Date: 22 Dec 2000

С  подачи  фонда  Рерихов  жена сына Устрялова пред'явила права на переписку
Устрялова. До выяснения всех обстоятельств, переписка закрывается от  общего
просмотра.

<!--

        Николай Устрялов. Из письма о "федоровщине"

---------------------------------------------------------------
 Источник: Н.В.УСТРЯЛОВ (Из "Вселенского дела", вып. 2. Рига, 1934 г.)
 Подготовил к публикации:
 Олег Воробьев (voa@chat.ru),
 magister of state service, Moscow
---------------------------------------------------------------
</pre>

<CENTER>"Новый журнал", Нью-Йорк, 1986г., кн.164, с.161-166

<H3>Н.В.УСТРЯЛОВ</H3>

<H1>ИЗ ПИСЬМА</H1>

<I>Публикация игумена Геннадия Эйкаловича</I></CENTER>
<P>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;...Вы интересуетесь моим отношением к "федоровщине". Мне довелось уже
дважды говорить о ней в печати: в первый раз -- в очерке "Россия" ("У окна
вагона"), посвященном впечатлениям поездки в Москву и московским тогдашним
беседам (1925), и во второй раз -- в недавнем историософском этюде "Проблема
прогресса", вызвавшем известный Вам критический отклик в книге "О конечном
идеале". Тема, однако, такова, что не грех ее коснуться и в третий раз.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Не нужно быть "федоровцем", чтобы почувствовать в этой своеобразной
системе нечто незаурядное и захватывающее. Думаю, не будет ошибкой сказать,
что она таит в себе возможность большого социального успеха. Ее несравненный,
головокружительный оптимизм пригоден для уловления душ. Есть в ней нечто
современное, от эпохи масс. Она словно просится на трибуны и в микрофоны -- и
чувствуешь, что ей тесно в ее нынешнем интеллигентско-академическом
оформлении.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Да, да, она, так сказать, <I>мифоносна</I>, и потому многообещающа, особенно в
наш век, когда человечество явно тоскует по новому, или обновленному мифу.
Она менее всего скептична, менее всего половинчата. Она -- <I>мажорна</I> в
высочайшей мере.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;И вместе с тем она имманентна позитивному духу эпохи, традициям
светского "прогресса" последних веков. Она бесстрашно доводит эти традиции до
последнего вывода, и тем самым взрывает их изнутри. <I>В ее науковерчестве есть
нечто наивное до варварства:</I> известно, что примитив, коснувшийся науки, верит в
нее куда горячее, нежели перегруженный ученостью мудрец, хлебнувший из этого
кубка, подобно Фаусту, вместе с опьяняющими ядами гордыни трезвящие яды
сомнения. Недаром нашу эпоху называют возрождением варварства. В ней --
истоки нового мифа...<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Этот миф теперь должен быть и не может не быть именно наукообразным
по форме и наукопоклонническим по существу. История цивилизации
подготовила почву для подобных всходов. Наука некогда убила веру -- теперь она
ее возрождает, порождая ее своими собственными успехами: <I>божественная ирония
человеческой логики</I>!<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В системе Федорова торжествует крайний, необузданный, неистовый
рационализм. Она хочет быть прозрачной, насквозь понятной. Она непоколебимо
верит в могущество и всепроницаемость разума. Она решительно и презрительно
сторонится всякой "мистики". И, кто знает, пожалуй, она способна в эпоху
популярного, массового сознания ("Ьbertragbare" Кайзерлинга) вдруг зазвучать
языком громов!<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Нужды нет, что, чуждаясь мистики, федоровцы впадают в наиболее
сомнительный ее сорт: <I>в мистику рационализма</I>. Нет у них <I>интуиции тайны</I>. Они
готовы рассуждать чуть ли не о конкретных рецептах грядущего научного
воскрешения мертвых, примешивая при этом к мистике рационализма мистику
материализма (ср. Муравьев -- "Овладение временем"). Они непрочь при случае
обсудить методы человеческого управления солнечной системой и всеми
космическими сферами. Есть нечто безвкусное в этой манере философствования,
нечто от философского и научного полусвета. И логически скользкое. Очевидно,
что перерожденная человеческая природа откроет и новые задачи, постигнет и
новую проблематику, о коей сейчас нельзя и предполагать. Но все это в конце
концов не так вредно для успеха и основной прагматической значимости
федоровской проэктики: мифу двадцатого века, по-видимому, и не полагается
быть иным.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<I>Рационализм</I> сплетается в этом мировосприятии с <I>волюнтаризмом</I>:
человечеству доступна всецелая истина, и его задача -- войти в ее разум. Царство
Небесное силою берется (причем небо Федорова -- небо астрономии, а не
"мистики"). Была бы воля к истине и добру, воля к совершенству -- и конечный
идеал воплотится. Значит, главное, -- воля к общему спасению. Значит, главное, --
дело.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Опять-таки и в этой черте своего идейно-психологического облика
федоровская проповедь насыщена современностью: разве воля и дело, разве
"динамизм" -- не в порядке исторического дня? Но примечательность этого учения
не только в его действенной оптимистической мажорности и не только в его
сродстве с прометеевским духом времени. Его своеобразная и знаменательная
особенность еще и в том, что корнями своими оно уходит в христианство.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Оно представляет собою героическую попытку оживить христианскую идею
в истории, непосредственно связав ее с лейтмотивом современной цивилизации.
Христианизировать технический прогресс и, можно сказать, технизировать и, тем
самым, модернизировать историческое христианство.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Разумеется, этот громадный замысел знает свои опасности. Федоров -- на
грани "богочеловечества" и "человекобожества", если вспомнить старое
противоположение Достоевского. "Будьте, как боги" -- тезис Люцифера. "Вы боги
и сыны Вышнего все" -- тезис христианский. Конечно, должны тут быть некие
смысловые границы и различия, но ясно, что здесь есть некое касание. Тут -- узел
федоровского учения как религиозной концепции.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Опасность усугубляется тем, что поскольку оно стремится войти в
историческую действительность и стать ее фактором, его развитие <I>рискует
усилить именно человекобожескую его устремленность за счет богочеловеческой</I>. И
если субъективные мысли самого Федорова и его учеников проникнуты
"глубочайшим смирением и сознанием своей ответственности, а отнюдь не
гордыней" (как ответили мне в книге "О конечном идеале" федоровцы), то есть
немало оснований полагать, что объективная логика их веры, преломляясь в
стихийном сознании современных человеческих масс, способна обернуться
безрелигиозной в своем существе, <I>самовлюбленно-человеческой, фетишистски-
науковерческой</I> душой бездушно-машинной эпохи.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Однако, не нужно считать эту опасность непреодолимой: христианские
энергии имеют свою природу и свою самозаконную силу. Миф, сначала наивный в
своей оголенной душевной данности, затем обычно обрастает глубинами
культуры. Во всяком случае, машинопоклонство представляет собою более
плодотворное и более исправимое заблуждение, нежели машиноборство.
Поскольку федоровское построение не только не хочет отрываться от
христианства, но, напротив, стремится всецело быть ему верным, не щадя усилий
для доказательства своего религиозного правоверия, -- нельзя не признать за ним
совсем особого места в мире современных исканий. Другой вопрос -- не окажется
ли его приверженность христианству внешним препятствием на пути к его
широкому массовому успеху в нашу эпоху упадка официальных институтов
христианской церкви. Этот вопрос можно выразить и в более общей форме:
осуществимо ли социально-историческое возрождение христианства, или история
пойдет иначе, хотя бы путем предсмертных прозрений Вл. Соловьева? А, может
быть, есть еще и иные пути?.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Любопытно подчеркнуть, что федоровская концепция, русская и по корням
и по стилю, своими практическими установками созвучна прежде всего советским
умонастроениям в их предметном существе. Недаром федоровцы не скрывают
своих советских симпатий и вносят на этот счет разъясняющие поправки в
