Антон Верстаков. Karamazov-strip и рассказы про Пушкина --------------------------------------------------------------- © Copyright Антон Верстаков Email: verstakov@mail. ru Date: 29 Jan 2000 --------------------------------------------------------------- KARAMAZOV-STRIP - Я не совсем понимаю, Иван, что это такое? - улыбнулся все время молча слушавший Алеша, - прямо ли безбрежная фантазия, или какая-нибудь ошибка старика, какое-нибудь невозможное qui pro quo? - Прими хоть последнее, - рассмеялся Иван... Ф. М. Достоевский, "Братья Карамазовы", глава "Великий Инквизитор" ... Дело в том, что теперь стоял перед ним (Митей) этот "план", давешний, новый и уже верный план... ... Он полетел домой, умылся, причесался, вычистил платье, оделся и отправился к госпоже Хохлаковой. Увы, план его был тут... И главное, у него вдруг, как-то внезапно, явилась необыкновенная уверенность, что она ему не откажет... - Сегодня в ночь, и представьте себе..., - несвязно промямлила, как только Митя доложился и вошел в гостинную, г-жа Хохлакова, - И проч. и проч. - Кто? Я? Не уйду! - с жаром произнес Митя, мешковато усаживаясь на красный, багряный, с яростно-выгнутыми ножками, стул, а сам уже предчувствовал, предчувствовал, что, в конце концов его план не под замком, эта живая и развязная женщина не устояла перед искушением, да и тем более у нее есть отличная закруточная бумага, с царскими вензелями, и высыпала себе щепоточку другую. - Не излагайте, это второстепенность. А насчет помощи, я не первому вам, и что же, я указала ему на коннозаводство, и он теперь процветает. ТТТ... - Сударыня, - прервал Митя, - я представляю себе только то, что я в отчаяннешем положении и что если вы мне не поможете, то все провалится, и я провалюсь первый. Простите за тривиальность выражения, но я в жару, я в горячке... - Не излагайте, это второстепенность. А насчет помощи, я не первому вам, и что же, я указала ему на коннозаводство, и он теперь процветает. ТТТ... - Сударыня, сударыня! - в каком-то беспокойном предчувствии прервал опять Дмитрий Федорович, - я весьма и весьма... - ТТТ... - О, чтобы черт! - взревел вдруг Митя и изо всех сил ударил кулаком по столу. - А-ай! - закричала Хохлакова в испуге и отлетела в другой конец гостиной. - Глупо, глупо! - восклицал Митя, - и... как это все бесчестно! - прибавил он вдруг почему-то. У него страшно начала болеть голова. Г-жа Хохлакова замахала рукой на него. Она была в совершеннейшей невменяемости, полнейшей абстрагированности от бренности мира. Неожиданно Митя провалился в досчатое покрытие пола дома Г-жи Хохлаковой. По самый пояс, и сразу столь сильный физически человек... вдруг залился слезами, как малый ребенок. Всхлипывая, он шептал: - Говорю же я вам, если вы мне не поможете, то все провалится, и я первый. Вдруг шкаф, стоявший почти вплотную к окну, к тому углу, в который Г-жа Хохлакова вскорости крикнет, тоже провалился в пол, обнажив мутному взору Хохлаковой и того, кто был в этом загадочном углу, а также Мите, свой пыльный верх с какой-то детской игрушкой. - Ну помогите же мне! - всхлипнул Митя, все глубже погружаясь в пол. Кое-что все же могло дойти до ее выкуренного многими годами разума. Ей стало жалко Митю. Да и план действительно был его. Каким-то странным образом, невообъяснимым стечением обстоятельств до мозга Г-жы Хохлаковой дошло-таки желание несчастного. Она промямлила: - Счассс. Подождите же! - крикнула Г-жа Хохлакова кому-то в угол, вскочила и бросилась к своему великолепному бюро бесчиселенными ящичками и начала выдвигать их один за другим, что-то отыскивая и ужасно торопясь. "! - подумал, замирая, Митя, - и это сейчас, безо всяких бумаг, без акта... о, это по-джентельменски! Великолепная женщина, и если бы только не так разговорчива... " - Вот! - вскричала в радости Г-жа Хохлакова, возвращаясь к Мите, - вот что я искала! Это была вместительная, больших размеров шкатулка, до