Рэй Брэдбери. Золотые яблоки Солнца --------------------------------------------------------------- km Л. Жданов, перевод Текст из 1999 Электронной библиотеки Алексея Снежинского --------------------------------------------------------------- -- Юг, -- сказал командир корабля. -- Но, -- возразила команда, -- здесь, в космосе, нет никаких стран света! -- Когда летишь навстречу солнцу, -- ответил коман╜дир, -- и все становится жарким, желтым, полным истомы, есть только один курс. -- Он закрыл глаза, представляя себе далекий пылающий остров в космосе, и мягко выдохнул: -- Юг. Медленно кивнул и повторил: -- Юг. Ракета называлась "Кола де Оро", но у нее было еще два имени: "Прометей" и "Икар". Она в самом деле летела к ослепительному полуденному солнцу. С каким воодушев╜лением грузили они в отсеки две тысячи бутылок кислова╜того лимонада и тысячу бутылок пива с блестящими проб╜ками, собираясь в путь туда, где ожидала эта исполинская Сахара! Сейчас, летя навстречу кипящему шару, они вспоминали стихи и цитаты. -- "Золотые яблоки Солнца"? -- Иетс! -- "Не бойся солнечного жара"? -- Шекспир, конечно! -- "Чаша золота"? Стейнбек. "Кувшин золота"? Стефенс. А помните -- горшок золота у подножия радуги?! Черт возь╜ми, вот название для нашей орбиты: "Радуга"! -- Температура?.. -- Четыреста градусов Цельсия! Командир смотрел в черный провал большого круглого окна. Вот оно, Солнце! Одна сокровенная мысль всецело владела умом командира: долететь, коснуться Солнца и навсегда унести частицу его тела. Космический корабль воплощал строгую изысканность и хладный скупой расчет. В переходах, покрытых льдом и молочно-белым инеем, царил аммиачный мороз, бушевали снежные вихри. Малейшая искра из могучего очага, пыла╜ющего в космосе, малейшее дыхание огня, способное про╜сочиться сквозь жесткий корпус, встретили бы концентри╜рованную зиму, точно здесь притаились все самые лютые февральские морозы. В арктической тишине прозвучал голос аудиотермометра: -- Температура восемьсот градусов! "Падаем, -- подумал командир, -- падаем, подобно сне╜жинке, в жаркое лоно июня, знойного июля, в душное пекло августа..." -- Тысяча двести градусов Цельсия. Под снегом стонали моторы; охлаждающие жидкости со скоростью пятнадцать тысяч километров в час струились по белым змеям трубопроводов. -- Тысяча шестьсот градусов Цельсия. Полдень. Лето. Июль. -- Две тысячи градусов! И вот командир корабля спокойно (за этим спокойст╜вием -- миллионы километров пути) сказал долгождан╜ное: -- Сейчас коснемся Солнца. Глаза членов команды сверкнули, как расплавленное зо╜лото. -- Две тысячи восемьсот градусов! Странно, что неживой металлический голос механиче╜ского термометра может звучать так взволнованно! -- Который час? -- спросил кто-то, и все невольно улыб╜нулись. Ибо здесь существовало лишь Солнце и еще раз Солнце. Солнце было горизонтом и всеми странами света. Оно сжи╜гало минуты и секунды, песочные часы и будильники; в нем сгорало время и вечность. Оно жгло веки и клеточную влагу в темном мире за веками, сетчатку и мозг; оно выжигало сон и сладостные воспоминания о сне и прохладных сумер╜ках. -- Смотрите! -- Командир! Бреттон, первый штурман, рухнул на ледяной пол. За╜щитный костюм свистел в поврежденном месте; белым цвет╜ком расцвело облачко замерзшего пара -- тепло человека, его кислород, его жизнь. -- Живей! Пластмассовое окошко в шлеме Бреттона уже затянулось изнутри бельмом хрупких молочных кристаллов. Товарищи нагнулись над телом. -- Брак в скафандре, командир. Он мертв. -- Замерз. Они перевели взгляд на термометр, который показывал течение зимы в заснеженных отсеках. Четыреста градусов ниже нуля. Командир смотрел на замороженную статую; по ней стремительно разбегались искрящиеся кристаллики льда. "Какая злая ирония судьбы, -- думал он, -- человек спаса╜ется от огня и гибнет от мороза..." Он отвернулся. -- Некогда. Времени нет. Пусть лежит. -- Как тяжело поворачивается язык... -- Температура? Стрелки подскочили еще на тысячу шестьсот градусов. -- Смотрите! Командир, смотрите! Летящая сосулька начала таять. Командир рывком поднял голову и посмотрел на по╜толок. И сразу, будто осветился киноэкран, в его сознании отчетливо возникла картина, воспоминание далекого дет╜ства. ...