антисоциалистические старомодные суждения своего учителя. Если большинство
прочих русских религиозных течений окрасило себя в ярко
противореволюционные цвета, то федоровское неохристианство, наоборот, сразу
же восприняло русскую революцию как положительную всемирно-историческую
силу, почуяло в ней духовно родную стихию.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Вспоминаю свои встречи с покойным В.Н.Муравьевым в Москве летом 1925
года. Ярый федоровец, он был в то же время ярым сторонником советской
революции; и характерно, что именно федоровское его "обращение" превратило
его в советофила. Он утверждал и убеждал, что преобразовательный пафос
Октября нужно принять целиком -- и, больше того, нужно идти "дальше", чем
идут пока большевики. Я говорил ему, полушутя, что в своем люцеферианском
экстазе он затыкает за пояс Маяковского и Горького. Он упорно настаивал на
необходимости раскрыть перед нашей революцией еще более грандиозные
творческие перспективы. Бедняга, через несколько лет он погиб в Нарыме:
революция беспощадна не только к тем, кто отстает от нее, но и к тем, кто ее
"опережает". Думается, доведись ему дожить до наших дней, он еще крепче
утвердился бы в своих суждениях. Динамика нашей революции показалась бы ему,
разумеется, оправданием его надежд. Он поспешил бы констатировать, что
многие дорогие ему идеи становятся ныне, быть может, не без влияния того же
Горького, основным патетическим мотивом генеральной линии. Он сказал бы, что
федоровский лозунг "борьбы с природой" не только усвоен советской политикой,
но превращен в ее боевой, ударный клич. А в идее бесклассового общества, он,
конечно, не замедлил бы ощутить победу "общего дела".<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Да, <I>новый миф</I>. Христианство эпохи техники и машинной цивилизации.
Взволнованная мысль человечества ищет выхода из тупиков наличной
исторической действительности. Сознание словно не поспевает за бурно бегущим
вперед бытием.<BR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Если выход возможен, то <I>лишь на путях глубокого духовно-телесного
перерождения</I>, лишь на почве праведной направленности технического прогресса.
Техника должна быть нравственно осмыслена и оформлена, иначе она взорвет
мир, вместо того, чтобы его спасти. Отсюда -- исключительное значение идей в
наши дни, причем зреют условия торжества идеи подлинно универсальной,
подлинно мирового диапазона. Явится ли она? Станет ли она действенной силой?
Найдет ли она в себе энергию воплощения? Не знаем. Но, во всяком случае, чтобы
победить на земле, идее надлежит быть не только и даже, пожалуй, не столько
логически безукоризненной, сколько эмпирически цепкой, органической,
почвенной, напитанной плотью и кровью. Миром всегда правили страстные идеи.
</P><P>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;P.S. Кстати, об этом федоровско-большевистском лозунге -- "борьба с
природой". Прекрасный по своему подлинному внутреннему значению, он едва ли
удачен по своему прямому буквальному смыслу. Он дает повод к недоразумениям.
Он звучит и ненаучно, и не онтологично. Задача в том, чтобы бороться не с
природой самой по себе, а с ее искаженным аспектом, с ее косными силами, с ее
ущербленными модусами. Дело в том, чтобы, говоря словами Федорова,
"обратить слепой ход природы в разумный", чтобы "недостатки слепой природы
были исправлены сознающей эти недостатки природой". Не менее характерны в
этом отношении его утверждения о том, что природа для нас "враг временный, а
друг вечный". Борющееся "с природой" человечество есть само ведь тоже природа
в глубочайшем смысле слова. И борется оно, не ниспровергая природу, а
напротив, опираясь на нее, утверждая и прославляя ее. Нужно блюсти и ценить
великую традицию мировой философии, <I>прозревающую в природе достойную "ризу
духа"</I>. Преобразование и преображение мира должно быть не борьбою с
природой, а утверждением ее идеально-реального бытия.
</P>
<P ALIGN=RIGHT><I>Харбин, 22 октября 1933 г.</I></P>
<HR>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;* Из "Вселенского дела", вып. 2. Рига, 1934 г.

-->