верху наполненная сухими сморщенными листиками. - Сударыня! - вскрикнул наконец Митя, складывая пред ней руки ладонями в бессильной мольбе, - вы меня заставите заплакать, сударыня, если будете откладывать то, что так великодушно... - И поплачьте, Дмитрий Федорович, поплачьте! это прекрасные чувства... вам предстоит такой путь! - Ну скручивайте же! Хохлакова трясущимися руками начала крутить бумагу с царскими вензелями, пытаясь не рассыпать по всему столу неподатливую травку. Тут Митя заметил - шкаф провалился в пол совсем - в углу вход в маленькую каморку. Смердяков лежал в... каморке без движения. По всегдашнему своему обыкновению приходил он в дом Г-жи Хохлаковой с гитаркой своей. После раскурки ложился за шкаф в проем стенной, устроенный там намеренно для таких, как он, званых, но тайных гостей, и наигрывал свои пошленькие песенки. Смердяков закутан был в простыню, что составляло вроде как бы ризы, и пел и махал чем-то над мертвою кошкой, как будто кадил. Все это потихоньку, в величайшей тайне. Наконец Митя получил, не без неудобств надо сказать - руку пришлось изрядно извернуть, чтобы достать до губ, так как локоть его уже был в полу, - желаемое и ожидаемое. И ВЕРНУЛОСЬ ВСЕ НА МЕСТА СВОИ... ца". Девочка подымается в гробе, садится и смотрит, улыбаясь, удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с которым она лежала в гробу. тайн того мира, из которого ты пришел? - спрашивает его мой старик и сам отвечает ему за него, - нет, не имеешь, чтобы ни прибавлять к тому, что уже было прежде сказано... и страшатся, - ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее... природы человеческой, но ты отверг единственное абсолютное знамя, которое предлагалось тебе, чтобы заставить всех преклониться пред тобою бесспорно... Митя открыл глаза. Хохлакова пищала что-то со шкафа, который тоже принял свое исходное положение и закрыл тем самым совершенно Смердякова с его пошлейшей гитаркой. Неприятно Мите сразу стало ощутить всю невообразимую обычным человеком духоту и темноту этой гостиной. Тяжелые гардины не пропускали света с улицы совершенно, а десятка два свечей капали и капали воском, Митя почти услышал это вязкое и теплое капанье. Ноздри его втянули воздух, полный запахов. Тоненькая нить свечного воска подмешалась и сюда... Воздух "лавром и лимоном" пахнет. Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь... и сам старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит... Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, н из которых еще светится, как огненная искорка, блеск. О, (о! ) он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких красовался пред народом, когда сжигали врагов римской веры, - нет, в эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и "священная" стража. Митя, оцепенев о ужаса, дар речи потерял на какое-то мгновенье. Великий инквизитор остановился спиной к шкафу, не обратив даже никакого внимания на Г-жу Хохлакову, все еще пищавшую, и вперил свой орлиный, да пожалуй даже, ястребиный взгляд в Митю. - Это ты? ты? - лепечет Митя, но, не получая ответа, быстро прибавляет: - Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. (Qui pro quo) - Зачем ты пришел нам мешать? - зловеще спросил старик. - Как же это? Я... - Митя замялся и не смог найти ответа (и как он говорить-то мог тоже загадка большая), - это не я, - по детски ответил-таки. - Знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это, или только подобие, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ... завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ты это? - Оооооо - Митя только и смог что открыть рот. Тут под правой рукой Великого Инквизитора возникло серое животное. - Ах! ТТТ... Какая прелесть! Валаамова ослица! - завизжала Г-жа. Валаамовою ослицей оказался лакей Смердяков. Человек еще молодой, всего лет двадцати четырех, он был страшно нелюдим и молчалив. Внезапно, ослица с глазами Смердякова зашевелила губами, раздался голос, наполнивший тесную гостиную срывающимися звуками: - Он именно ставит в заслугу себе и своим, что наконец-то они побороли свободу и сделали так для того, чтобы сделать людей счастливыми... Ослица говорила размеренно, будто читала молитву. - Я не понимаю, - прервал Митя ослицу, оглядываясь по сторонам, будто ища поддержки какого-то невидимого спасителя, который мог бы оказаться в этой именно комнате в этот страшный момент, - он иронизирует, смеется? Но ответа ему не было. Только ослица продолжала петь заупокойную: - И ты не свободен, ибо они побороли свободу настолько, что даже понять этого ты не можешь, потому что исходно, от плоти матери твоей рожденный, живешь несвободный. Несвободный, несвободный, несвободный. Комната начала раскачиваться, инквизитор разразился хохотом, и подошел к бездвижному внезапно Мите - Раздевайся! Митя сразу скинул с себя одежду, послушно, не взирая на Г-жу Хохлакову, заворожено глядящую на него голого, и встал, выпрямившись перед Великим Инквизитором. Он шептал нервно, даже истерично, но в который раз в своей жизни, при чем осознавал это: - Никогда больше, никогда больше, ни за что не притронусь... - Ом мелафефон бва кха ша! Начал читать заклинание инквизитор. - Раздевайся! - повторил он и продолжил, - Ом мелафефон бва кха ша! Ом мелафе... Разверзнулся пол под голыми и крепкими ногами Мити, и он провалился в него опять, как незадолго до этого. На этот раз по самый подбородок, так, что жидкий внезапно пол затек к нему под нижнюю губу. Ослица опять забубнила, а точнее, должно быть, заговорила вслух, так как начала не сначала фразы: - "... Ах тройка, птица тройка, кто тебя выдумал! " - и в гордом восторге прибавляет, что пред скачущею сломя голову тройкой почтительно сторонятся все народы... - Ом мелафефон бва кха ша! Митя почувствовал, как пол и дом исчезают, потому увидел это собственными глазами. Вместо дома перед Митей начала ткаться из досок и гардин гостиной темная проселочная дорога, перелесок, мерцающее белым заснеженное поле. В ноздри пахнул воздух свежий и холодноватый. На чистом небе сияли крупные звезды. Он ощутил холодный ночной ветер, услышал тихий вой вьюги, все нарастающий и нарастающий вместе с ветром. Услышал скрип станционного фонаря где-то слева... - ... Ибо, если в его тройку впрячь только его же героев, Собакевичей, Ноздревых и Чичиковых, то кого бы ни посадить ямщиком, ни до чего путного на таких конях не доедешь... - долетели до Мити во все нарастающем, непреодолимом шуме все ткущейся и ткущейся вьюги, слова ослицы. Последнее, что Митя увидел из гостиной Г-жи Хохлаковой, это собственно ее, визжащую от удовольствия и восторга. Митя почувствовал, как жидкий пол, затекший за нижнюю губу, превратился во нечто жесткое, соленое, гибкое и упругое. Потом эта веревка стала твердой и холодной. Внезапная тяжесть на спине чуть не свалила Митю с ног, но он устоял - почувствовал вдруг, как сила приливает к ногам. Звуки стали совсем реальными: скрип снега под ногами, лязг станционного фонаря - наконец-то Митя увидел его сам, висел он над какой-то дорожной захудалой станцией, - чей-то громкий сап, тяжелое дыхание, человеческие голоса где-то сзади, лай собак. Волнение удушливой волной перехватило Мите дыхание, волнение общее, будто уезжал куда-то очень далеко, будто в ссылку на всю жизнь. - Готовы лошади? - Да готовы, барин, готовы, да може не ехать нам? Вьюга-та слышь как воет? Лошадям дороги, боюсь, барин, не увидать, собьемся и пиши пропало! Голоса раздались совсем рядом, чуть ли не над ухом Мити. Он захотел обернуться, но не смог. Ужас начал окутывать его своими доспехами. - Ничего, ничего Андрей, пронесет нас, Бог даст, до Мокрого домчим. - Ээх! - раздосадовано плюнул ямщик, видимо, - помчали, залетные! Резкая боль разрезала Мите спину. Кровь хлынула в голову, ужас затмил все и он побежал... "А это только еще прежние кони, которым далеко до теперешних, у нас почище... " РАССКАЗЫ ПРО ПУШКИНА "В его детском мозгу боролись противоположные половинки. Одна брыкалась и кричала, брызгая слюной, что это бездарные слова, другая твердила и твердила с настойчивостью лектора, что это то, что нужно. "Это настоящий авангард," - думал один Пушкин. Другой хмыкал и кричал совершенно противоположное." Глава Первая. Пушкин и Сталь. Убийство Игната Порфирьевича. Adagio Rubato На втором году обучения Пушкина в лицее появился новый надзиратель. Он был пьяницей, но ум его был всегда трезв и весьма изощрен. Его звали Игнат Порфирьевич. Он был жесток и беспощаден. Игнат пришел в лицей зимой. Первый раз он увидел Пушкина на улице и поразился его умным глазам и красивой прическе. Молодой поэт был похож на любимого Игнатом певца из столичного кабака. На следующий день произошло следующее. Игнат Порфирьевич вошел в здание лицея и увидел Пушкина. Когда его извращенные, немного подведенные тушью глаза увидели снявшего тяжелую медвежью шубу юношу, руки Игната, с аккуратно подстриженными ногтями, нервно вздрогнули. Он влюбился. Игнат Порфирьевич, не снимая валенки и не отводя глаз от Пушкина, с нарастающим трепетом двинулся к прекраснокудрявому поэту. Надо сказать, что Пушкин был очень проворен, особенно, когда дело касалось раздевания. Переобувался он также крайне быстро, словно на нем были не огромные валенки, а простые соломенные лапти. Краем глаза Пушкин заметил надвигающуюся и пышущую жаром тушу Игната Порфирьевича, который даже не успел снять шубу на собачьем меху. Пушкин быстро стал уходить. На первом этаже лицея вытянулся во весь свой солдатский рост главный надзиратель, прозванный Сталью. Он нервно постукивал хлыстом по коленке, ожидая студентов в валенках. Каждую зиму, когда уставом лицея вводился запрет на ношение в помещении валенок, Сталь получал истинное удовольствие, наказывая нерадивых студентов соленой плетью. Как-то раз ему попался Кюхельбекер. После этого страшного вечера, проведенного под ритмичные удары хлыста, Кюхельбекер понял, что никогда не станет поэтом, тем более таким же великим, как Пушкин. Но когда Сталь увидел на другом конце коридора спешащего Пушкина, в нем что-то дрогнуло. Он испугался и спрятался в ближайшую аудиторию. Там он даже решил встать за штору, чтобы уж наверняка избежать столкновения с Пушкиным. Дело в том, что год назад Сталь задолжал поэту огромную сумму денег. Даже не то, чтобы задолжал, а просто-напросто украл ее. С тех пор Пушкин везде искал зловредного надзирателя, что когда найдет, то разорвет всю его одежду пополам, а потом... При воспоминании о "потом..." Сталь всегда вздрагивал и крестился. Пушкин шел по коридору. К нему присоединилась его возлюбленная последних двух недель Анна. Они вместе полетели по коридору на черных крыльях любви. На белых крыльях любви за ними летел Игнат Порфирьевич. Он уже не замечал окружающих, и постоянно натыкался на вредных и немытых студентов, наступал им на ноги, несмотря бил по шее, машинально вытирая руки о шубу. Он вспотел. Его толстые губы и нос в унисон что-то шептали, руки дирижировали невидимым оркестром, а живот подрагивал в предвкушении наслаждения. Игнат быстро догонял поэта. В душащем его экстазе он что-то ревел на весь коридор. Ушастая и уже промокшая меховая шапка Игната постоянно слезала на глаза, слюни текли по подбородку. Пушкин предательски запаниковал. Коридор предательски кончался, перед будущей жертвой оставалась только дверь аудитории. Он рванул ее на себя , вбежал в аудиторию и, оставив Анну снаружи, захлопнул. В аудитории было подозрительно тихо и пусто. Зашторенные окна раскрасили помещение в тревожные цвета. Это была маленькая аудитория, выхода из нее не было. Пушкин панически вдавился спиной в дверь и проклял все на свете. Он уже собрался отбиваться руками и, может быть, даже ногами. - Боже! Как же я не люблю педиков! - шептал поэт. Сзади послышались шаги, и в этот же момент дверь отбросила Пушкина, он повис животом на парте. Сзади на него повеяло спиртом и ароматом Игната Порфирьевича. Дверь предательски хлопнула... Волосы Пушкина уже начали белеть, когда Игнат начал снимать с себя пропотевшую шубу, ничто не смогло бы спасти Пушкина от срама. Но вдруг краем глаза он заметил отодвигающуюся штору. В воздухе просвистела плеть и обвила толстую шею возбужденного надзирателя. Тяжелая нога Стали, обутая в кирзачевый сапог, остановила свое движение в непристойном месте Игната. Обессиливший и очень обиженный Пушкин смотрел своими негритянскими глазами, полными крови и ненависти, на скорчившегося в углу Игната. Из-за его плеч смотрел благородными глазами Сталь: - И что теперь? - настороженно спросил Сталь. - Теперь? Я скажу тебе, что теперь. Сейчас я позову пару здоровенных нигеров, и они обработают этого урода кусачками и паяльной лампой. Ты слышишь меня, мистер?! - крикнул Пушкин на кивающего ему в судорогах Игната. - Нет. Я имею ввиду, что теперь будет со мной и тобой? Ведь я тебе должен. - Я тебе скажу, что будет теперь между мной и тобой. Теперь нет "тебя" и "меня". - Так значит мы в порядке? - Лично я далек от такого ощущения "быть в порядке". И еще две вещи: о том, что произошло, никому ни слова, никому. Это все остается между мной и тобой, и этим мистером Скоромертвым. Ты слышишь меня? - крикнул Пушкин Игнату, - И еще. Ты покинешь город прямо сейчас, и никогда больше не вернешься. Мои люди не будут тебя трогать. Сталь кивнул. Идучи по коридору, Сталь поднял с пола потерянную шапку Игната. На улице было очень холодно, а ему давно нужна была теплая шапка. Когда он сел в бричку, его медленная и нерешительная любовница начала расспрашивать о произошедшем: - Чья эта шапка? - Это не шапка, это вертолет. Садись быстрее, брось все, нам надо скорее уезжать. - Чей это вертолет? - Игната Порфирьевича. - А кто это, Игнат Порфирьевич? - Игнатик умер , бэйби, Игнатик трупик, бэйби. Карета унеслась в заснеженную даль российского города. Так Пушкин вышел победителем из очередной сложной ситуации. Глава Вторая. Пушкин и Скептик. НЕТ. Allegro Graciozo Пушкин очень любил Гомера. Он часто подходил к библиотекарше и просил , и просил , и просил дать ему книжку, но злобная и потная тетка говорила, что ему еще рано. А еще Пушкин очень любил свои рассказы и стихи, только никому не говорил об этом, а в особенности злобной и потной библиотекарше. И еще он не говорил об этом Лектору по античной литературе. Однажды, когда лектор самозабвенно выводил тошнотные узоры слов своей лекции про "Илиаду", а Пушкин выводил новую надпись на сухой деревянной поверхности парты, в дверях аудитории (самой большой аудитории лицея) появился Скептик. Пушкин почти закончил одно из своих ранних стихотворений: "О боже как болит в кавычках многоточие...". Стихотворение было прервано появлением Скептика. Скептик недобро посмотрел на Лектора и, тихо усмехаясь, прошел в дальний угол аудитории. Скептик очень не любил Пушкина - вот такая он был сволочь - но и Скептика многие не любили. Скептик всегда садился подальше от поэта. Когда он сел на свое сухое деревянное место, он потер руки, предвкушая наслаждение от произнесения вслух слова "НЕТ". Он испытывал почти физический ( ну уж моральный точно) оргазм от произнесения этого слова. Особенно он любил произносить эти три буквы на тошнотной лекции профессора Лектора, а еще более в присутствии Пушкина. Молодой поэт закончил еще одну историческую фразу: "И на обломках деканата напишут наши имена..." - и посмотрел на Скептика. Пушкин давно знал его. Еще в раннем детстве Пушкин любил стрелять по Скептику из египетской рогатки. Эту рогатку использовали для охоты на людей, но юный Пушкин украл ее со стены гостиной, и больше рогатку не использовали для столь бесчеловечной охоты. Когда снаряд попадал в Скептика, тот смешно вздрагивал и