыбкой понимающей кивая усам и животам, и топорам... ...и с криком ужаса он ринулся к забору, к сырой норе, где светлячок метался, зубами разрывая конский щавель, ища спасения в "куриной слепоте", покуда папоротники детства не сомкнули над ним свой кров и он не захрапел. Пауза. Аспирин. Я сброшен был, как будто с парашютом в Весенний Лес молчащий. В небесах еще летел Мой Мир, довольно крупный, меняя геометрию всех членов, таща три выхлопа на должной высоте. Потом, пропажу, видно, обнаружив, он заметался, заюлил, заерзал, завыл динамиком, обиженно рванулся в ионосферу, лучики пуская: повис, как неопознанный объект. Весенний Лес был скопищем высоких разлапистых, замшелых, тонких, толстых, пятнистых, розовых, зеленых, ах, зеленых! -- уже кудрявых и еще прозрачных и каплями увешанных и в птицах -- ?.. и от обилия красивых незнакомцев я заскучал, почти затосковал. Но Лес был милостив и, сбросив пару капель мне на лицо, проговорил лениво: - Не огорчайся, сценарист безбожный, мостов и пароходов поджигатель! Здесь все цветет, и в бульканьи весеннем не так уж безобразен даже ты. Когда-то я по дурости писал про голые деревья, дескать, эти вернее и честнее тех, других, что прикрываются зеленой шапкой. Весенний Лес, должно быть, не забыл подобной наглости, но мстительность ему была, я видел, совершенно чужда. Он мне сказал: - Смелее, алкоголик! Броди, дыши, знакомься, вспоминай... Про кедр и дуб, про сосны и березы, про почки и стручки ты слышал в детстве, за пестик и тычинки в пятом классе ты получил "отлично", обормот... Вот положительный ион на ветке, покручивая носом, наблюдает, как отрицательно заряженный ион фривольно прыгает и фалды задирает, как та горянка... Боже, та горянка, что под гору бежит, мелькает платьем, чулками полосатыми и кофтой, в таинственном лесу под Закопане, в славяно-европейских эмпиреях... Он побежал за ней по-вурдалачьи, подпрыгивая, ухая, стеная, неумолимо сверху настигая и снизу поджидая за кустом. Тогда она попалась... Он, разинув слюнявый рот, испытывал блаженство, сродни клещу, влезающему в мякоть, и закрывал ее своим плечом. Своим плечом огромным, точно бурка, своим плечом мохнатым, склизким, влажным, своим плечом моторным безобразным ее он прятал, грел и утешал. Впоследствии, встречаясь на приемах, сухой мартини дружно попивая, о театральных фокусах болтая, политики прилежно избегая, а больше на мартини налегая, они в глаза глядели осторожно, и все о Закопане было там. Тогда уже не в силах скрыть отгадки, они друг другу нежно хохотали, чем вызывали бурю беспокойства в своем углу, и тут же Джон Карпентер, перемигнувшись с Плотниковым Петей, просил к столу, где сервирован ужин на тысячу приветливых персон. Видали ль вы тартельки расписные, что поедают с нехорошим хрустом салат ля паризьен? Боюсь -- видали! Видали ль вы омара заливного, жующего лапшу, сиречь спагетти? Видали ль вы вчерашние котлеты слегка с душком, что скромно претендуют на порцию цыпленка-табака, жующего миногу, а минога вполне по-светски набивала пузо паштетом птичьим... тот, не отставая, глотал кольраби, и кольраби энти, набросившись, мудрили над индейкой, а та, паскуда, поедала всех... Промолвил Смит, кивая Кузнецову, и Рыбачок сказал с полупоклоном, конечно, Фишеру, а Тейлор, улыбаясь, Портнягину тихонько произнес, а Плотников немало не смущаясь, Карпентеру прошелестел губами ту фразу, что у всех у нас вертелась на языках и в головах вращалась... - Будемздоровы! - так звучала фраза, и тихий смех прошел по серебру. Как будто колокольчики, как будто колокола в монастыре великом, в хрустальных башнях отразились лампы, ножи сверкнули, битва началась... Там сквозь хрусталь просвечивал товарищ, с которым мы когда-то мокрым летом каперту пышную на стенке наблюдали, угря жевали, пивом клокотали и modern jazz нам дико подвывал. Каперта прилетела из Торонто к хозяину, безвестному Саару, который, на баркасе промышляя, полсотни лет никак не помышлял, что где-то ткут подобные каперты с пастушками, похожими на кошек, с маркизами, снующими в облаве, с закатом над прудом, над лебедями... последние округлыми боками зады маркизов нам напоминали, зады, похожие на этих лебедей. - Прелюбопытнейшим путем, однако, искусство движется, вот взять хотя бы "слово"... "кинематограф" взять... возьмем "скульптуру"... окинем взором "театральный" поиск, прелюбопытнейшим путем к распаду искусство современное бредет... Так леди Макбет с царственной улыбкой плеснула керосинчику в беседу, и мы с товарищем тотчас же встали, взъерошив кудри, поводя усами, с хихиканьем заросшие затылки и щеки колкие руками теребя... - Пока, ребя! Спасибо за захмелку, за закусон, за рыбу, за культуру! Однако же, повестки получили мы с ним обое, так что нам пора. - Помилуйте, какие же повестки? Простите за нескромность, но какие? - В прихмахерскую! - мы захохотали. - В прикмейкерскую прибыли повестки. Два полотенца, ложка, ножик, кружка... С вас рубль за штуку будет, на такси! И мы тотчас помчались по Большому, в буфеты, в павильоны заезжая, пивные оставляя за кормою и Чвановский гудящий ресторан. Большой проспект нежданно закруглялся за площадью Толстого, да,нежданно, всегда нежданно... Мраморные люди на Карповку смотрели в тайных думах, в смущеньи мраморном, а медные подъезды, прохладные и тайные, живые и ждущие визита Незнакомки, визита Блока ждущие... и там, с Желябова, как завернешь на Мойку, за ДЛТ, предчувствие визита еврейской девушки-петербуржанки и острое предчувствие любви. О взморье, взморье, завихренья, волан, застывший под напором ветра, ажур и кружевное завихренье по Северянину, о Балтика, о Нида, о Териоки, Ваше Длинноножье, еврейской девушки следы на пляже, о польской девушке... Это было на взморье синем, В Териоках ли, В Ориноко... И вот подъехали и видим -- кур гирлянды над входом в здание времен конструктивизма, гирлянды щипаных и шеями сплетенных в призыве страстном к другу-человеку: - Добро пожаловать! ...и мы без промедленья откликнулись и оказались сразу в том доме, полутемном и вонючем, в шатании фанеры коридорной, в мельканьи безответственных персон. Кружил нас странный поиск брадобрея, сквозь планетарий мы прошелестели, потом лекторий выплыл осторожно, наглядной агитацией гордясь... - Вот здесь, пожалуй, надо нам расстаться, - сказали мы друг другу очень важно. - Сюда, друзья! - мозольный оператор махал нам полотенцем, как крылом. - Нет, нам не к вам, - и в звон метлахской плитки мы удалились порознь, напевая о чем-то личном, важном, грациозном, фундаментальном, каждый о своем... Я дверь толкнул, и тут же предо мною особа выросла глазасто-огневая, стремительно-вальяжная, бугристо... бугристо-каменистый подбородок, две пары щек и узкое отверстие, откуда, заполняя помещенье, с отменным рокотом искательно-надменный глас проповедника кругами исходил. Чертовски вкусный аромат сигары, чертовское поскрипыванье кожи сапог добротных, кресел и поддужья, чертовски вкусный сандвич по-техасски, чертовский кофе, коньяки и виски, чертовский блеск в уютном полумраке, чертовские возможности для роста, чертовский риск, чертовские мечты. - Хе-хо-ху-ха, семейство человечье по сути лишь мицелий грибовидный, слой тонкой плесени, откуда на поверхность являются персоны-однодневки, и если в суп они не попадутся, то отмирают сами по себе. - Позвольте, среди нас есть великаны! Толстой и Гете, мудрецы, поэты, ученые, что в космос запускают ревущие громады кораблей. - Хе-хо-ху-ха, ученые, поэты? Всего лишь сорт другой, из несъедобных, росточком выше, да побольше воли... Мицелий ваш, братишка, ненадежен, надежны лишь гниение и тлен... - Возможно ль жить с подобным убежденьем? - Нет, невозможно! - он провозгласил. - Но что есть суп? Как вы сейчас сказали, лишь некоторые, так сказать, персоны имеют шанс в какой-то странный супчик в отличие от братьев угодить... Он задрожал, глазищами играя, конечности с перстнями воздевая. - Об этом деле можно, если хочешь, особым образом сейчас поговорить. Улыбки и кивки, и экивоки, подмигиванья, посвященье в тайну, три поворота с посвистом, прихлопы, присядка и коленца... - Ха-ха-ха! Как это мило! Право, очень славно! Еще! Еще последнее коленце! Тот пируэт! Я вышел осторожно, зажав ладонью рот, и побежал... Ко мне рванулись, не сдвигаясь с места, десяток глаз, бесшумно умолявших избавить их хозяев от страданий, от боли, от стыда, от унижений, что свойственны болезням безобразным в начальной стадии... - А нуте-ка, старушка с горбом ужасным, обнажите спину! Не бойтесь, мамочка, не плачьте, не страдайте, ведь перед вами врач и клиницист. Нарыв огромный клиницист увидел. Он вздулся, как прозрачная планета. Артерии, ветвясь, как амазонки, дрожали напряженно, на пределе. В лимфоузлах, разбухших, как сосиски, накапливался взрыв, а крик старушки накпливался в горле маломощном... Тогда он взял ланцет. Июль, 69, Нида.