Ранняя весна, утро. Мальчишка, вдыхая запах снега, высунулся в окно посмотреть, как искрится на солнце послед╜няя сосулька. С прозрачной хрустальной иголочки капает, точно белое вино, прохладная, но с каждой минутой все более жаркая кровь апреля. Оружие декабря, что на миг становится все менее грозным. И вот уже сосулька падает на гравий. Дзинь! -- будто пробили куранты... -- Вспомогательный насос сломался, командир. Охлаж╜дение... Лед тает! Сверху хлынул теплый дождь. Командир корабля дернул головой влево, вправо. -- Где неисправность? Да не стойте так, черт возьми, не мешкайте! Люди забегали. Командир, зло ругаясь, нагнулся под дождем; его руки шарили по холодным механизмам, искали, щупали, а перед глазами стояло будущее, от которого их, казалось, отделял один лишь короткий вздох. Он видел, как шелушится покров корабля, видел, как люди, лишенные за╜щиты, бегают, мечутся с распахнутыми в немом крике ртами. Космос -- черный замшелый колодец, в котором жизнь то╜пит свои крики и страх... Ори сколько хочешь, космос задушит крик, не дав ему родиться. Люди суетятся, словно муравьи в горящей коробочке, корабль превратился в кипящую лаву... вихри пара... ничто! -- Командир?! Кошмар развеялся. -- Здесь. Он работал под ласковым теплым дождем, струившимся из верхнего отсека. Он возился с насосом. -- А, черт! Командир дернул кабель. Смерть, которая ждет их, будет самой быстрой в истории смертей. Пронзительный вопль... жаркая молния... и лишь миллиарды тонн космического огня шуршат, не слышимые никем, в безбрежном простран╜стве. Словно горсть земляники, брошенной в топку, -- только мысли на миг замрут в раскаленном воздухе, пережив тела, превращенные в уголь и светящийся газ. -- Ч-черт! Он ударил по насосу отверткой. -- Господи!.. Командир содрогнулся. Полное уничтожение... Он за╜жмурил глаза, стиснул зубы. "Черт возьми, -- думал он, -- мы привыкли умирать не так стремительно, -- минутами, а то и часами. Даже двадцать секунд -- медленная смерть по сравнению с тем, что готовит нам это голодное чудище, которому не терпится нас сожрать!" -- Командир, сворачивать или продолжать? -- Приготовьте чашу. Теперь -- сюда, заканчивайте. Жи╜вей! Он повернулся к манипулятору огромной чаши, сунул руки в перчатки дистанционного управления. Одно дви╜жение кисти, и из недр корабля вытянулась исполинская рука с гигантскими пальцами. Ближе, ближе... металличе╜ская рука погрузила "Золотую чашу" в пылающую топку, в бестелесное тело, в бесплотную плоть Солнца. "Миллион лет назад, -- быстро подумал командир, на╜правляя чашу, -- обнаженный человек на пустынной север╜ной тропе увидел, как в дерево ударила молния. Его племя бежало в ужасе, а он голыми руками схватил, обжигаясь, головню и, защищая ее телом от дождя, торжествующе ринулся к своей пещере, где, пронзительно рассмеявшись, швырнул головню в кучу сухих листьев и даровал своим соплеменникам лето. И люди, дрожа, подползли к огню, протянули к нему трепещущие руки и ощутили, как в пе╜щеру вошло новое время года. Его привело беспокойное желтое пятно, повелитель погоды. И они несмело заулыба╜лись... Так огонь стал достоянием людей". -- Командир! Четыре секунды понадобилось исполинской руке, чтобы погрузить чашу в огонь. "И вот сегодня мы снова на тропе, -- думал командир, -- тянем руку с чашей за драгоценным газом и вакуумом, за горстью пламени иного рода, чтобы с ним, освещая себе путь, мчаться через холодный космос обратно и доставить на Землю дар немеркнущего огня. Зачем?" Он знал ответ еще до того, как задал себе вопрос. "Затем, что атомы, которые мы подчинили себе на Земле, слабосильны; атомная бомба немощна и мала; лишь Солнце ведает то, что мы хотим знать, оно одно владеет секретом. К тому же это увлекательно, это здорово: прилететь, оси╜лить -- и стремглав обратно! В сущности, все дело в гор╜дости и тщеславии людей-козявок, которые дерзают дернуть льва за хвост и ускользнуть