Александр Аркадьевич Галич. Баллада о бегунах на длинную дистанцию. ( в шести частях) I. Рождество. Все шло по плану, но немного наспех. А впрочем, все герои были в яслях, И как на сцене заняли места. И Матерь Божья наблюдала немо, Как в каменное небо Вифлеема Всходила та нетленная звезда. Но тут вбежали в ясли два подпаска, И крикнули, что вышла неувязка, Что праздник отменяется, увы, Что римляне не понимают шуток, И загремели на пятнадцать суток Поддавшие на радостях Волхвы. Стало тихо, тихо, тихо. В крике замерли уста. Зашипела, как шутиха и погасла та звезда. Стало зябко, зябко, зябко, и в предчувствии конца Закудахтала козявка, волк заблеял, как овца... Все завыли, захрипели... Но не внемля той возне, Спал младенец в колыбели, и причмокивал во сне. Уже светало, розовело небо, Когда раздались с гулкого вертепа Намеренно тяжелые шаги, И Матерь Божья замерла в тревоге, Когда открылась дверь, и на пороге Кавказские явились сапоги. И разом потерявшие значенье Столетья, лихолетья и мнгновенья Сомкнулись в безначальное кольцо... И Он вошел, и поклоился еле, И обратил неспешно к колыбели Забрызганное оспою лицо: "Значит, вот он, этот самый жалкий пасынок земной, Что и кровью, и осанной потягается со мной! Неужели, неужели столько лет и столько дней Ты, вопящий в колыбели, будешь мукою моей? И меня с тобою, пешка! время бросит на весы..." И недобрая усмешка чуть раздвинула усы... А три Волхва томились в карантине. Их быстро в карантине укротили: Лупили им под вздох, и по челу... И римский опер, жаждая награды, Им говорил: "Сперва колитесь, гады, А после разберемся, что к чему!" И понимая, чем грозит опала, Пошли Волхвы молоть, что ни попало, Припоминали даты, имена... И полетели головы... И это Была вполне весомая примета, Что НОВЫЕ НАСТАЛИ ВРЕМЕНА! II. Клятва Вождя. Потные, мордастые евреи! Банда проходимцев и ворья! Всякие Иоанны и Матфеи Наплетут с три короба вранья! Сколько их посыпят раны солью, Чтобы выйти на передний край! Ладно, ладно, я не прекословлю, Ты был первый, Ты и начинай! Странствуя по городам и весям, Чудеса и мудрости твори. Отчего ж Ты, Господи, невесел? Где они, соратники твои? Бражничали, пили, гостевали, А пришла пора ╜ и след простыл! Нет, не зря Ты ночью в Гефсемане Струсил и пардону запросил! Где твоих приспешников орава В скорбный твой, последний час земной? И смеется над тобой Варавва! Он бы посмеялся надо мной! Был Ты просто-напросто предтечей, Не творцом, а жертвою стихий! Ты не Божий сын, а Человечий, Если смог воскликнуть "не убий"! Душ ловец, Ты вышел на рассвете С жалкой сетью из расхожих слов. На исходе двух тысячелетий Покажи, богат ли твой улов? Слаб душою, и умом не шибок, Берил Ты и богу, и царю... Я не повторю Твоих ошибок! Ни одной из них не повторю! В мире не найдется святотатца, Чтобы поднял на Меня копье! Если ж Я умру, что может статься, Вечным будет царствие Мое! III. Подмосковная ночь. Он один, а Ему не можется, И уходит окно во мглу... Он считает шаги, и множится Счет шагов от угла к углу. От угла до угла потерянно Он шагает, как заводной. Сто постелей Ему постелено: Не уснуть Ему ни в одной! По паркетному полу голому Шаг и отдых, и снова шаг. Ломит голову! Ломит голову! И противно гудит в ушах! Словно кто-то струну басовую Тронул пальцем, и канул прочь! Что ж не спится Ему в бессонную Одинокую эту ночь? Вином упиться? Позвать врача? Но врач ╜ убийца! Вино ╜ моча! Вокруг потемки, и спят давно Друзья-подонки, друзья-говно! На целом свете лишь сон и снег, А Он в ответе один за всех! И как будто сдирая оспины, Вытирает Он пот со лба. Почему, почему, о, господи, Так жестоко к Нему судьба? То предательством, то потерею Оглушает всю жизнь Его... Что стоишь ты там, за портьерою? Ты не бойся меня, Серго! Эту комнату неказистую Пусть твое озарит лицо! Ты напой мне, Серго, грузинскую, Ту, любимую мной, Кацо! Ту, что деды певали исстари, Отправляясь в далекий путь! Спой, Серго! И забудь о выстреле! Хоть на десять минут забудь! Но полно! Полно! Молчи! Не пой ты! Предал, подлый? Пес с тобой1 Повсюду злоба! Везде враги! Ледком озноба шаги, шаги. Над столицами поседевшими Ночь и темень, хоть глаз коли. Президенты спят с президентшами, Спят министры и короли... Мир, гремевший во славу маршами, Спит в снегу с головы до пят. Спят министры Его и маршалы... Он не знал, что они не спят! Что предчувствуя, сводки утренней В Страхе ждут, и с Надеждой ждут! А Ему все хужей, все муторней! Сапоги почему-то жмут! Не приказанный, неположенный За окном - колокольный звон! И, припав на колени, "Боже Мой!"- Произносит бессвязно Он: "Молю, Всевышний, Тебя, Творца! На помощь вышли ко Мне гонца! О дай же, дай же ... не кровь, вино... Забыл, как дальше, но все равно... Не ставь отточий конца пути! Спаси меня, Отче! Спаси! Прости!.." IV. Ave Maria! Ave Maria! Дело явно липовое, все, как на ладони, Но пятую неделю долбят допрос... Следователь-хмурик с утра на валидоле, Как Пророк, подследственный бородой оброс... ...А Мадонна шла по Иудее. Платьице застирано до сини. Шла Она с котомкой за плечами, С каждым шагом становясь красивей, С каждым вздохом делаясь печальней. Шла, платок на голову набросив, Всех земных страданий средоточье. И уныло брел за ней Иосиф, И бежавший слабый Божий отчим... Ave Maria! Упекли Пророка в респулику Коми, А он возьми и кинься башкою в лебеду... А следователь-хмурик получил в месткоме Льготную путевку на месяц в Теберду... ...А Мадонна шла по Иудее. Подскользаясь на размокшей глине, Обдирая плятье о терновник. Шла она и думала о Сыне, И о смертных горестях сыновних. Ах, как ныли ноги у Мадонны, Как хотелось крикнуть по-ребячьи, А в ответ ей ражие долдоны Отпускали шутки жеребячьи... Ave Maria! Грянули в последствии всякие хренации, Следователь-хмурик на пенсии в Москве. А справочку с печатью о реабилитации Выслали в Калинин Пророковой вдове. ...А Мадонна шла по Иудее. И все легче, тоньше, все худее С каждым шагом становилось тело, А вокруг шумела Иудея, И о мертвых помнить не хотела! Но ложились тени на суглинок, И роились тени в каждой пяди: Тени всех Бутырок и Треблинок, Всех измен, предательств и распятий... Ave Maria! V. Вечер. Поезд. Огоньки. Вечер. Поезд. Огоньки. Дальняя дорога... Дайте, братцы мне трески И водочки немного. Бассан-бассан-бассана, Бассана-та, бассана-та, Что с вином, что без вина Мне на сердце косовато Я седой не по годам, И с ногою высохшей... Ты слыхал про Магадан? Не слыхал - так выслушай! ...А случилось дело так: Как-то ночью странною Завалился к нам в барак Кум со всей охраною. Я подумал: все, конец, Распрощался матерно... Малосольный огурец Кум жевал внимательно. Скажет слово - и поест, Морда вся в аппатии: "Был,-сказал он,- говный съезд Славной нашей партии! Про Китай и про Лаос Говорили в прениях, Но особо встал вопрос Про Отца и Гения..." Кум докушал огурец, И закончил с мукою: "Оказался наш Отец Не Отцом, а Сукою! Полный, братцы, ататуй, Панихида с танцами, И приказано статуй За ночь снять со станции..." Ты представь: кругом метель, Темень, стужа адская, А на Нем одна шинель Грубая, солдатская... И стоит Он напролом, И летит, как конница... Я в сапог Его кайлом, А сапог не колется... Помню, глуп я был и мал, Слышал от родителя, Как родитель мой ломал Храм Христа-Спасителя... Бассан-бассан-бассана, Черт гуляет с опером, Храм и мне бы ни хрена: Опиум так опиум, А это ж Гений Всех Времен, Лучший Друг Навеки... Все стоим, ревмя ревем, И вохровцы, и зэки. Я кайлом по сапогу Бью, как неприкаянный, Но внезапно, сквозь пургу Слышу голос каменный: "Был Я Вождь вам и Отец! Сколько мук намелено! Что ж ты делаешь, подлец! Брось кайло немедленно!" Но тут шарахнули запал, Применили санкции... Я упал, и Он упал, Завалил полстанции. Ну, скостили нам срока, Приписали в органы... Я живу еще пока, Но, как видишь, дерганый... Бассан-бассан бассана, Бассана-та, бассана-та, Лезут в поезд из окна Бесенята, бесенята! Отвяжитесь, мертвецы! К черту! Ради бога! Вечер. Поезд. Огоньки. Дальняя дорога... VI. То-то радости пустомелям! То-то радости пустомелям! Темноты своей не стыжусь! Не могу я быть Птолемеем! Даже в Энгельсы не гожусь! Но от вечного бегства в мыле, Неустройством Земным томим, Вижу: что-то неладно в Мире, Хорошо-бы заняться им. Только Век меня держит цепко: С ходу гасит любой порыв. И от горести нет рецепта: Все, что были, сданы в архив... И все-таки я, рискуя прослыть Шутом, дураком, паяцем, И ночью и днем твержу об одном: Не надо, люди, бояться! Не бойтесь хвалы, не бойтесь хулы, Не бойтесь мора и глада, А бойтесь единственно только того, Кто скажет: "Я знаю, КАК НАДО!" Кто скажет: "Идите, люди за мной! Я вас научу, КАК НАДО!" И рассыпавшись мелким бесом, И поклявшись вам всем в любви, Он пройдет по стране железом, И потопит ее в крови. И такие наврет Он враки, И такой наплетет рассказ, Что не раз тот рассказ в бараке Вы помянете в горький час! Слезы крови не солонее: Даровой товар! Даровой! Прет История-Саломея С Иоанновой Головой... Земля ╜ зола, и вода ╜ смола, И некуда, вроде, податься. Неисповедимы дороги зла, Но не надо, люди, бояться! Не бойтесь сумы, не бойтесь тюрьмы, Не бойтесь пекла и ада, А бойтесь единственно только того, Кто скажет: "Я знаю, КАК НАДО!" Кто скажет: "Тем, кто пойдет за Мной, Рай на Земле награда!" Потолкавшись в отделе винном, Подойду к друзьям-алкашам. При участии половинном Побеседую по душам. Алкаши наблюдают строго, Чтоб ни капли не пролилось. "Не встречали,- смеются,- бога?" Ей же богу, не привелось! Пусть пивнуха ╜ не лучший случай Рассуждать о Добре и Зле, Но видали мы этот Лучший В белых тапочках на столе! Кому - сучок, а кому ╜ коньячок! К начальству на кой паяться?.. А я все твержу им, как дурачок: "Не надо, люди, боться!" Ведь это ж бред, что проезда нет, И нельзя входить без доклада! А бояться-то нужно только того, Кто скажет: "Я знаю, КАК НАДО!" Не верьте Ему! Гоните Его! Он врет! Он не знает, КАК НАДО!