грозил пальцем, потом нюхал его и засовывал обратно. Да!... Пушкин ненавидел Скептика. Он всегда мечтал перегрызть Скептику глотку, а особенно на лекции по античной литературе. Пушкин долго ждал подходящего момента и уже чувствовал, что именно на этой лекции ему повезет и неотвратимое произойдет. Оставалось только одно слово Скептика "НЕТ". Скептик не спешил. Сначала ему надо было вытереть палец о тетрадь (задний лист ее уже стал коричневым), потом раздавить муху, которая уже давно сидела на краю стола, потом, зверски наморщив бородавку, торчащую из его кривого носа, надо было написать в титульном листе название темы лекции. Скептик повернулся, чтобы списать название и тут увидел в соседней тетради слово "ГОМЕР". У Скептика невольно вырвалось невольное тихое " нет". Пушкин только этого и ждал. Он отбросил перо, так и не окончив третью великую фразу о Спартаке и Чемпионе. Пушкин, наш великий талант и поэт, вскочил на стол, поскользнулся на разлитых его соседом чернилах, раскинул руки и побежал. Бег его был прекрасен. Пока Лектор успел прочитать три слова: "Гомер не только...", Пушкин преодолел дистанцию во всю ширину аудитории. По пути к Скептику Пушкин задел ногой по носу Кюхельбекера, оторвал косу девице Рейнской, потерял ключ от комода, высморкался на голову надзирателю богоугодных заведений (укол Гоголю), сломал ножку одного из столов и крикнул: "ДУРАЧОК" в лицо одному из своих друзей. В это время Скептик уже достал огромный тесак, который был специально припасен для такого случая. Но только он положил его, чтобы достать второй, которым его мама рубила говядину, как Пушкин уже был тут как тут. Молодой гений схватил тесак и со всего размаху всадил его в толстую и потную шею Скептика, шея громко хрустнула. На хруст Лектор поднял умную голову. Как раз в этот момент тело Скептика и объятый судорогами наслаждения Пушкин исчезли под партой. Стало совсем тихо. Так тихо бывает только морозным ранним утром на мясобойне. Лектор обвел аудиторию глазами и закончил фразу: "Гомер не только великий писатель, но и великолепный греческий поэт..." Потом подумал о сказанном и добавил: "Кто-то сказал "НЕТ", я возражу ему...". И Лектор продолжил свои словесные извращения. Из-за его слов не было слышно , как хрустнули кости рук и ног Скептика. За внешне безмолвной партой Скептик лишался своих внутренностей, когда по коридору лицея прошел надзиратель со звонком в руках. Лекция закончилась. Все вышли из аудитории. Некоторые, а в особенности, обиженный Кюхельбекер, оглядывались на подрагивающую руку Скептика, вывалившуюся из-под парты. Наступила полная тишина, нарушаемая только тихим постукиванием, похожим на звук разрубаемой свинины. Скоро постукивание прекратилось и из-под парты медленно вылез счастливый Пушкин. "Остановись мгновение..." - прошептал он, мечтательно глядя на люстру. Пушкин вытер свои руки о предпоследнюю страничку тетради Скептика и, улыбаясь неизвестно чему, пошел к выходу. Так мечта Пушкина обрела реальность. Он опять стал победителем. Глава Третья. О первом лит.опыте Пушкина. Largetto Пушкин проснулся рано утром. На дворе раскинула свои снега зима, за окном его деревенского помещичьего дома все белело и выло вьюгами. Пушкину было десять лет. Пробуждение будущего великого всего нашего поэта воспел в одном из своих исследований И.Гончаров: Какой он хорошенький, красненький, полный! Щечки такие кругленькие, что иной шалун надуется нарочно, а такой рожи не состроит. Няня ждет его пробуждения. Она начинает натягивать ему чулочки; он не дается, шалит, болтает ногами; няня ловит его и оба хохочут. Наконец ей удалось поднять его на ноги; она умывает его, причесывает головку и ведет к матери... ...Мать осыпала его страстными поцелуями, потом осмотрела его, не мутны ли глазки, спросила, не болит ли что-нибудь, расспросила няньку, покойно ли он спал, не просыпался ли ночью, не метался ли во сне, не было ли у него жару? ...