от его зубов. Черт подери, скажем мы потом, а ведь справились! Вот она, чаша с энергией, пламенем, импульсами, назовите, как хотите, -- которая даст ток нашим городам, приведет в движение наши суда, осветит наши библиотеки, позолотит кожу на╜ших детей, испечет наш хлеб насущный и поможет нам усвоить знание о нашей Вселенной. Пейте из этой чаши, добрые люди, ученые и мыслители! Пусть сей огонь согреет вас, прогонит мрак неведения и долгую зиму суеверий, леденящий ветер недоверия и преследующий человека ве╜ликий страх темноты. Итак, мы протягиваем руку за дая╜нием..." -- О! Чаша погрузилась в Солнце. Она зачерпнула частицу божественной плоти, каплю крови Вселенной, пламенной мысли, ослепительной мудрости, которая разметила и про╜ложила Млечный Путь, пустила планеты по их орбитам, определила их ход и создала жизнь во всем ее многообразии. -- Теперь осторожно, -- прошептал командир. -- Что будет, когда мы подтянем чашу обратно? И без того такая температура, а тут... -- Бог ведает, -- ответил командир. -- Насос в порядке, командир! -- Включайте! Насос заработал. -- Закрыть чашу крышкой!.. Теперь подтянем -- медлен╜но, еще медленнее... Прекрасная рука за стеной дрогнула, повторив в испо╜линском масштабе жест командира, и бесшумно скользнула на свое место. Плотно закрытая чаша, рассыпая желтые цветы и белые звезды, исчезла в чреве корабля. Аудиотермометр выходил из себя. Система охлаждения билась в лихорадке, жидкий аммиак пульсировал в трубах, словно кровь в висках орущего безумца. Командир закрыл наружный люк. -- Готово. Все замерли в ожидании. Гулко стучал пульс корабля, его сердце отчаянно колотилось. Чаша с золотом -- на борту! Холодная кровь металась по жестким жилам: вверх-вниз, вправо-влево, вверх-вниз, вправо-влево... Командир медленно вздохнул. Капель с потолка прекратилась. Лед перестал таять. -- Теперь -- обратно. Корабль сделал полный поворот и устремился прочь. -- Слушайте! Сердце корабля билось тише, тише... Стрелки приборов побежали вниз, убавляя счет сотен. Термометр вещал о смене времен года. И все думали одно: "Лети, лети прочь от пламени, от огня, от жара и кипения, от желтого и белого. Лети навстречу холоду и мраку". Через двадцать часов, по╜жалуй, можно будет отключить часть холодильников и из╜гнать зиму. Скоро они окажутся в такой холодной ночи, что придется, возможно, воспользоваться новой топкой ко╜рабля, заимствовать тепло у надежно укрытого пламени, которое они несут с собой, словно неродившееся дитя. Они летели домой. Они летели домой, и командир, нагибаясь над телом Бреттона, лежавшим в белом сугробе, успел вспомнить стихо╜творение, которое написал много лет назад. Порой мне Солнце кажется горящим древом... Его плоды златые реют в жарком воздухе, Как яблоки, пронизанные соком тяготенья, Источенные родом человеческим. И взор людей исполнен преклоненья, -- Им Солнце кажется неопалимым древом. Долго командир сидел возле погибшего, и разные чув╜ства жили в его душе. "Мне грустно, -- думал он, -- и я счастлив, и я чувствую себя мальчишкой, который идет домой из школы с пучком золотистых одуванчиков". -- Так, -- вздохнул командир, сидя с закрытыми глаза╜ми, -- так, куда же мы летим теперь, куда? Он знал, что все его люди тут, рядом, что страх прошел и они дышат ровно, спокойно. -- После долгого-долгого путешествия к Солнцу, когда ты коснулся его, подразнил и ринулся прочь -- куда лежит твой путь? Когда ты расстался со зноем, полуденным светом и сладкой негой -- каков твой курс? Экипаж ждал, когда командир скажет сам. Они ждали, когда он мысленно соберет воедино всю прохладу и белиз╜ну, свежесть и бодрящий воздух, заключенный в заветном слове; и они увидели, как слово рождается у него во рту и перекатывается на языке, будто кусочек мороженого. -- Теперь для нас в космосе есть только один курс, -- сказал он. Они ждали. Ждали, а корабль стремительно уходил от света в холодный мрак. -- Север, -- буркнул командир. -- Север. И все улыбнулись, точно в знойный день вдруг подул освежающий ветер. 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского