О.Даг. Голышев Виктор Петрович --------------------------------------------------------------- Оригинал интервью расположен на сайте О.Дага, посвященного Орвеллу http://orwell.pisem.net ║ http://orwell.pisem.net Email: orwell@pisem.net --------------------------------------------------------------- Речь шла о романе Торнтона Уайлдера "Мост короля Людовика Святого". Виктор Петрович Голышев перевел его без заказа -- так же, как выполнил большинство своих переводов. По собственному желанию были переведены "Вся королевская рать" Роберта Пенн Уоррена, "Свет в августе" и "Когда я умирала" Уильяма Фолкнера, "Над кукушкиным гнездом" Кена Кизи, "И поджег этот дом" Уильяма Стайрона... Историю с Уайлдером Голышев запомнил -- может быть, потому, что негласный список "про что не надо" существовал всегда и существует до сих пор, несмотря на отсутствие цензуры. -- Сейчас, по-моему, насчет чувств замешательство. Когда про душевные дела -- это не надо. Надо насчет образованности: Павич, Кундера, Эко -- изготовленное дело, совершенно мозговое, какие-то интеллектуальные игры. Чтобы тебе пудрили мозги, чтобы ты был как бы умный и тебе про хазарский словарь вешали лапшу на уши. А где какие-то страсти происходят -- это не надо. Вообще, по-моему, литература сейчас некоторый спад переживает. Везде. У нас тоже ведь, я думаю, двадцатый век похуже девятнадцатого, да? Что-то по-другому у людей двадцатого века -- нервная система по-другому устроена, внутренний ритм другой, чем у тех, которые гусиным пером писали. Очень разная скорость. Даже не скорость соображения -- те, может, и побыстрей соображали, -- но вот внутреннее ощущение времени совершенно изменилось. Время и язык -- две вещи, которые сто лет назад по-другому были устроены. Мы ведь во дворах росли, тот язык не родной нам... Я поэтому девятнадцатый век не перевожу. И так слово не вспомнишь, которое тебе нужно, а тут еще надо думать: а было ли оно тогда? Все время себя за руки хватаешь, чтобы не написать чего-ни будь лишнего. В "Словарь Пушкина" лезешь, ищешь... Я думаю, сам перевод сомнительное дело, а уж перевод человека другой эпохи -- это дважды сомнительно. "Сомнительным делом" Голышев впервые занялся, когда учился в Физико-техническом институте. Вероятно, сказались гены: его мать Елена Михайловна Голышева переводила Грэма Грина и Бернарда Шоу, Эрнеста Хемингуэя и Соммерсета Моэма. Переведенные ею "Гоголь" Набокова и "Корни неба> Ромена Гари были изданы уже после ее смерти. -- Я однажды нашел на ее столе перевод и, не долго думая, выправил кое-что. Она закричала, когда увидела: "Что же ты мне цитату из Толстого правишь!" Наверное, это было неплохим уроком для начинающего переводчика. Как ни странно, именно этого урока литературной правки не усвоили многие редакторы переводных книг. Или соблазн очевидных решений слишком велик? Ведь вещи внешне простые вообще даются труднее всего... -- Мне, например, Шервуда Андерсона труднее всего было переводить. Вот как мотивчик не ухватишь, да? Я все не мог понять: почему ничего не получается, почему я его интонацию не могу поймать? Ведь вроде все очень просто, и юмор такой ненавязчивый... Надо, думаю, почитать из того же периода что-нибудь русское. Я обычно никогда этого не делаю, а тут Бунина открыл. И он мне показался такой литературщиной рядом с Шервудом Андерсоном! Потому что Бунин, по-моему, все-таки классический писатель. Ну, может, темы немножко другие -- больше излома, физиологии. Но вообще -- девятнадцатый век. Его после Шервуда Андерсона даже читать странно, хотя они современники. И тогда я понял, что Андерсон -- разрушитель. Он не стиль создал, а перевернул подход к прозе -- тем, что от многих условностей отказался, в том числе и стилистических. Он скорее поломал прошлую систему, чем создал свою. Но вообще-то Голышев считает, что о таких отвлеченных вещах, как смена прозаической системы, переводчик думать не должен. Или, во всяком случае, должен думать как-то по-своему. -- Когда работаешь, то от главного ведь отвлекаешься -- переводишь, как муравей, одну фразу за другой. У тебя тон есть в голове, никуда он не девается, но вот содержание... Я вообще стараюсь про это очень мало думать. Сильное впечатление бывает, когда книжку только прочитаешь: сюжет действует, характеры. А когда переводишь, это все уже живет как бы сзади, а главное для тебя -- чтобы фраза длиннее, чем у автора, не получилась. Это очень важно, по-моему, иначе мотивчик меняется. Нормальные десять процентов добавки -- допустимый переводческий "припек" -- уже его портят. Я считаю, что переводчик даже не от семантики автора зависит, а от его мотивчика: размером иногда диктуется подбор слов. Но так не все устроены. Некоторые глазами читают и глазами переводят. А я слышу это дело -- наверное, уши большие. Правда, когда переводишь ерунду всякую, то и слышать особо ничего не надо. Некоторые его тексты надо "слышать" в буквальном смысле слова: Голышев несколько лет переводил фильмы для НТВ -- до тех пор, пока подобный уровень квалификации был там востребован. Его переводы узнавались после первых пяти минут просмотра. Правда, ему и фильмы давали такие, которые состояли не из одних только междометий. -- Мне всего два фильма понравились из тех, которые я переводил. Первый -- "Клют" Алана Пакулы. Там Сазерленд очень трогательный. В "Клюте" диалог довольно ритмично организован, но это меня мало волновало: есть фильмы с более шикарным диалогом. Когда фильм переводишь, вообще даже не столько текст важен, сколько актеры и настроение сюжета. В "Клюте" какая-то тоска есть, хотя вроде бы детектив обычный, вполне заурядный. Конечно, "Человек дождя" с Дастином Хоффманом -- более знаменитый фильм... Голышев не избежал ситуации, классической для любого советского человека, так или иначе изучавшего что-нибудь заграничное: в США он впервые приехал в 1987 году, к двадцатипятилетию переводческой деятельности. -- Вообще-то, позвали меня не потому, что я переводчик, а потому что Бродский был влиятельным человеком и сказал в ПЕНе, что меня надо позвать. ...Виктору Голышеву посвящено стихотворение Бродского "1972 год". "Старение! Возраст успеха. Знания / правды. Изнанки ее. Изгнания./ Боли. Ни против нее, ни за нее / я ничего не имею..." -- А когда я приехал... Я про это двадцать пять лет переводил и довольно много про Америку знал, поэтому ничего удивительного для меня не было -- в том, как люди соображают, как у них мозги устроены. Конечно, немножко удивляло тогда, что огней на улицах много и тротуары чистые, что в вестибюле гостиницы уютно, что секьюрити -- не какая-то бритая сволочь, которая еще вчера убивала кого-то, а вполне нормальный человек. А так -- ничего удивительного. Пейзаж только... Я, когда переводил, немного по-другому его представлял: все-таки среднерусский. Вообще-то, американский пейзаж на севере очень на наш похож, только грусти нету. Там зелень немножко желтее -- не то что жухлая, а желтого света больше в зелени. У нас больше в синеву. А в Нью-Йорке у меня было колоссальное ощущение свободы, хотя на голове там никто не ходил. Просто вокруг каждого человека образуется зона пустоты. В Москве, например, тебя за руку могут взять, сделать тебе замечание, подвинуть в спину. А там на твое пространство никто не претендует, тебе в лицо никто не смотрит. И меня это очень устраивало. Голышев заметил однажды: переводчик выбирает книжку, которая его касается лично. Или, наоборот, автор сам выбирает, кто его будет переводить. Во втором случае следует признать: Голышева "выбрали" очень разные авторы, для некоторых просто несовместимые. Фолкнер и Оруэлл, например. -- После "1984" Оруэлла я целый год болел и после Фолкнера тоже. Но по разным причинам: Оруэлл отравляет, Фолкнер -- нет. Технически Оруэлла легче переводить. Но там некуда локоть повернуть, там ты очень ограничен, не можешь ни одного сильного или красивого слова поставить. Так все четко и сухо, что слова приходится брать только нейтральные и очень простые. "1984" написан как совершенно реалистическое произведение, поэтому в переводе ни на грамм больше иронии не должно быть и ни на грамм больше озлобления. У Фолкнера, конечно, помудреней все, но зато есть где развернуться. У него ведь довольно ужасные вещи происходят: голову отрезают, труп вонючий десять дней везут -- такие истории. Но при этом много прекрасного вокруг: керосиновая лампа под дождем горит во дворе где-то, и туманно, и на стене дождя тень от человека... У Оруэлла ничего этого нет, там физический мир отвратителен. Если герой джин пьет -- то рыгает, если в столовку приходит -- то она грязная, с какими-то шматками псевдомяса. Мария Федоровна Лорие однажды объяснила, почему она Фолкнера не хочет переводить: "Я в этом мире не хочу год жить". Для нее Фолкнер был страшным миром -- на самом деле Оруэлл гораздо страшнее. Потому что у Фолкнера сильные движения есть, люди свободные. А у Оруэлла... Я помню, первый раз прочел книжку, в конце шестидесятых, а потом целый день продырявливал свой телефон, тумблер ставил, чтобы его отключать можно было и никто не мог бы подслушивать. У меня дрели не было, я шилом и ножницами целый день проковыривал в железе дырку для тумблера... Такая паранойя сильная от этого романа возникает. Меня американка однажды спросила: "Что вы переводите?" "Вот, -- говорю, -- "1984" должен переводить". "Такую болезненную книжку?.." А мне она не болезненной казалась, а просто -- как будто это все про нас написано. Нет, я понимаю: про тоталитаризм он мог соображать, про репрессии, про эти войны бесконечные. Но что пропадут лезвия для бритв -- как, сидя в Англии, это просчитать можно было? Помню, при мне в Тарусе мужик судака продавал за одно лезвие... Пожалуй, самым виртуозным делом при переводе романа "1984" было воспроизведение придуманного автором новояза. В описанном Оруэллом государстве язык должен был служить одной цели: контролю над мозгами населения. Ситуация, схожая с советской -- может быть, слишком схожая... -- Промывание мозгов. Про это книжка Оруэлла отчасти и написана. Вообще-то, она про любовь в большой степени, но этого никто не принимает во внимание... Язык должен отнять у частного человека разум -- это и есть идея новояза у Оруэлла. И как художник он не пишет учебник нового языка, а создает его образ. Но -- английского языка. А у нас язык по-другому устроен, у нас система словообразования другая. Поэтому у меня была идея: надо переводить не конструкцию языка, а образ языка. И я довольно научно к этому подошел, чего никогда в переводе не делал -- всегда на уровне кишок происходило... А тут -- одну схему надо было заменять на другую. И я составил таблицу всех изменений слов, которые Оруэлл делал: слева -- то, что он придумал, а справа... Конечно, я гораздо больше могу примеров придумать. Но если хочешь структурировать перевод согласно оригиналу, а не писать свои импровизации, то на каждый пункт его извращений языка можно придумывать только один свой. Все-таки это должен быть перевод английского романа, чужеродность должна чувствоваться. Самое страшное было бы -- переводить Оруэлла в параллель нашей советской стране. Эта параллель проходит на более глубоком уровне, чем внешнее подобие. Слишком на нас ориентироваться -- значит сузить задачу книжки. Она должна быть немножко чужая -- как всякий перевод должен быть немножко чужой. Составные слова политического словаря переводить довольно просто, потому что они и в русском языке, и в английском примерно по одной системе делаются. Например, минилюб -- министерство любви, где пытают. Или минимир -- министерство войны. Или, скажем, у Оруэлла есть лагерь радости -- он очень легко на русский переводится: радлаг. Другая часть новояза -- та, которая с обиходными словами связана. Это немножко потруднее, и тут надо было не переводить, а придумывать какие-то параллели. Например, у Оруэлла есть идея взаимозаменяемости частей речи: одно слово должно быть и существительным, и прилагательным, и глаголом. По-русски это невозможно сделать, оттого что у нас флексии есть. Надо взамен этому что-то придумывать -- какое-то естественное уродство. Вот и придумываешь, например, особый способ распоряжения суффиксами. Или: у него все сравнительные степени делаются при помощи слова "плюс". Я вмести этого придумал, что у всех прилагательных есть степени сравнения. И тогда получаются довольно бредовые ситуации: "более двухвесельная", "более бесконечный", "более непостижимый", "более неизбежный". Правда, у нас многие что-то подобное говорят и даже не замечают... Говорят, например, "подустать". Или "отоваривать" -- если подумать, бред совершенный. Или "зарыбление". Или "довыполнение" -- как это можно? Уж или выполнить, или не выполнить... Я все это до абсурда довел и предложил слово "недододать". С глаголами такая же петрушка. В английском очень много неправильных глаголов, а у Оруэлла в новоязе вводится идея: чтобы люди не думали, надо все глаголы сделать правильными. А по-русски надо придумать что-то другое -- например, сделать все глаголы переходными. Для активной, наступательной страны это очень подходит. Вроде: "Пилот взмыл свой вертолет". Кстати, я недавно это прочел в газете. Только не "взмыл", а "взвил"... Кто-то взвил свой флаг. Это очень мусорное занятие, но если за газетами следить, то там Оруэлла всегда можно найти спокойно, потому что у нас каждый в неграмотности упражняется -- ввиду спешки или ввиду темноты. Например, самый большой самолет назвали "Антей". Это что значит -- чтобы взлететь, надо об землю грохнуться? В общем, при переводе надо было, не повторяя детали, создать образ такого же отвратительного языка. Новояз должен быть уродлив, это входит в задачу книжки. А местами он должен быть комичен. Комизм этих уродств Оруэлл очень хорошо понимал, когда глумился над коммунистическими заимствованиями в английском языке. У него в одной статье замечательный пример' есть: "Капиталистический спрут пропел свою лебединую песню". Но очень надо меру знать насчет комизма -- чтобы не получился фельетон. Потому что книжка ужасная на самом деле... Надо знать меру. Надо чувствовать ритм времени. Надо улавливать мотивчик, на котором держится энергия прозы. Надо понимать настроение сюжета. Этих "надо" -- бесчисленное множество, потому что жизнь предъявляет к современному человеку очень высокие требования. Так принято думать. А может, совсем наоборот? Может, как раз реальные требования жизни к человеку сильно занижены? Ведь можно, переводя прозу, никакого мотивчика не слышать и даже не догадываться о его существовании. И не жить год или больше с переводимым автором, а просто гнать строчки в пределах рабочего дня. А переводя фильмы, вообще обходиться запасом из сотни слов. Самое печальное, что разницу в результате заметят немногие... Люди, которым неважно, сколько человек оценят их усилия, -- считанные. И эти люди сами требуют от себя того уровня, который чаще всего не востребован обществом. Может, это от неумения происходит? В том смысле, что они просто не умеют по-другому? Татьяна Сотникова ________ Переводы и работы на orwell.pisem.net: ║ http://orwell.pisem.net -- 1984 - George Orwell Я считаю достаточно. О. Даг