После этого начиналось кормление его булочками, сухариками, сливочками. Мама Пушкина всегда хотела, чтобы ее сын стал гениальным писателем. Сама она не была чужда литературе, но ее любовные геройские романы никто не читал, потому что в семье Пушкина по отцовской линии все были аристократами и очень образованными людьми. Иногда отец, взяв в руки очередное чтиво его жены, открывал его, читал первые слова, потом плевал в книгу (этого будущий поэт никогда не мог понять) и бросал ее на деревянный пол. Потом он страшно кричал: - ЗАХАРР!!!! (одно время в доме был такой слуга) и приказывал старику растопить печку этим романом. Мать Пушкина долго смотрела в огонь, обиженно скуксившись, и повторяла в отчаянии: - Рукописи не горят, рукописи не горят... В этот радостный зимний день, когда Пушкину исполнилось десять лет, он впервые понял, что писать можно и на бумаге. Он с удивлением жирафа, смотрящего на курицу, оглядел желтоватый лист бумаги. Пушкин даже провел по нему пальцем. Первые слова, которые писатель начертал на этой белой равнине человеческого разума были: "Мороз крепчал..." Это было начало. Из гостиной его позвала мама. Он спрыгнул со стула и побежал, весело размахивая руками , в гостиную. Через пять минут он вернулся с щеками полными орехов и довольный залез обратно на стул. Перо смачно капнуло на белый лист, заляпав до неузнаваемости первые два великих слова. Пушкин промокнул кляксу и написал еще раз: "Мороз крепчал...". В его детском мозгу боролись противоположные половинки. Одна брыкалась и кричала, брызгая слюной, что это бездарные слова, другая твердила и твердила с настойчивостью лектора, что это то, что нужно. "Это настоящий авангард," - думал один Пушкин. Другой на это только хмыкал. Внезапно в окно ударил снежок: на улице игрались дети. Среди них были друзья маленького Пушкина: маленький толстый Дельвиг и тонкий розовый Кюхельбекер. Пушкин сразу решил поиграть с ними. Этот эпизод из жизни гения живописал Гончаров: ...Прыг с крыльца на двор, оттуда за ворота, захватил в обе руки по кому снега и мчится к куче мальчишек. Свежий ветер так и режет его лицо, за уши щиплет мороз, в рот и горло пахнуло холодом, а грудь охватило радостью - он мчится, откуда ноги взялись, сам визжит и хохочет. Кучерявый и мокрый от восторга маленький Пушкин игрался в снегу, пока обедать не позвали. После обеда будущий поэт опять самозабвенно сел к столу и взялся за перо красными и горячими от супной ложки пальцами. Отец, пока Пушкина не было дома, зачеркнул вторую попытку начать повесть. "А! " - смекнула вторая половинка писателя, - "Конечно! Они не понимают новых веяний - одно слово, взрослые." Самодовольно усмехнувшись, десятилетний творец решительно вывел: "Мороз крепчал еще раз. Он подозрительно посмотрел на надпись и добавил побольше завитушек для загадочности. Пушкин уже предвкушая третье, четвертое и даже пятое слово (ведь он был гений), обмакнул перо в твердую чернильницу. Неуклюжая капля соскользнула с пера на аккуратно завитые два слова. Пушкин уже нервничал. Он промокнул их и быстро написал еще раз. Потом опять макнул перо, но, о боже!, чернила предательски кончились. Тут в гостиной послышался шум. Это мама толстого Дельвига привела своего сына с отмороженным ухом. Мама Дельвига обвинила во всем Пушкина, но гений так повернул дело, что во всем оказался виноват друг и через пять минут покрасневшая от стыда мать Дельвига схватила своего несчастного сына за ухо и вышла из дома Пушкиных, извиняясь, кланяясь, шаркая стеснительно ножкой. Дельвиг первый тогда раз осознал, что никогда не будет таким же великим писателем, как Пушкин. А свою первую повесть Пушкин не продолжил. Так и остался на столе этот исчерканный и закапанный лист, а Пушкин пошел кататься на санях. Минут через пять в комнату вошел папа. Он увидел грязный листок с четырьмя парами : "Мороз крепчал..." и закричал на весь дом: -ЗАХАРР!!!